Быль. Кино и немцы

Мой папа почти никогда не говорил о войне. Особенно — при детях.

Однажды я подслушала, как отец доверительно рассказывал своему коллеге о том, что в сорок четвёртом, на фронте, в рукопашной убил четырёх немцев.
Моё сознание тогда не смогло удержать страшных подробностей, и дословно запомнилась лишь одна его тихая реплика:
«До сих пор в своих снах вижу, как четвёртый — самый худой и длинный из них — пытается что-то объяснить мне, а я снова и снова, в ярости, добиваю его».

Папа долгие годы кричал во сне. Мы, дети, просыпались, а мама, успокаивая нас, мягко объясняла: такое бывает, просто страшный сон.

В мае 1966 года, почти сразу после ташкентского землетрясения, отец повёз нас с братом на Чёрное море — на службе ему дали путёвку. Мама оставалась в городе обустраивать временное жильё в палатке.


В переполненной гостинице «Хоста» одновременно с советскими гражданами отдыхали несколько шумных групп туристов из ГДР. «Фрицы», как мы их тогда называли, расхаживали по курортному городку в шортах и постоянно жевали жвачку.

О да… нас, детей, жевательные резинки привлекали необычайно, но брать их у чужаков считалось зазорным — возможно, потому что мы всё ещё играли «в фашистов» и на немцев смотрели с настороженным любопытством.


Эпизод, о котором хочу рассказать, получился на удивление киношным, однако всё было именно так: в гостиничном ресторане, лоб в лоб, отец встретил того самого — четвёртого…

Музыка играла громко и навязчиво. Солист небольшого ансамбля, подражая голосу Высоцкого, надрывно пел про спившегося снайпера:
«Я — на сто метров, а ты — в упор».

Под эту модную тогда песню и сошлись два человека из разных миров — в самом центре прокуренного, громкоголосого зала. Оба ошеломлённо смотрели друг на друга.

Мы с братом ничего не поняли. Лишь с тревогой наблюдали, как наш папа странно общается с долговязым, длинноволосым субъектом — тем самым, что несколько дней назад на пляже пытался угостить нас жевательными резинками.

Драки не было. Братания — тоже. Но эмоциональная жестикуляция словно ошпарила всех присутствующих, наблюдавших эту, казалось бы, немую сцену.

Нарядные дамы опасливо перешёптывались и подёргивали обгорелыми плечами, мужчины привставали с мест и, словно суслики, крутили головами.

Лишь после того, как два разгорячённых мужика — русский и немец — наконец подозвали официантку, а потом, не чокаясь, залпом выпили по стакану водки, даже музыканты с облегчением вздохнули.


Вернувшись за наш столик, отец молчал. Его воспалённые глаза были расфокусированы, а на лице пунктиром проступала натянутая, незнакомая улыбка.

Именно так, спустя много лет, он узнал, что убил не четырёх немцев, а троих.

Стал ли отец реже кричать по ночам?
Пожалуй, да.
 ***

P.S.

Эта история оказалась неполной. Мне, конечно, нелегко будет справиться с возможным недоверием читателей, однако я не могу не дописать несколько строк.

Мой старший брат Александр, прочитав опубликованный текст, сразу же позвонил и рассказал об этом случае подробнее.

Оказывается, при встрече в гостинице внимание отца сначала привлекла отметина на лице немца — след от приклада ружья. Шрам был настолько чётким, от края лба до самого подбородка, что не заметить его было невозможно. Зацепившись взглядом за эту деталь, они узнали друг друга почти мгновенно.

Но вот что оказалось самым невероятным.

Папа умер в 2000 году. Лет через десять после его смерти брат встретил того человека ещё раз — прямо в самом сердце Ташкента. Немец шёл по бульвару неподалёку от оперного театра имени Алишера Навои и разговаривал с какой-то пожилой фрау.
Он был стар, невероятно худощав. Сколько ему было лет — кто знает… наверняка немало. Но брат безошибочно узнал его по той самой, несмываемой временем отметине — следу от приклада.

Разумеется, немец не мог узнать брата. Однако он явно почувствовал, что взгляд прохожего задерживается на его лице не из праздного любопытства. Возможно, внимание привлекла внешняя схожесть Саши с отцом… хотя это лишь моя наивная догадка.

Так или иначе, два человека — русский и немец — вновь скрестили взгляды и, на несколько секунд замешкавшись, разошлись по разным мирам.