Из девяностых, о времени и о себе

 Своё первое стихотворение я написал в пятнадцать лет.  В семнадцать меня впервые опубликовали в газете «Свердловский строитель». Это была многотиражка домостроительного комбината, но она свободно продавалась в киосках «Союзпечать» города Свердловска и области. Выходила газета по пятницам тиражом 2000 экземпляров и стоила две копейки. В 19 лет я ушёл служить в армию и начал присылать домой письма, в которых периодически появлялись стихи. Кто-то из родителей отнёс их в редакцию, так я стал постоянным автором газеты.
 В 22 года я стал посещать литобъединение при областной газете  «На смену», но после одного из обсуждений, на котором мне очень сильно досталось от критиков, я покинул это сообщество. Теперь жалею, но, что сделано, то сделано. Стихи я продолжал писать, их всё также публиковали в «Свердловском строителе», но я чувствовал, что мой поэтический уровень оставляет желать лучшего.  В начале  девяностых в стране стало как-то совсем плохо. «Свердловский строитель» закрылся. Я почти перестал писать.  Вокруг чувствовался упадок. Вся поэтическая жизнь города проходила стороной мимо меня. В это время, как ни странно, находились музыканты желающие написать песни на мои стихи. Это были песни жанром от шансона до попсы, но о них страна так никогда и не узнала. Всё, что у меня осталось от тех лет - это один диск и одна сильно хрипящая кассета, на которой был шансон, придуманный и записанный на каких-то пьяных посиделках.
 Прошли годы, и у меня появилось желание разобраться со своими графоманскими архивами тех лет. Что-то было безжалостно выкинуто в корзину. Что-то опубликовал на «Стихире» отдельной папочкой.  А с чем-то оказалось невозможным расстаться…
 В очередной раз, перетряхивая этот архив, я решил, что нужно опубликовать эти четыре стихотворения, не смотря на их невысокий уровень. Но в них отразились, как мне кажется, судьба огромной страны, которая потерпела поражение в начале девяностых  и все первые 10—12 лет двухтысячных её еще не слабо лихорадило. Про сегодняшний день я говорить не буду.
 Итак. Четыре стихотворения под общим названием «Чёрные стихи». Я их почти не редактировал, убрал только режущие мой глаз шероховатости, которые никак не могу терпеть с высоты имеющегося опыта. А в остальном, все корявости на месте и, если вам это интересно, приятного прочтения.  И да, в начале девяностых и двухтысячных я был излишне многословен.  Кому тяжело читать длинные тексты, лучше этого не делать.

«ЧЁРНЫЕ СТИХИ»

*  *  *
(Мелодия этой когда-то песни навсегда звучит в моём сердце)

От берега до берега – Берингов пролив,
На столе в стакане водочный разлив.
Что же, ты Америка, сделала со мной?
Мне так не хватало лишь тебя одной.

Утром просыпаюсь, в окошке «Ленин –Бич»,
Под окном пылится старенький «Москвич».
На работу еду –  проспект почти «Бродвей»,
Ленин сдвинул стрелки каменных бровей.

Я хочу на Родину с гимном,  кумачом,
Красными плакатами с богом Ильичом,
Где детство пионерское, как бесценный дар,
Подарил мне классик Голиков-Гайдар.

Чук и Гек с Тимуром, где же вы теперь?
Бывший барабанщик барабанит в дверь,
Я смотрю всё чаще на пустой стакан…
Палочки кленовые, лопнул барабан.

Молоко сгущённое, грильяж и ананас,
Недоступно-дорого, значит, не про нас.
В очередь за хлебом тимуровцы идут,
Ждёт внучек писателя, когда они дойдут?

А «комок», напротив, красочно украшен,
Катит в Мерседесе важный, новый рашен,
Стильно упакован: пиджачок, штаны,
Всё это не нашей – импортной страны.

«Кэмела» и «Винстона» сигаретный дым,
На далёкой Родине, был я молодым,
Навсегда осталась там моя душа,
 А со мною только –  часть от латыша.

Что же ты, Америка, сделала со мной,
Вот на кой нужна была,
мне?
Скажи, на кой…?

1992 г.


