Girls aloud

МОНОЛОГ ДЕВУШЕК.

Сцена ещё пуста, но я уже чувствую этот знакомый ток в воздухе — лёгкое дрожание где-то под кожей. Мы стоим за кулисами впятером, каждая в своём ярком платье, каждая по‑своему красивая, но вместе — как единое целое. Молния по спине: «Ещё чуть-чуть — и свет ударит в глаза, а зал взорвётся криками».

Я смотрю на девчонок. Как на подбор — стройные, ухоженные, сияющие. Мы знаем, что сейчас выйдем туда, где нас ждут. Где у каждой — свой фанат с плакатом, своё чьё‑то любимое лицо. Я ловлю своё отражение в чёрном глянце монитора: макияж безупречен, улыбка отрепетирована, но в глазах всё равно живёт что-то своё, человеческое. Там — не только артистка, но и девчонка, которая когда-то пела перед зеркалом с расчёской вместо микрофона.

На нас смотрят как на глянцевую картинку: яркие платья, длинные ноги в туфлях и босоножках на тонких ремешках, блеск, свет, лакированные образы. Но под этим — труд. Часы репетиций, мозоли от каблуков, боль в спине после длительного танца. И всё же, когда выходишь на сцену, это всё куда-то отступает: остаётся только музыка и зал.

Я поправляю на ухе наушник — в нём уже идёт клик, подготовка. Я слышу свой голос в тестовом «раз-два», слышу дыхание девчонок, знакомые интонации. Наши головы украшены микрофонами, будто маленькими серьгами будущего, провода и блоки питания спрятаны под платьями — так, чтобы зритель видел только сказку, а не технику. Но мы-то знаем, как многое зависит от этих маленьких устройств: один сбой — и целый номер под угрозой.

Техники уже перепроверили всё десять раз: звук, частоты, подключение. Но всё равно, перед выступлением я всегда делаю свой маленький ритуал — касаюсь пальцами микрофона на щеке, словно убеждаясь: «Ты со мной? Не подведёшь?» И он пока ни разу не подводил.

Я знаю, что когда мы выходим, зал смотрит на нас заворожённо. Кто-то видит в нас идеал красоты — гладкие ноги, тонкие талии, переливы ткани под светом софитов. Кто-то слышит только хиты, под которые можно кричать и танцевать. Но для меня каждая песня — маленькая история, которую мы рассказываем вместе. И пусть её слова уже звучали тысячи раз, для кого-то в зале сегодня это будет «в первый».

Иногда, когда мы берём особенно высокую ноту, я чувствую, как она буквально проходит по позвоночнику и летит куда-то над головами людей, под купол. В такие моменты время замедляется: я слышу наш общий гармонический расклад — кто берёт верх, кто нижнюю партию, как всё складывается в этот хрустальный аккорд. Голоса девочек звучат рядом — как кристаллы, по-своему острые и прозрачные. Мы так долго шлифовали эти партии, чтобы всё было идеально, но на сцене главное — не идеальность, а живое чувство.

Я знаю: нас называют поп-артистками, говорят про славу, про внимание, про «красивые фигурки на экране». Но внутри этого блеска есть простое — мы любим петь. Любим этот момент, когда первый бит вступает, свет вспыхивает, и зал встаёт. Когда ты делаешь шаг вперёд, поднимаешь руку, и несколько тысяч человек отвечают тебе криком. Это не просто внимание — это обмен энергией, как будто на мгновение вы с ними дышите одним ритмом.

Я выхожу на сцену, и улыбка сама ложится на лицо — уже не отрепетированная, а настоящая. Я чувствую, как платье касается кожи, как каблук уверенно встаёт на пол сцены, как в наушниках звучит наш общий мир — музыка, мы, дыхание.

Мы танцуем. Мы поём. Мы зажигаем этой пикантной песней не только зал, но и себя. И в самой середине припева, когда ноты льются легко и высоко, а голоса переплетаются, как тонкие хрустальные бокалы, я вдруг понимаю: вот он, момент, ради которого всё.

