Сиара

МОНОЛОГ СИАРЫ.

Когда я выхожу на сцену, моё тело начинает говорить раньше, чем голос. Музыка только вступает, а я уже чувствую, как в каждом суставе просыпается память движений — чётких, выверенных, отточенных до мельчайшей детали. Я люблю этот момент: ты ещё не начала, но уже знаешь — сейчас зал увидит всё, на что ты способна.

Я всегда с уважением и трепетом думаю о Майкле. Да, я повторяю его движения почти под копирку — скольжение, рывки, резкие повороты головы, паузы, этот фирменный «щелчок» корпусом. Но я знаю: это не просто пародия, это дань. Я словно разговариваю с его тенью через каждый шаг. Внутри меня живёт девочка, которая смотрела клипы ночами, отматывала назад и снова пыталась попасть в этот волшебный миллисекундный тайминг.

Когда я двигаюсь, меня называют «гибкой», «грациозной». Сбоку это так и выглядит: шпагаты, перевороты, проворные ноги, сильный корпус. Но за всей этой красотой — тысячи тренировок, растяжки до боли, синяки, слёзы от усталости. И всё же, когда я на сцене, этого уже не видно. Видно только лёгкость. А лёгкость — это просто хорошо спрятанный труд.

Я часто делаю шпагат с разбега. В эти секунды зал замирает, а я будто лечу. И в глубине души знаю: где-то там, за экраном, кто-то из завистников, может, скрипит зубами. Но зависть других — не моя проблема. Моя задача — быть лучше себя вчерашней, а не кого-то ещё. Если мои движения злят кого-то, пусть злятся. Значит, я делаю что-то сильное.

Перед каждым выходом я машинально касаюсь головного микрофона — проверяю, на месте ли, как дышит. Поясной передатчик прячется за спиной под костюмом, провода аккуратно убраны. Я люблю, когда техника работает как часовой механизм: незаметно, чётко, надёжно. Звуковики уже всё отстроили, но всё равно, перед первым словом я на долю секунды прислушиваюсь — как звучит мой голос в пространстве.

Мой тембр часто называют «нежным» и «проникновенным». Это смешно сочетается с тем, как яростно я могу плясать. Но я не вижу здесь противоречия: моя нежность — не про слабость, а про честность. Когда я пою, я не просто стараюсь взять ноты — я проживаю каждую фразу. Мне важно, чтобы человек в зале не просто услышал слова, а почувствовал, что я говорю это ему. Что в этой песне есть кусочек его жизни.

Мои наряды иногда кажутся людям странными, необычными. Я не боюсь экспериментировать — кожа, латекс, пайетки, смешение стилей. Сцена — это место, где можно быть смелее, чем в обычной жизни. Через костюм я рассказываю ещё одну историю: о свободе, о дерзости, о том, что женственность может быть разной — нежной, агрессивной, мягкой и стальной одновременно.

Когда я получаю награды, где-то на сцене под вспышки камер и аплодисменты я всегда вспоминаю тот путь, который прошла. За каждой статуэткой — не только успех, но и моменты, когда хотелось всё бросить, когда никто не верил, когда казалось, что ты топчешься на месте. И каждый раз, поднимая награду, я мысленно говорю себе: «Ты не зря продолжала».

Я люблю играть с камерой. Объектив — это не просто техника, это чей-то взгляд. Когда я подмигиваю, улыбаюсь, чуть наклоняю голову — я разговариваю с тем, кто сейчас по ту сторону экрана. С тем, кто одиноко смотрит мой клип ночью или сидит в переполненном метро с наушниками в ушах. Я хочу, чтобы он почувствовал: «Эй, я вижу тебя. Это и для тебя тоже».

Мои губы в яркой помаде блестят под светом прожекторов. Этот цвет — как восклицательный знак в конце предложения. Мой взгляд горит ярче софитов, потому что в нём — азарт, радость, огонь. Я выхожу не просто «отработать номер» — я выхожу жить эти три-четыре минуты на полную, так, чтобы потом выдохнуть за кулисами и сказать: «Да. Вот сейчас — по-настоящему».

Я знаю, что у меня есть завистники, критики, вечные «эксперты» в комментариях. Но когда я стою на сцене, они все исчезают. Есть только я, музыка, свет и люди, которые пришли за эмоцией. И если хотя бы один человек уйдёт с моего концерта с ощущением, что в нём что-то откликнулось, что ему захотелось жить смелее, танцевать свободнее, мечтать больше — значит, то, что я делаю, имеет смысл.

