Свиридов - Рубцов Седьмая заметка

Запись от 8 мая 1976 года.
Ей дано название:
 Бунт сытых

  «Бывает и такой. Есть художники – «бунтари», самодовольные и сытые, прекрасно умеющие жить и устраивать свои дела, художественные и житейские. Часто они щеголяют именами Ван Гога или других горемык, отвергнутых современниками, влачивших жалкое существование и только после смерти добившихся признания ценности своего труда.
  Теперь – не то. Те, кто кричат о новизне (или теперь в моде, наоборот, говорить о «традиционности») и о Ван Гоге, прекрасно живут и благоденствуют (и дай им Бог!).
  Весьма возможно, что истинную ценность будут иметь те творцы (т.е. их сочинения), которые как-то отвергнуты средой, но не по признаку «левизны»,  а по какому-то иному. Например, Николай Рубцов. Это совсем не случайное явление нашей жизни, не случайная биография и судьба».

  Что имел в виду композитор, говоря о неслучайности «явления» Рубцова, его «биографии и судьбы»?
  Поэзия Николая Рубцова сама отвечает на этот вопрос, и не раз. Наверное, самые канонические строки, известные многим (в том числе и школьникам) – строчки из стихотворения «Тихая моя родина»:

С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.

  Все лучшие стихотворения поэта и живут в нас уровнем такой связи, которую Н. Рубцов одновременно наделял эпитетом «мучительной» связи (стихотворение «Посвящение другу»). Никакого тут противоречия нет.
  Как-то в дороге я обдумывал подобные мысли и записал: «Какую силу должен иметь русский человек, чтобы любить эту печаль, обвалять её в себе, как колоб, и сделать родной, сказать о связи с ней как связи «смертной», «мучительной», «жгучей». Идти, спотыкаться о нескладное, почти всегда развеянное в русской истории бытиё, а – любить! Зверино ощущать своё родство с этой нищетой северных просторов и быть готовым жизнь положить за них. Любить без гордыни, любить без корысти, скромно, ненавязчиво, никому не досаждая тихой мелодией привязанности к родине, любить, укрепляя её и себя поступками, делами, любовью…».
 
  Такой неслучайной судьбой, по мнению Свиридова, наделены были лучшие художники России в самом широком смысле этого слова:  Римский-Корсаков, Рахманинов, Прасолов, Блок, Есенин, Ф. Абрамов, Астафьев, Белов, Мусоргский, Гаврилин…
Речь, конечно, снова и снова о неразрывном духовном родстве с Россией этих и других художников. К ним всегда причисляется и Н. Рубцов.
  Возможно, впервые всем сердцем композитор ощутил «мучительное» родство поэзии Рубцова с историей России, драматичной, прекрасной, порой страшной, перечитывая «Воспоминания о Рубцове», которые ему дал Станислав Куняев. Отзыв Свиридова буквально кровоточит, он проникнут глубоким состраданием:
  «Книга о Рубцове произвела на меня сильное, удручающее впечатление!
Да, Рубцов был (мне кажется) замечательно одарённый человек. Если нашей поэзии суждено ещё существовать, как Русской поэзии, в её главном, коренном (традиционном) качестве, то он, несомненно, останется в истории со своими стихами и своею судьбой. Это памятник эпохи. Настоящий, неподдельно народный поэт по строю чувств, по языку, Русский – по непридуманности, неизобретательности, простоте, естественности речи. Какие-то живые куски, оторванные от живого сердца. Вот что роднит его с Есениным. Есть слова, которые только ему было дано сказать, например: «Поверьте мне, я чист душою…».  И ему веришь! А другому, знаете ли, не поверишь! Или «До конца, до тихого креста пусть душа останется чиста…», «Россия, Русь, храни себя, храни». Это тоже было ему дано сказать, боюсь только не поздно ли?
  Смирение (безропотность погибающей души) гибели, когда уже нет силы наложить на себя руки, вот чем он отличен от Есенина. Тот был ещё человеком здоровым, неотравленной крови, погибал более натужно, форсил, хулиганил, а этот шёл уже на дно безропотно, смиренно. Уже не было сил даже наложить на себя руки. Какая страшная, безотрадная судьба!
  Одинокая, бесприютная душа, потонувшая в необъятном мраке, который её поглотил. Ужасом веет от этой книжки! На её страницах встаёт послевоенная, разорённая Россия, Россия детдомов, общежитий, казармы или кубрика, и кабака, но не старого кабака «общего», «для всех», а кабака уже «домашнего» (в каждой квартире, в каждом жилом углу). И наконец, казённая, без креста могила. Ужасом веет от этой книжки».
  Такова сила переживаний Свиридова, что и нам становится, право, не по себе.
(продолжение следует)