Ради которого стоило пережить все сомнения, критику, усталость. Ради которого стоит снова и снова надевать эти каблуки, эти платья, эти микрофоны. Потому что там, в свете прожектора, я не просто «одна из». Я — часть чего-то большого, яркого, живого. Я — голос в общем аккорде.

И пока нас слушают, пока чьи-то глаза в зале светятся, глядя на нас, я знаю: всё это — не зря.

Сергей Сырчин   04.12.2025 16:09   Заявить о нарушении

«GIRLS ALOUD. Перед выходом»
Действующие лица:

РЕЖИССЁР — следит за номером, требовательный.
ТЕХНИК — звукотехник, отвечает за микрофоны и мониторы.
ДЕВУШКИ — несколько поп‑артисток (можно дать им имена: Лена, Маша, Катя, Дина и т.п.).
Место: Закулисье, перед большим поп‑шоу.

За кулисами было светло почти так же, как на сцене: длинные ряды ламп над гримёрными столиками, блёстки на платьях переливались даже под обычными диодными светильниками. Девчонки сидели и стояли вокруг зеркал — каждая в своём ярком наряде, но вместе они выглядели как собранная мозаика.

Платья — короткие, эффектные, у кого‑то блестящие, у кого‑то атласные, у кого‑то слегка прозрачные. Ноги — ровные, гладкие, в туфлях на каблуках или босоножках с тонкими ремешками. У всех — ухоженные, «сцены‑достойные» лица: тон, румяна, стрелки, сияющие губы. Из зеркал на них смотрели улыбающиеся, уверенные поп‑артистки, которым предстояло ещё раз доказать, что они заслужили свой шум.

В дверь тихо постучали.

— Девочки, готовность по звуку через пять минут, — показался в проёме техник с пучком гарнитур в руках. — Начнём по очереди. Кто у меня первая сегодня?

— Я, давай, — Лена поднялась со стула, проводя ладонью по волосам. У неё было ярко‑красное платье и открытые плечи.

— Иди сюда, королева, — усмехнулся техник.

Он положил остальные гарнитуры на стол и взял одну — аккуратную, телесного цвета, с тонкой дужкой и маленьким микрофоном.

— Украшения из ушей сняла? — уточнил он.

— Конечно, — Лена показала чистые мочки. — Ты же меня уже дрессировал.

— Молодец, дрессированная, — хмыкнул он. — Повернись левым боком.

Он надел гарнитуру: дужка за ухо, микрофон к уголку рта. В волосах дужка почти терялась, микрофон аккуратно лег у линии губ.

— Не близко, не далеко, — пробормотал он, прищурившись. — Челюсть свободно двигается? Попробуй что‑нибудь сказать.

Лена улыбнулась своему отражению и произнесла:

— Раз-два-три, раз-два-три, я сегодня лучше всех.

— По технике — спорить не буду, — усмехнулся техник. — Сейчас посмотрим по звуку.

Он прикрепил поясной передатчик к её поясу, протянул провод под платьем к гарнитуре.

— Передатчик — здесь, шнур под платьем, не дёргай. Если что-то потянет — лучше позови. Включаю, — он щёлкнул тумблер. — Канал один — твой. Следующая кто?

— Я, — поднялась Маша, поправляя блестящее синее мини-платье.

— С тобой то же самое: серьги сняла — молодец, — техник привычными движениями ставил гарнитуру и ей, и Кате, и Дине. — Девочки, помните: руками гарнитуру не трогаем, волосами её не закидываем, в ухо ничего не просовываем, кроме мониторов. Всё остальное — ваше дело.

К ним зашёл режиссёр, листая планшет с планом шоу.

— Так, мои хрустальные бокалы, — сказал он, оглядывая их. — Очень красиво. Но давайте я вам напомню одну вещь: это не конкурс красоты, это номер.

— Мы готовы, — ответила Дина. — Мы всегда готовы.

— Готовы — это когда не только красиво, но и слышно, — режиссёр кивнул технику. — Что там по головам?

— Всё ставлю, — отозвался техник. — Гарнитуры на местах, передатчики живы, сейчас проверим каналы и мониторы.

Он поднял маленький пульт‑тест, надел наушники, включил канал.