* * *

Снова я опоздал на трамвал,
Снова я опоздал на работу,
Мегаполис меня задолбал
С понедельника и по субботу.
Вот спускаюсь привычно в метро
И несусь под землёй до конечной,
И с утра что-то мутит нутро,
По российской привычке извечной.

Из подземки, рванув на простор,
Достаю сигареты и спички,
Сквозь людской прорываясь, затор,
Быстрым шагом иду к электричке.
«Городская» стоит, не спешит
На перроне в пару, вижу сразу,
С отстающим «московским» грешит,
Не желает дать ходу и газу.

Билетёрша, большая как слон,
А характером – злее собаки,
Не даёт на поездку талон,
Нету сдачи. Есть повод для драки.
Камуфляжные два молодца,
За грудки, в дверь меня провожают,
И с улыбкой на морде лица
Мне приятной дороги желают.

От себя им всего пожелав,
В урну кинув измятую пачку,
Убегаю, все силы собрав,
На проспект - взять попутную «тачку»
А «бомбила» -  ну просто чудак,
На «девятке» избитой годами,
Цену вверх задирает, да так,
Что консенсуса нет между нами.

Проклиная цену на бензин,
На условия все я согласен
И везет меня русский грузин
По дороге, и путь наш опасен.
Много встречных на нём лихачей,
И блондинок, в руле туповатых,
Под колёса летящих бичей,
И ментов, правотой нагловатых.

Колдодобины, ямы - не в счёт.
Вот встречает меня проходная,
Опоздание, взяв на учёт,
Обнимает,  совсем, как родная.
На любимой работе аврал,
Снова рвутся от холода трубы,
И крошится уставший металл,
И сжимаются в челюстях зубы.

Я мечусь, как пушистый зверёк,
И железо грызу, как цукаты,
Ах, наполните мой кошелёк,
И добавьте на бедность  зарплату.
Но закончится чёртовый день,
Я прилягу на мягком диване,
И жена принесёт, ей не лень,
Мне горячего чая в стакане.

Я растаю, согретый теплом,
И раскинусь с женой по дивану,
Все заботы, забыв на потом,
И в неё упаду, как в нирвану.

конец  90-х


* * *

Анатолий Каренин ждал электричку,
Достал сигарету, вытащил спичку,
Чиркнула спичка, он прикурил,
Дым сигаретный из него повалил.
Кого-то хотелось, о чём-то мечталось,
Мысль где-то витала, но не оформлялась,
Початая «Путинка» в сумке лежала,
Погода с дождём  пить ему  не мешала.

Он часто бухал, позабыв про дела:
Жена – истеричка к другому ушла.

Ушла побогаче и выше, и шире,
Имела пентхаус в шикарной квартире,
Имела водителя и «Мерседес»,
Короче, жила среди разных чудес.
Жила, позабыв неудачника Толю,
В квартире палас весь почиканный молью,
Долги по зарплате полгода порой,
И Толин, с похмелья, больной геморрой.

Был Толя когда-то крутым инженером
В секретном НИИ и хорошим спортсменом,
С приличным окладом, значком ГТО,
А больше не знали о нём ни чего.
НИИ разрабатывал пушки и танки,
Точил в мастерских боевые болванки.
И жизненный путь был у Толи нормальный,
Но партия выбрала курс аномальный.

Случилась в стране аномальная зона,
Страна позабыла про песни Кобзона,
Про сотни НИИ, миллионы КБ
И даже сдала в ЦРУ КГБ
Прошла перестройка, как тройка, промчалась
И вся «оборонка» однажды скончалась,
И там, где с конвейера шли самоходки,
В свой час зазвенели литьём сковородки.

Каренин остался в тот год не у дел,
Закрылся «закрытый» проектный отдел,
А дома детишки пацан и сестричка –
Голодные рты, плюс жена – истеричка.
Красавица – стерва, как Клаудия Шифер,
Посмотришь на стать, с крыши сыплется шифер,
Стал грузчиком Толя и начал бухать,
И сил не хватило жену удержать.