Я — рэп-певица, танцовщица, артистка. Я гибкая, сильная, живая. Я отдаю дань тем, кто был до меня, и в то же время прокладываю свой путь. И каждый раз, выходя под биты, я думаю только об одном: «Давай. Сделаем это красиво».

Сергей Сырчин   04.12.2025 16:11   Заявить о нарушении

В репетиционном зале было светло и пусто: ровные зеркала по одной стене, по другой — черный бархат, который обычно скрывал сцену. Вместо толпы — только несколько колонок, пульт в углу и стойка с одеждой.

Сиара стояла у зеркала в тренировочных легинсах и коротком топе. Тело — как натянутая струна: каждая линия выверена, каждая мышца знает своё дело. Она подала сигнал руке у пульта:

— Включай, — сказала. — Сначала «дань королю».

Зазвучал знакомый бит, и она шагнула в центр зала. Плавный наклон корпуса, резкий щелчок пяткой, скольжение — как у Джексона, но в её подаче. Руки прорезали воздух чётко, как выстрелы, плечи были подвижны, таз — гибкий.

Она знала, что многие скажут «копирует», и её это не обижало. Для неё это было не копирование, а диалог.
«Ты оставил нам язык, — думала она каждый раз, — а я сейчас скажу на нём своё».

Она двигалась без микрофона, отмечая траектории: где резкий разворот, где шпагат с разбега, где резкий подскок в сторону. Несколько раз проходила кусок, где нужно было уйти в полный шпагат, и каждый раз, падая в него, думала не только о пластике, но и о том, выдержит ли при этом костюм и техника на поясе.

— Всё, стоп, — сказала через несколько минут, тяжело дыша. — Теперь голос.

Она подошла к portable-колонке, взяла в руки старый динамический микрофон — «палку», чтобы разогреть связки.
Музыку сделали тише, голос — громче.

— Давай чисто вокал, — попросила она. — Без танца.

Минус пошёл, она закрыла глаза и запела. Голос был мягким, проникновенным, не кричащим. Он не пытался «перекричать» движения, он существовал сам по себе.

Она знала, какой у неё «ярлык» в голове у людей: гибкая, пластичная, «умотает танцем». Но ей было важно, чтобы услышали и другое: нежность, которая пряталась за ударами ног о сцену.

После нескольких прогонов она остановилась, вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

— Окей, — сказала сама себе. — Теперь всё вместе. Как в жизни: петь, дышать, не умирать.

Она снова встала в центр, но на этот раз уже с текстом, с движением, с дыханием, выстроенным под фразы. Каждое движение требовало воздуха, каждая нота — контроля. На шпагате она ловила дыхание так же ловко, как и пол: вылет, падение, вдох, голос — всё в одной связке.

Когда она, наконец, остановилась, в дверях показалась визажистка с чемоданчиком.

— Тебя уже можно красить, или ты ещё будешь пытаться убить себя танцем? — спросила та.

— Я уже жива, — ответила Сиара, улыбаясь. — Пойдём делать вид, что я не устала.

В гримёрке воздух пах пудрой и помадами. Сиара сидела в кресле, запрокинув голову. Визажистка ловко водила кистью по её лицу.

— Помнишь, — сказала она, — когда мы только начинали, ты боялась яркой помады?

— Я не боялась, — возразила Сиара. — Я просто не понимала, как можно вот это, — она ткнула пальцем в тюбик с алым, — совместить с тем, что я делаю шпагат с разбега.

— А теперь понимаешь? — усмехнулась визажистка.

— Теперь понимаю, что губы тоже могут быть оружием, — сказала Сиара. — Не только ноги.

Губы засияли ярко, влажно; кожа приобрела ровный тёплый оттенок, глаза — блеск. Она посмотрела в зеркало и увидела привычную сценическую версию себя: чуть выше, чуть ярче, чем в реальности.

По дверной раме постучали.

— Можно? — заглянул техник, держа в руках гарнитуру и поясной передатчик. — Пришло время превратить богиню в радиостанцию.

— Заходи, — улыбнулась Сиара. — Без тебя я сегодня только напугаю людей танцами.

