Январь

1. ЯНВАРЬ

На Рождество
выходя из запоя,
лечиться снегом,
будто бы аспирином,
из своего
садика в комарином
углу мироздания:
ладонью-ковчегом
ко рту поднести и - ох!
Миг ожидания...
Сегодня в «Сельпо» я
ни ногой!
Постою нагой,
досчитаю до 144.

Впереди целый год
для правок
в тетрадках малявок,
в жизни, а небосвод
будто бы крона сада,
облака
в проблесках солнца,
как линзы, выпуклы,
с волнением и в азарте
марафонца
голым стою на старте,
но ведь пока
в школу не надо -
каникулы!


2. ТРЯСОГУЗКИ

Их и правда здесь много...
И вовсе мы не село!
Город - мэрия,  дорога,
валяльный завод,
достопримечательность -
девушка и весло,
местный народ
отличает мечтательность.

Мечтаем о газификации,
о новом федеральном законе
об индексации дотаций, и
об айфоне,
нередко еще звучащи
мечты про жратву,
но чаще -
уехать отсюда в Москву.

А я из Москвы сбежал,
прихватив капитал,
прибился к тихому бережку,
где домик, садик и прудик,
и местных учу ребят
лит-ре и русскому языку,
меня здесь любят и чтят -
я чудик.


3. НОВЕНЬКАЯ

Перед первым в четверти уроком
в коридоре мигрант-ровесник,
хромая, подходит боком:
«Вы ведь словесник?»

Выговорил и как будто сам
удивлен, что запомнил слово.
Улыбаюсь ему: «Салам!»
Улыбается мне: «Здорово!»

Виделись до этого много раз,
но лично с ним не знакомы,
он тут такой один у нас -
лесоруб, переломы...

Строит ферму и дом,
недалеко от меня, в Cлободке,
и судится с превеликим трудом
с городом за четыре сотки.

«Я перевез сюда свою дочь,
будет учиться здесь постоянно,
только с русским бы ей помочь.
Подойди, Равшана!»

И вдруг настоящее божество,
без гиперболы совершенная,
появляется из ничего,
словно Вселенная.

Сердце в груди фасолькой
в жестянке пустой - клацать!
Спрашиваю: «Ей сколько?»
«Двенадцать...»


4. ПЕРВОЕ ПРИЧАСТИЕ

Идем, как всегда,
впереди программы,
мне нравится некоторая чехарда,
урок мой окрошка,
гремучее зелье, смесь -
синтаксис, орфограммы,
фольклора немножко,
этимологии самообман:
язык ведь дан
нам в полноте своей сразу весь.

Вот и сейчас зашел разговор
про причастия,
их разновидности, падежи -
сыплю примерами, как жонглёр,
требую от класса участия,
и вдруг подхожу к Равшане,
говорю на грани
шепота: «Встань. Скажи,
понимаешь мой рассказ?»
«Понимать!» – и впокатуху класс.

«Сделай причастие из «понимать»
и получишь пять».
Смотрит с виноватой мольбой,
стоит, как в чаду,
нелепая кукарача:
«Понимающий...» – чуть не плача.
«Молодец! Усваиваешь науку!
У нас все получится с тобой!» -
и преспокойно руку
ей на плечо кладу.


5. OPIUM TEA

В высушенных стебельках
есть что-то готическое у мака,
кощеевское – корона
на черепе, будто бы циферблат
жизни и смерти, света и мрака.
Гробик бутона,
как погремушка, звучит в руках -
семена дребезжат.

Измельчаю в каменной ступке
двенадцать – и для забвенья,
и просто ради уступки
магии чисел, грею на плитке воду,
не доводя до кипенья,
подмигиваю себе-цветоводу
и - в термос две кружки, мак,
уксуса чуть и пусть потомится так.

Через час достаю из шкафа
варенье и мед,
раскуриваю кальян,
наливаю в кружку горячего стафа,
укладываюсь на диван -
и вперед, вперед
бражником порхать в животе
у мироздания в бархатной темноте.

Знаю, знаю, куда меня пряный дым
занесет в итоге,
в чей дом я с ним
просочусь, обнаружив щелку, -
там пока не в курсе, а я уже,
взяв свой курс, в дороге,
чтобы сладкой маленькой госпоже
вскользь поправить челку.

Вижу, вижу и грусть я ее, и смех,
в трансе плоть свою упраздня,
проникаю исподтишка к ней всех
технологий суммой -
по волнам, по воздуху, по лучу,
по кротовым норам, и ей шепчу
прямо в ушко: «Думай,
думай, солнышко, про меня!»


6. ЛЫЖНЯ

Зовут «айда! айда!»
тетрадные линии -
лыжня, провода
над головой, полынные
чертики на полях,
солнечной слюдой
ослепление:
здоровый и молодой
летишь
сквозь тишь,
умещая стремление
в двух колеях.
И – ах, ха-хах,
вдруг понять, как сон,
ловко и четко
с горки несясь,
что все круче уклон
и все теснее связь -
Слободка!
Торможу с поворотом,
как перед табу,
стою идиотом,
приложена ко лбу
заиндевелая рукавица -
что-то случится.