— Так, Лена, скажи ещё раз что‑то. Не «раз-два», а как будто ты уже в песне.

Лена легко развернулась лицом к условному залу и произнесла, уже в образе:

— Привет, любимые! Мы так соскучились, что сегодня готовы петь до утра!

Техник кивнул, глядя на уровни.

— Голос хороший, верх не свистит, низ не гудит. Канал один ок. Маша, твой — второй.

— Я люблю, когда меня слышно, — сказала Маша в микрофон, слегка смеясь. — Ещё больше люблю, когда подпевают.

— Подпевать будут, — уверенно бросил режиссёр. — Но для этого вы должны друг друга слышать.

(к технику)
— Мониторы им что дают?

— В ухе у каждой: — бит по центру, их общий вокал лёгким слоем и собственный голос чуть громче, чтобы не терять высоту, — отчитался техник. — Проверим по одной.

Он дал каждой по очереди фразу: кому–то спеть маленький фрагмент гармонии, кому–то сделать высокую ноту.

— Важно, — вставил режиссёр, — чтобы в ухе не было каши. Если вам слишком шумно — говорите сейчас, а не в середине второго куплета. Поняли?

— Поняли, — откликнулись почти хором.

Он подошёл ближе, смягчив голос.

— Смотрите. Сегодня у нас сложная раскладка: у каждой свои партии, кто‑то берёт верх, кто‑то поддерживает низ, кто‑то поёт мелизмами. Если одна начнёт орать поверх всех, остальная гармония рухнет.

(строже)
— Красивые ноги и платья — это всё замечательно. Но если вы не попадёте в свои ноты — будет красивая катастрофа.

— Мы же не первый день вместе, — усмехнулась Катя. — Я уже знаю, где мне нельзя вылезать вперёд, как бы ни хотелось.

— А я знаю, где могу, — добавила Дина с лукавой улыбкой.

— Вот, — режиссёр кивнул. — Главное — знать и контролировать.

(к технику)
— Давай ансамбль разок, без музыки.

— Девочки, а капелла, по одной строчке вашего припева, — сказал техник.

Они переглянулись и почти автоматически заняли позицию: как будто вышли на сцену. Лена начала мягко, с середины мелодии, Маша подхватила чуть выше, Катя и Дина вписались в гармонию. В узком пространстве гримёрки их голоса зазвучали как настоящий аккорд — прозрачный и сильный.

Техник слушал в наушниках и кивал.

— Хорошо, — сказал он. — Никаких провалов, по частотам всё выровнено. Только, Лена, чуть меньше воздуха на конце фраз, а то микрофон это любит слишком сильно.

— Поняла, — кивнула она.

Режиссёр сделал пару пометок в планшете.

— Окей, — сказал он. — По звуку мне спокойно. Осталось напомнить вам: улыбаемся не только глазами.

(кинул взгляд на их лица)
— Хотя с этим у вас проблем нет.

— Мы вообще без проблем, — заметила Маша.

— Скажешь это после блокбастера из трёх песен подряд, — отозвался он. — Ладно, пять минут до выхода. Подготовили головы, ноги — приготовьте головы мозговые. На сцене — не просто «красивые девочки», а профессиональный вокальный коллектив, ясно?

— Ясно, босс, — почти синхронно ответили они.

Техник ещё раз окинул их взглядом.

— Ещё момент, — сказал он. — G‑образные стойки сегодня мы не используем, всё — на головах. Значит, руки свободны, можете хоть в потолок, хоть к залу тянуть. Но помните: каждое ваше «ха» и «ух» тоже в микрофоне. Если будете ржать на бридже — весь зал это услышит.

— Значит, будем ржать гармонично, — пошутила Дина.

Они засмеялись — и даже этот смех прозвучал, как маленький хор.

Где‑то за стеной заиграла вступительная фонограмма, свет за кулисами изменился — стало темнее, чтобы ярче рвануло на сцене.

Режиссёр посмотрел на каждую из них по очереди.

— Всё, мои Girls Aloud, — сказал он. — Время напоминать залу, почему вы здесь главные.

