Гудрон

Шок!.. Два дня спустя: Четвертое. Декабрь. День. День моего рождения. Мне двадцать семь. Я в парке. На скамье. Моё обличие и альтер-Эго – всё при мне. Я словно пробудился. В своих руках заиндевелых я держу… Стеклянными пальцами сжимаю Фауста поэму, и понимаю – всё… На этом всё. ВСЁ – с этого момента!

И в этом мире первозданном, таком дурманящем и славном, таком душистом и счастливом, в таком чарующе красивом, где мать отдаст в приют младенца, на свой паёк не насосав, и при его преосвященстве у педофила свой устав, где войны, грабежи и горе, где пандемии, оспа, тиф, где Эксон Вальдез, вспенив море, напарывается на Блайт-риф, и засирает побережье лишь за грошовую маржу, я жить, быть может, и не против, но смысла в том не нахожу. Весь этот шкурный декаданс, в их суете и копошеньи, и в радостном их галдеже, в их писькомерстве, кураже, я вижу гнилость этой сути, весь тлен их жизни перепутий. В ночном шалмане обомлев – узрел свиней, увидел хлев! О, золотая молодёжь! Виват вертеп! Виват кутёж!

– Глядя на весь этот разврат, на грязь, на мерзость, что бурлит и закипает, и к горлу подпирает мой язык, с желанием тошнить алкаю смерти и мучений всей этой гнили, падали и разложенью! С кипучей злобой озираясь, шипя цежу сквозь зубы: пре-зи-ра-ю! НЕ-НА-ВИ-ЖУ!.. От «счастья» этого, в бреду, в своей я захлебнулся рвоте. Я умер и ещё умру. Но всё в порядке. Я не против.

И от того мне так смешна вся та когорта подпевал, что утешает и кружится в стремлении угодить – плеяда воздыхателей и гнусных рыл, льстецов и грачек стая. Со стороны себя я вижу копией всей этой швали, что выблевать сочувствие готова попутно заливаясь граем. Той труппы клоунов, которая в нелепости корыстной полагает, что ты, любовь свою забыв, в объятия к ним угодишь вновь искрой страсти воспылая. О, Боже, как это смешно! В отличие от них не бегаю с плакатом: «Выбери меня! Я лучше! Со мною жизнь как в сказке, уверяю!» Где рыцарство!? Где альтруизм!? Лишь выгода сплошная!

– Во мне корысти нет. Во мне иной мотив:
В безмолвии туманности таится Шибальба. На гибель неминуемую обречена звезда, раздув бока, раздавшись вширь энергию вбирая, у вакуума вечности пространство отнимает. И грянет взрыв свет поглотив, но смерти вопреки – ты снова зацветёшь, я снова буду жив.

В смердящей от копоти машинных масел и резины, горения продуктов осевших в лёгких агатовым нагаром, смолью залитой, золою орошённой, без проблеска надежды, задыхаясь, в темнице века прошлого, харкаясь гари цвета кровью запущенного туберкулёза, во влажном климате прибрежных городов люэсом заклеймённый портовыми путанами, во времена, когда от сифилиса глотали ртуть – так чувствовал себя я. Не ведая тому конца, и в доктора играя, лечил я самого себя на части личность разлагая. Так до тех пор, покуда ночь не озарил твой света луч. Я благодарен, знай. До боли тошно лицезреть тебя в промышленном угаре, в отчаянной нужде, молитвах о пощаде. В застенках каземата мне тесно даже одному, куда ж тут деться паре? Ты прячешь лепру под бинтами, ссутулившись в сырой прохладе, щетинишься на целый мир, словно повинен он. Словно на Нас вина в проказе той, что твою душу до костей безжалостно глодает не оставляя и следа от красоты былой. И щемит грудь! Если б я только мог, убрать миазмами смердящий смог, порвать оковы, что дышать мешают, развеять мглу... В ответ мне ничего не надо. Остановите Землю – я сойду!

– Я знаю, в чём твоя беда. Ты делишь мир на «нет» и «да», на ночь и день, добро и зло, на свет и тень. И ты, мой «добрый» друг, цветов не видя спектр огромный, витая в мире монохромном, порочный замыкаешь круг.

– Я в мире чёрном! Мгла вокруг! И чёрным светом день окутал пух черничных облаков, лесов сожжённых силуэты заслоняют небосклон того же точно цвета! У тёмных вод чернильных рек, у воронённых берегов светила чёрного лучи сжигают мрак веков… Я в мире чёрном как гудрон!

– Издёвками своими меня ты выел изнутри!

– Припадошный, слюну со рта утри. Алиса со-смеху помрёт, хватаясь за живот, когда поймёт, что в котелке твоём дырявом единовременно живёт: Мартовский Заяц, Безумный Шляпник и злой Чеширский Кот.