7. ДИКТАНТ

«Мимо смотришь, как будто
и не зависишь, видишь ли, от того,
кто уже не дышит почти, а сам
ненавидит,  что стелется по следам
за тобой...» – вершу баловство
из исключений, не зная маршрута.

Поглядываю на Равшану:
«Держишь, вертишь...» – уже в канкан
глагольный вошел
и вдруг – линейкой об стол:
«...но полюбишь!» – захлопнул капкан
и завершил осанну.

А у зазнобы моей ни йоты
движений в лице - как рысь,
к парте прильнула в последнем ряду,
ловлю момент, разглядываю ее, жду:
«Юдин, ко мне повернись,
Лукин, собери работы!»
 
Линейку-хлыстик
согнул:
«Три-два-один...» - звонок!
Взлетают, чуть не снося меня с ног,
уносят из класса гул,
а я отыскиваю заветный листик.

Черт! Какому это отправить филфаку?
Протянулась в каждой строке
ветка вьюна...
Вижу лишь письмена
на абракадабрском языке,
каляку-маляку.


8. ДОРОГА В СЛОБОДКУ

Скачет «козлик», мой УАЗ,
по колдобинам и ямам
в жизнелюбии упрямом,
звякнул под капотом хламом -
расхохочется сейчас.

Поле, мост над речкой, лес,
снег на елках синий-синий
(а в салоне пахнет дыней),
в небе крест авиалиний -
край обыденных чудес!

Шьет сердечко втихаря
из дорожного суконца,
из искрящегося солнца
страх веселый, страх до донца
мочевого пузыря.


9. НА ФЕРМЕ

Живут впятером в бытовке
типа «вагончик» – Равшана,
два маленьких мальчугана
и лесоруб с женой;
видимо, чтоб не пускать молву
о внутренней обстановке,
мне говорит смурной,
встречая меня у грунтовки:
«В дом не зову...»

Как извиняясь, кивнул
на ленту фундамента: «Строю...»
И захромал, сутул,
неказист по крою,
но кряжест, жилист и хваток,
суров – от скул
до подбородка морщины:
словно бы отпечаток
какой-то старой кручины.

За мигрантом
два пса на спуске
с цепи, точь-в-точь
как челядь.
Вынимаю листок с диктантом
сладенькой пуськи:
«Ваша дочь
не знает ни буквы по-русски.
Что будем делать?»

«Вы же учитель? Учите!»
«Тут репетитор нужен,
тут дни и дни...»
В антраците
глаз мелькнули хитренькие огни:
«Что у вас обычно на ужин?...»
И мановеньем клешни
под навесы фермы меня зовет -
кроликовод!

«Я ведь сужусь за те
соточки до дороги,
я тут, как на острове, и ваш УАЗ
у меня на пороге
по суду в городской черте -
все деньги на суд и трачу!»
«Есть там связи...» – в финте
закидываю удочку на удачу.
Улыбается, будто в тот раз.


10. ПРОКУРОР ТРЯСОГУЗОК

«Филатов, оп-ля! -
кричу с порога, -
лови кроля!
И через плечо!
И боковыми!»
«Хватит кидаться ими!
Откуда так много?»
«Еще!»

«Ух!
Чуть не убил,
дебил!»
«Звери!»
И вдруг притух:
«Че-как? Принес?» -
как тогда в универе.
«Не вопрос!»

Бандеролька -
из рук в руки.
«Тут сколько?»
«На неделю
хватит тебе от скуки!»
«Как пойдет!» -
потянулся к портфелю.
«К судье же есть ход?..»


11. ВИНОГРАДНЫЕ УЛИТКИ

Улитки спят
по ящикам навалом
в подвальчике без счета,
втянув до пят
почти инопланетные, чужие,
как в Голливуде, лица
в свои скафандры, - за забралом
чуть живы.
Неужто им там что-то
снится?

Беру на ужин
двенадцать дюжин -
крольчатина в печи,
а на гарнир рагу
из вяленой бескостной алычи,
кореньев и улиток.
Скорее  к очагу,
и – в кипяток их поголовно,
чтоб все раскрылись, словно
свиток.

За лето в парнике
откормлены на дерти,
они негаданно среди зимы
в бурлящем кипятке
разбужены в гарнир...
Не так ли мы
из  грез о райском саде
вдруг - в мир
на миг один всего лишь ради
смерти?


12. СОПЕРНИК

Большая перемена,
в учительской окно,
внизу же неизменно
учеников полно:
там ледяная горка,
там снежный бастион-
отдернутая шторка
и мой полунаклон.

А вот же и Равшана
в ушанке и пальто,
стоит одна, незвана,
не подойдет никто,
но вдруг без предпосылок
крученый и тугой
летит в ее затылок
снежок – один, другой!

Кто?! Юдин. И с разбегу,
обняв ее, в сугроб
ныряет с ней, по снегу
плывут... Рукой подгреб!
Пылаю от "дельфинов" -
ну что ж, держись, балбес,
мой маленький Мартынов,
мой маленький Дантес!