Они выстроились в линию перед выходом, каждая чуть поправила своё платье, свои волосы, свою гарнитуру. В наушниках у каждой зашумел предконцертный гул — микс бита, их голосов и далёкого, растущего рева толпы.

— Поехали, — сказала Лена, и они шагнули вперёд.

У каждой уста были «заблокированы» маленькими микрофонами, под платьями скрывались шнуры и передатчики, на ушах сидели наушники. Люди в зале увидят только блеск, ноги, улыбки и идеально снятый поп. Всё остальное — их настрой, нерв и техника — оставалось здесь, в закулисной тишине, между ними, техником и режиссёром.

И этого было достаточно, чтобы на сцене их голоса зазвучали как хрустальные бокалы, наполненные до краёв.

Сергей Сырчин   06.12.2025 21:24   Заявить о нарушении

Мини-история
«Гарнитура»
Иногда мне кажется, что гарнитура знает обо мне больше, чем все люди в этом зале.

Маленькая, телесная, незаметная со стороны, она плотно висит у моего рта и ловит всё: каждое слово, каждый вздох, каждое «чёрт» сквозь зубы, когда каблук чуть не уезжает куда‑нибудь мимо сцены.

Люди видят только картинку: пять девчонок, как на подбор. Яркие платья, ровные ноги, улыбающиеся лица. Нас всегда так и представляют: «красавицы», «зажигательные», «идеальный поп‑коллектив». Мы уже научились улыбаться, когда это слышим, и не закатывать глаза. Почти.

В гримёрке перед выходом я смотрю на своё отражение и понимаю, что эту девочку в зеркале я знаю гораздо хуже, чем хотела бы. У неё всё «правильно»: волосы уложены, лицо сияет, ноги гладкие, платье сидит, голос разогрет. Но кто она — кроме этого?

— Лена, ты первая, — говорит техник, и я автоматически отрываюсь от своих мыслей.

Я привыкаю к его рукам, когда он надевает гарнитуру. Это уже почти интимная процедура, но без романтики: чистая привычка.

— Серьги сняла? — спрашивает, как всегда.

— Сняла, — показываю мочки. — Я у тебя уже как солдат на построении.

— Молодец, — усмехается. — Стоять смирно.

Дужка ложится за ухо, микрофон приближается к губам. Я чувствую это прикосновение, как будто мне надевают невидимый намордник. С одной стороны — свобода: не надо держать стойку, руки свободны, можно танцевать как угодно.
С другой — ощущение, что теперь всё, что скажешь, будет усилено и отдано наружу.

— Не забудь, — говорит техник, — всё, что ты шепнёшь, тоже пойдёт в зал. Даже если тебе кажется, что это только для соседки слева.

— Спасибо за предупреждение, — отвечаю. — Значит, буду шептать только достойные вещи.

На самом деле, мне иногда хочется в эту гарнитуру сказать нечто абсолютно недостойное формата «милые девочки в коротких платьях».
Например: «Я сегодня боюсь. У меня дрожат колени, и мне кажется, что все увидят, как я ошибусь на слове во втором куплете».
Или: «Мне надоело быть “одной из” — я хочу быть собой, но даже не до конца понимаю, кто это».

Но я говорю другое:

— Добрый вечер, любимые! Мы так скучали!

Режиссёр моментально реагирует на каждую нашу реплику.

— Девочки, — говорит он, проходя мимо, — не забываем: вы не просто красивые. Вы — ансамбль.
Не орём поверх друг друга, не тянем одеяло голосом. У каждой — своя нота, свой кусок гармонии.

Гармония.
Слово, которое звучит красиво, но в жизни достигается странными способами: бесконечными репетициями, спорами, внутренними сравнениями.

Я знаю, что у Маши выше верх, у Кати мягче низ, у Дины проще танцы даются. И знаю, что у меня — самая «подходящая внешность» для обложки.
И иногда мне кажется, что это несправедливо: кому‑то ставят в плюс голос, кому‑то — ноги, кому‑то — умение шутить в интервью. И каждый тихо боится, что всего этого окажется недостаточно.

— Лена, — говорит техник, — скажи фразу как в песне. Проверим уровень.

