гудок

и вздувается, как мышца сердца, снег,
улетают души в сторону юга,
передо мной хохочет человек,
а подо мной грохочет громче, громче, громче остального вьюга.
их лица заливало пламя солнца,
через минуту ветер перенёс тела.
их лица заливало пламя солнца,
и в тот же день их уже грызли до костей,
и пока сердце-рудимент зачем-то бьётся,
в ответ его безжалостно избей.
сверкает, пока я мою руки мылом, лампа.
как будто можно грязь заставить обмануть,
сиять. их лица заливало пламя солнца,
такое, что не осветит теперь мой путь.
вода текла обратно в землю, в лёд,
сидели с ней под звоном легендарным на скамейке в парке,
смотрели, как вода течёт, течёт, течёт.
как изменяется, как стало небо ярким.
мы все черны, не оттереть, нас всех - долой.
как можно жить с подобной злостной шуткой,
которая становится тобой,
и с тысячами тонн вместо желудка?
передо мною плачет человек,
и изгибается в софистике, теряя всё накопленное разом.
наш новенький герой не двинет век;
стыдливо пережмёт пульс - он наказан.

весна. сирень цветёт уже,
их лица также заливает пламя солнца,
речь оборвётся, оборвётся в скулеже,
и больше нас двоих толпы не наберётся.
в мой дом врываются цвета, в которые
я верить с февраля теряю право.
инопланетные. цугцванг. рассудок потерять мне должно,
если быть честной, если мыслить здраво.
их лица заливало пламя солнца - я молчу.
их лица заливало пламя солнца -
я каждому кричала б палачу,
если бы голос в плотность тела не упёрся:
в движении безвинны и открыты,
они не знали, что им надо выживать.
я также перестала быть. забыть и каждый день
только прощения теперь вымаливать печать.
ведь лица наши скрыты под крылом огромным,
и не сверкать в ближайшее сто лет воде,
а нам с тобою - не любить, и с новым звоном
купается машина в животе.