У Вали подруги не леди, а ляди,
Всё свободное время проводят в засаде,
Со страстью охотниц стригут мужиков
На всё содержимое их кошельков.
С подругами Валя решился развлечься,
От кучи проблем наконец-то отвлечься,
И с ними пошла в дорогой ресторан,
И встретился там  ей  мужчина-кабан.

Квадратный, как шкаф, двухметрового роста,
На черепе стрижка  –  бобрик-короста,
Он Валю узрел, заболел головой
И сразу приставил к Валюше конвой.
С тех пор они вместе, живут и не тужат, 
И каждую ночь организмами дружат.
И так по течению жизни плывут,
Короче, не плохо совместно живут.

А Толик Каренин ждал электричку
И это давно превращалось в привычку:
Кого-то хотелось, о чём- то мечталось,
Мысль близко витала, почти оформлялась.
И рядом уже пробегал паровоз
Как будто решённый последний вопрос….
И Толик качнулся,  и сделал свой шаг,
Хребет под колёсами хрустнул трук-трак.

Закончилась жизни печальная повесть,
Молчала эпохи блудливая совесть.
Кого задавили? Кого же? Кого?
Но мир не узнал о нём ничего.
И мир не узнал, что хребет был железный,
А значит, он был не совсем бесполезный,
Проехал не много ещё паровоз
С дефектом незримым в буксах колёс,

Ушёл под откос, среди южных инжиров,
Калеча, в вагонах своих, пассажиров.
Он врезался в горы, как мощный таран,
В нём ехала Валя и мужчина-кабан…
Мораль этой сказки, а может не сказки,
На пытчивый ум не видна без подсказки:
Нет счастья богатым, а бедным особо,
Вчера и сегодня, а дальше – до гроба.

январь 2004 г.

*  *  *

А в деревне «Грязновское» снег
Засыпает лачуги и виллы.
И проснулся с утра человек
В руки взял он привычные вилы.
Но застрявший в башке самогон
Вспомнил вдруг, что не платят зарплату,
И, придав этим мыслям разгон,
Он пошёл жечь буржуйскую хату.
На пути повстречался сосед
Возле вмерзшей в сугробе коряги,
И в руках у него был пакет
С трехлитровой отличнейшей брагой.
Он решил, чтобы пела душа
И в делах ощущалась удача,
Нужно с другом хлебнуть не спеша
Этой браги с капустой в придачу .
Повезёт, будет всё хорошо,
Будет утру и дню продолженье,
Если кто – ни будь третий ещё,
Им предложит своё предложенье.
И, оглобли свои завернув,
В путь обратный они зашагали,
Им казалось – теперь быть добру!
На буржуя они наплевали.
Третьим стал тракторист Иванов,
Он пропил с «Беларуси» запчасти,
И с похмелья ловил бодунов,
Встретить их посчитал он за счастье.

Наливая в граненый стакан
Эту муть, они морщились, пили.
И, кромсая капусты кочан,
Про «застойную» жизнь говорили.
Вспоминали свои ордена,
Вспоминали посев и уборку,
Выпивали стакашек до дна
И винили во всём перестройку.
Президента костили всерьёз,
Что Россия не первая в мире,
И конкретный их мучил вопрос,
А кого замочили в сортире?!
И уснули они за столом,
И закончилась сказочка эта,
Всё сгорело и люди, и дом,
Виновата во всём сигарета…

Засыпает «Грязновское» снег,
Засыпает лачуги и виллы,
Не проснулся с утра человек,
И не взял в руки  острые вилы.
А буржуй сел в крутой «Мерседес»
И помчался, спеша на работу.
Только зоркое око небес
Проявило о парне заботу.
На спидометр он не смотрел,
Для него это просто безделица,
Он и глазом моргнуть не успел,
Виновата во всем гололедица:
Рёв мотора и визг тормозов,
«Мерседес» на куски разорвало,
И не стало у парня мозгов,
По дороге их вмиг разбросало.
Был бы я, как Конфуций, мудрец,
Я б слова написал на тахометр:
Чтоб к тебе не подкрался звездец,
Возлюби этот дерзкий спидометр.
Возлюби, возлюби тормоза,
Наливая без меры в стаканы,
Видят всё с неба божьи глаза,
У него на всех нас свои планы.

2000