Я делаю вдох.

— Привет, любимые! — произношу чуть громче. — Сегодня вы наши, а мы — ваши!

Он кивает.

— Нормально. Помни, что когда зал заорёт — ты всё равно должна себя слышать. Монитор в ухе — твой лучший друг. Ну и я, конечно.

Я улыбаюсь.
Он даже не знает, насколько прав.
Иногда единственное, что меня удерживает от того, чтобы провалиться в шум толпы и раствориться, — это мой голос в ухе. Чуть громче, чем остальные.

Перед выходом мы выстраиваемся в линию. Каждая поправляет что‑то своё: Маша — стрелки на глазах, Дина — ремешки босоножек, Катя — прядь волос.
Я — гарнитуру. Надо убедиться, что она не съехала, не уползла, не перекосилась. Она — моё оружие. И моя защита, как ни странно.

Свет за кулисами гаснет. Зал гудит. Я чувствую, как внутри поднимается волна — смесь адреналина и чего‑то похожего на паническую атаку.

— Дыши, — шепчет кто‑то рядом. Кажется, Маша.

Я дышу.
И думаю: «Сейчас опять будут смотреть на нас, как на идеальную картинку. А я всё ещё не знаю, что делать со своими неидеальными мыслями».

Мы выходим.
Бит бьёт в грудь, свет ослепляет, крики взрываются над головой.
И что‑то щёлкает: режим «Лена‑на‑сцене» включён.

Это странное состояние.
Словно в тебя встроили ещё одну версию себя.
Эта версия знает каждую ноту, каждый поворот, каждый взгляд. Она улыбается ровно тогда, когда нужно, поднимает руку в нужном припеве и смотрит в зал так, будто в каждой паре глаз — отдельная вселенная.

Где‑то глубоко внутри остаётся другая я.
Та, которая устает, сомневается, раздражается, боится, что когда‑нибудь всё это закончится.
Эта «я» смотрит на происходящее как через стекло:
«Вот, смотри, это ты, идеальная девочка с микрофоном у губ. Эти люди кричат тебе “бра-во”, мечтают о твоих платьях и ногах.
Но знают ли они, как ты потом сидишь в гримёрке в спортивных штанах и ешь бутерброд, боясь лишней крошки на голосовых? Знают ли, как ты считаешь свои ошибки в голове по ночам?»

Они, конечно, не знают.
И не должны.

Может быть, единственный, кто догадывается, — это техник.
Он слышит наш голос без реверберации и красивой обработки.
Слышит, когда в ноте, вроде бы идеальной, прорывается лёгкий страх.
Он потом подходит и говорит:

— Ты сегодня чуть-чуть подвисла на бридже.
Я подровнял по уровню, но ты по себе не ври: там было страшно, да?

И я киваю.
Потому что ему можно сказать:
— Да, было страшно.
Сцена — это не только кайф, это ещё и высота, с которой больно падать.

Но падать я по‑прежнему не хочу.

Когда мы выходим на поклон, зал встаёт.
Кто‑то кричит наши имена, кто‑то держит плакаты, кто‑то снимает, кто‑то просто стоит с открытым ртом.
В эти моменты я понимаю, что для них мы — не просто «идеальный поп‑коллектив». Мы — фон для их жизни, их любви, их вечеров, их танцев на кухне под наши песни.

И тогда гарнитура, этот маленький, тёплый у губ кусочек техники, перестаёт казаться намордником.
Она становится мостом.
Между их криками и моими страхами.
Между их ожиданиями и моими возможностями.

Я всё ещё учусь быть собой внутри этого глянца.
Учусь позволять себе быть уставшей, неидеальной, теряться и находить дорогу обратно.
Но каждый раз, когда техник кладёт мне за ухо эту дужку и говорит: «Канал один — твой»,
я вспоминаю, зачем я вообще тут.

Не ради платья.
Не ради идеальных фотографий.
Даже не ради славы.

Ради того чувства, когда ты берёшь дыхание,
и целый зал замирает — не потому, что ты красивая,
а потому что ты сейчас скажешь что‑то вслух.
И это «что‑то» — не только текст песни,
но и всё то, что не решаешься произнести вне сцены.