Он подошёл ближе, привычно оценивая: костюм сидит, где лучше спрятать провода.

На ней уже был сценический наряд: что‑то между спортивным костюмом и нарядом супергероя — облегающие брючки, топ с интересными вырезами, блеск в нужных местах. Весь дизайн был рассчитан на то, чтобы не сковывать движений и при этом подчеркивать всё, что она умела делать своим телом.

— Серьги нет, — сразу отметил техник. — Молодец. Гарнитуру — на правое?

— Да, — кивнула она. — Левая сторона пусть будет для серьёзных разговоров без микрофона.

Он надел тонкую дужку на её ухо, аккуратно подвёл микрофон к уголку рта.

— Не ближе, — предупредил. — Иначе каждый твой вдох будет как ураган.

— Вдох — это тоже часть шоу, — заметила она. — Но ладно, доверяю.

Он обошёл её сзади и закрепил передатчик на поясе. Тонкий кабель ушёл вверх под костюмом.

— Передатчик на месте, — сказал он. — В следующий раз, когда будешь делать свой убийственный шпагат, вспомни обо мне.

— Я всегда о тебе думаю, когда лечу в шпагат, — парировала Сиара. — Особенно о том, как ты будешь материться, если сломаю твой любимый девайс.

Он засмеялся.

— Включаю канал, — сказал он и щёлкнул тумблер. — Скажи что‑нибудь. Не «раз-два-три».

Она посмотрела на себя в зеркало, чуть приподняла подбородок и сказала в микрофон:

— Ты готов увидеть то, что расстроит твоих завистников?

Звук в наушниках у техника был чистым, без помех.

— Голос — нежный, но уверенный, — констатировал он. — Верх берёшь легко, низ не теряешь. Я тебе дам немного компрессии, чтобы шпагаты не похоронили фразы.

— Дай мне ещё чуть-чуть себя в монитор, — попросила она. — Когда зал орёт, я теряюсь, если не слышу свой реальный голос.

— Уже, — он подкрутил ручку. — В ухе: бит, твой вокал и немного подложки. Бэк-вокал минимальный, чтобы ты не уплыла за ними.

Она кивнула. Внутри у неё будто бы становилось спокойнее, когда всё раскладывалось по полочкам: здесь — тело, здесь — голос, здесь — техника. И над всем этим — она сама, как дирижёр.

Она встала, прошлась по комнате, делая пару пробных шагов — проверяла, не тянет ли провод, не зацепится ли передатчик при резком развороте. Гарнитура сидела как вторая кожа.

— Нормально? — спросил техник.

— Нормально, — ответила она. — Теперь мой главный вопрос: есть ли в этом костюме хоть один шов, который может подвести при шпагате?

— Швов я не чиню, — сказал он. — Я отвечаю только за то, чтобы тебя услышали, когда ты вдруг решишь перепрыгнуть через ползала.

— А я ещё и перепрыгну, — улыбнулась она. — Хоть через своих завистников.

Она подошла к зеркалу ещё раз. Видела там девушку с яркими губами, блестящими глазами и маленьким чёрным микрофоном у лица. Тот смотрелся как знак: всё, что ты сейчас подумаешь вслух, уйдёт наружу.

— Время, — сказал техник. — Пора.

Она кивнула, ещё раз провела рукой по волосам, по костюму, чуть сжала пальцы в кулак, чтобы почувствовать силу в запястьях.

В голове мелькнуло:
«Грация, гибкость, Джексон, шпагат, завистники, объектив».
Но поверх всех этих слов было одно:
«Радовать».

— Пошли, — сказала она. — Пусть ещё раз убедятся, что женское тело — это не только картинка, но и инструмент. И что микрофон у губ — не украшение, а продолжение голоса.

Она вышла из гримёрки в полутёмный коридор, где слышался гул зала. Где‑то вдали уже играл тихий интро-трек, под который она должна была выйти. Каждый шаг в сторону сцены был знакомым и новым одновременно.

Головной микрофон был включён. Передатчик надёжно держался на поясе. Грим был безупречен.
Оставалось доделать самое главное: выйти и сделать так, чтобы люди хотя бы на пару минут забыли, что перед ними просто человек. И увидели движение, голос и улыбку — всё в одном.

Сиара усмехнулась про себя и ускорила шаг.

Сергей Сырчин   06.12.2025 21:40   Заявить о нарушении