Иногда мне кажется, что настоящая я — та, что между куплетами.
Когда я успеваю на долю секунды увидеть в толпе одно конкретное лицо,
увидеть, как оно поёт со мной одно и то же слово,
и подумать: «Вот ради этого, может быть, и стоило учиться попадать в ноты».

А гарнитура…
Гарнитура просто честно делает свою работу.
Она не врёт и не украшает.
Она передаёт мой голос туда, где он кому‑то, может быть, нужен.

И если когда‑нибудь всё это закончится — платья, туры, овации —
я, наверное, буду скучать не по блёсткам.
А по этому моменту:
когда кто‑то надевает мне за ухо тонкую дужку и спокойно говорит:

— Канал один — твой, Лена.
Готова?

И я отвечаю:

— Готова.
Хотя до конца — никогда.

Сергей Сырчин   06.12.2025 21:27   Заявить о нарушении

1. Маша — зависть
Иногда я думаю, что если бы у нас отобрали зеркала, жить было бы проще.

Пока мы просто поём — всё честно: нота или есть, или нет. Гармония либо складывается, либо разваливается, тут не обманешь. А вот когда мы собираемся перед концертами, и гримёрки превращаются в выставку «красивых кукол», во мне каждый раз поднимается что‑то неприятное.

Лена всегда выглядит как с обложки.
«Ей повезло с лицом», — говорят.
Катя — с фигурой.
«У неё ноги — от ушей до сцены».
Дина — с харизмой.
«Она может просто стоять и молчать, а на неё всё равно все смотрят».

А про меня говорят:
«Маша — молодец, она держит середину».
«Маша — надёжный человек в ансамбле».
«Маша не подводит».

Это… вроде бы комплименты.
Но иногда я слышу в них: «Маша — та, кто подстраивается».

Я знаю, что у меня хороший голос.
Не самый высокий, не самый «вау», но ровный, стабильный. Я попадаю в ноты, редко срываюсь, спасаю ситуацию, когда кто‑то другой промахнулся.
Но в кадр чаще попадает Лена.

И я ловлю себя на том, что смотрю не только на то, кто как поёт, но и на то, кому сколько уделили времени на крупном плане.
Сколько лайков у её фото, и сколько — у моего.
Куда чаще бегут фанаты за автографом.

Это глупо, я знаю.
Мы — группа. Нас любят как единое целое. Мы все в этом корабле вместе.

Но ночью, когда я умываюсь и убираю макияж, остаётся лицо Маши без стрелок и блёсток.
Лицо, которое, кажется, никто никогда не назовёт «самым красивым в группе».
И внутри что‑то шепчет:
«А что, если бы ты пела в одиночку, тебя было бы больше видно?
Или тогда было бы видно, что ты не такая эффектная, как хочешь казаться?»

Я ловлю себя на зависти.
Это не та злая, черная зависть, когда хочешь, чтобы у другого всё пропало.
Это тихая зависть:
«Почему не я в центре? Почему не на мне это платье? Почему не меня позвали отдельно в интервью?»

На репетициях я иногда специально добавляю немного голоса в какой‑то момент, где у меня партия слабее.
Прислушиваюсь:
«А вот здесь, если я буду чуть громче, будет лучше или просто заметнее?»

Иногда техник потом говорит:
— Маша, на этом куске ты вылезла.
И я краснею.
Потому что знаю: вылезла не потому, что так надо по музыке.
А потому что хотелось почувствовать: «Вот, сейчас я громче».

Меня это злит.
На себя.
Потому что я не хочу быть человеком, который меряет себя чужими мерками.

Иногда мы сидим с Леной вдвоём, без грима, в старых футболках, и я слышу, как она говорит:
— Я так боюсь когда‑нибудь всё это потерять.
И я понимаю: у неё свои страхи.
Мои — не лучше и не хуже, они просто другие.

Я пою в группе, где каждая заслуживает своего света.
И моя зависть — это не приговор, а симптом: мне самой надо научиться видеть, за что могу любить себя вне камеры.

Я не знаю, сколько ещё продлится этот проект.
Но я точно знаю две вещи:
первая — что я хочу научиться радоваться, когда у других получается лучше,
и вторая — что когда в наушниках играет наш общий голос,
я слышу там и себя тоже.
И это — честно.

2. Катя — усталость «вечной поддержки»
Я в этой группе — тот самый «второй голос».
В прямом смысле.

Если разобрать наши партии, то почти никогда не найдёшь куплета, где я пою основную мелодию одна. Я всегда где‑то рядом: чуть ниже, чуть выше, чуть сзади.

На репетициях режиссёр любит говорить:
— Катя, ты — клей.
— Ты связываешь верх и низ.
— Ты делаешь так, чтобы всё складывалось.

Это вроде как похвала.
Но иногда мне хочется быть не клеем, а картинкой.
Не фоном, а чем‑то, что замечают первым.

Я знаю, почему так:
мой голос не самый яркий, но он очень послушный.
Я могу довольно легко подстроиться: сегодня — под Лену, завтра — под Машу, послезавтра — под приглашённого гостя.
Меня можно «отстроить» куда угодно, как встроенный инструмент.

От этого устаёшь.

Когда мы репетируем новые песни, все обычно говорят:
— Лена возьмёт куплет,
— Дина возьмёт бридж,
— Маша заложит середину припева,
и потом на меня смотрят:
— А Катя нас всех свяжет.

Иногда я шучу:

— Ну конечно, кто же у нас тут суперклей момент?

Все смеются.
А я внутри думаю:
«А что, если бы на одну песню всё перевернуть?
Сделать мне основной голос, а остальных клейко прикрепить ко мне?»

Однажды, на саундчеке, техник попросил меня спеть куплет а капелла — чтобы проверить акустику.
Я пела одна, без остальных, и вдруг услышала… себя.
Не партию, не гармонию, а свой голос.

Он был… другой, чем я о себе думала.
В нём не было той «яркости», которой хвастается Лена,
но в нём была какая‑то своя, тихая сила.

Техник тогда сказал:
— Знаешь, если бы ты стеснялась петь одна — я бы понял.
Но ты не стесняешься.
Ты просто привыкла, что звучишь «вместе».

Это сильно засело в голове.
Я действительно привыкла быть частью конструкции.
Мне страшно представить, как я одна буду держать зал.

Иногда, когда мы устаём и начинаем ерничать, кто‑нибудь бросит:

— Катя, без тебя мы распадёмся на части.

И я смеюсь вместе со всеми.
Но в этом смехе есть усталость.
Быть вечной поддержкой — тяжело.
Ты как фундамент: о нём не вспоминают, пока дом стоит.
До него не покупают шторы, его не украшают гирляндами.
Но если с ним что‑то случится — всё рухнет.

Я, наверное, хочу когда‑нибудь почувствовать себя не только фундаментом, но и окном.
Чтоб свет проходил через меня,
чтоб люди, глядя, видели вид, а не только раму.

Пока этого нет,
я продолжаю делать своё тихое дело.

Я выучиваю партии до последних оттенков,
я слушаю, где кому нужна подстраховка,
я на автомате подхожу к микрофону, когда понимаю, что кто‑то не вытянул дыхание.
И да, я в этом хороша.
И да, я от этого устаю.

Иногда мне кажется, что когда всё закончится,
мне будет не хватать не аплодисментов,
а ощущения, что я — нужная часть чего‑то большого.
Но, может быть, я однажды смогу собрать это «большое» и вокруг своего собственного голоса.

Не как замена группе,
а как продолжение себя.

Пока что я говорю себе:
«Ты имеешь право хотеть быть не только клеем.
Но пока ты им являешься — делай это круто».

И когда в ухе у меня звучит наш общий аккорд,
я знаю, что именно моё «чуть‑ниже, чуть‑выше»
делает его цельным.
И иногда этого — достаточно, чтобы не сломаться.

3. Дина — мечта о сольной карьере
Группа — это круто.
Но иногда я думаю о том, как было бы, если бы свет падал только на меня.

Это не значит, что я не люблю девчонок. Люблю. Мы вместе прошли такое, что многим и не снилось. Общие гастроли, гримерки, слёзы, истерики, объятия перед выходом, когда у кого-то совсем нет сил… Это всё правда.
И всё равно, где‑то на дне сознания у меня живёт другая правда:
я хочу однажды выйти на сцену и не делить её ни с кем.

Я знаю, что у меня есть для этого всё:
голос, который легко идёт наверх;
танец, который у меня в крови, а не в связках «раз-два-три»;
харизма, как говорят журналисты на интервью.

И каждый раз, когда журналист задаёт вопрос:
— А не хотите ли вы когда‑нибудь попробовать сольные проекты?
— Мы, конечно, любим вас как группу, но…

Мы смеёмся.
Дружно.
Кто‑то говорит:
— Нам и так хорошо!
Кто‑то:
— Мы — сила именно вместе!

А я отвечаю что‑нибудь вроде:
— Сейчас вся наша любовь — группе.
Остальное — потом.

«Потом» живёт у меня в телефоне, в заметках:
списки песен, которые я бы хотела спеть в одиночку;
идеи для клипов, где никого больше нет в кадре;
строчки, которые не подходят под формат нашего поп‑коллектива, но подходят под мой собственный характер.

Бывает, я представляю:
маленький клуб,
я выхожу на сцену в джинсах и майке,
без блёсток и без хореографии,
ставлю перед собой один микрофон на стойке
и говорю:

— Привет. Сегодня — только я.
Если кому-то не нравится — дверь там.

И мне от этой фантазии становится одновременно страшно и сладко.

Страшно — потому что, когда ты одна, тебе не за кого спрятаться.
Если что-то пошло не так — никто не спасёт припев.
Если ты сегодня не в форме — нет «других солисток», которые вытянут.

Сладко — потому что это честно.
Ты, твой голос, твой микрофон.
И всё, что между ими и людьми — только воздух.

Иногда ночью, после концерта, когда остальные уже смыты, переодеты и разошлись по своим комнатам, я снимаю гарнитуру, беру обычную «палку», включаю пустую сцену и прошу техника:

— Включи мне один прожектор.
Просто так.

Он смотрит на меня, качает головой, но включает.
Я становлюсь в центр, беру дыхание и пою одну из тех песен, которых у нас в репертуаре нет.
Свою.
И каждый раз думаю:
«Вот так, наверное, и будет, если я когда‑нибудь решусь».

Я не знаю, когда это случится — и случится ли вообще.
Пока я в группе, я часть чего‑то важного.
Я знаю, что если одна выдерну эту нитку, всё полотно поменяется.
И у меня нет права сделать это резко, под аплодисменты собственного эго.

Но у меня есть право мечтать.
Право готовить себя к тому, что когда‑нибудь придётся стоять одной.
Право записывать демки, ходить в студию втихаря, пробовать другой звук, другой образ, другой текст.

Я не собираюсь бросать сцены ради кухонь.
Я собираюсь менять сцены, по мере того как меняюсь сама.
И если когда‑нибудь у меня под ухом перестанет висеть групповая гарнитура,
я просто надену другую.
Свою.

Иногда, когда мы стоим втроём на сцене и делаем поклон,
я смотрю на зал и думаю:
«А если бы сейчас это был мой сольник — они бы остались?
Или пришли бы только те, кто любит именно группу?»

Ответа нет.
И это нормально.
Ответ ещё впереди.

Пока что я пою честно, даже в хоре.
Пока что я танцую так, как будто уже выхожу одна — не экономя.
Пока что я говорю себе:

«Если однажды ты уйдёшь,
пусть это будет не из обиды,
а из готовности.
Ты не обязана быть вечно частью,
но пока ты часть — будь ей на максимум».

А когда мне надевают гарнитуру перед очередным концертом,
я каждый раз думаю:
«Запоминай.
Возможно, однажды ты будешь делать это уже за кулисами своего собственного шоу».

И от этой мысли у меня не пропадает любовь к группе.
Она просто расширяется.
На ту, которой я, возможно, стану.

Сергей Сырчин   06.12.2025 21:28   Заявить о нарушении