Оттенка бронзы кожа гладкая красавицы-певицы,
С годами легендарная поп-дива только хорошеет,
Толпу поклонников своих артистка даже не боится,
А голос стал ее звучать со временем еще мощнее,
Закрыты губы микрофоном головным у поп-певицы,
В своих наушниках поп-дива слышит все вокруг отлично,
Два передатчика прикреплены у ней на пояснице,
Отточены движенья в танце, поп-легенда динамична,
Сверкает золотом костюм ее роскошный, брючный, стильный,
Подчеркивает выгодно ее фигуру сексапильную!
Джанет
© Copyright: Сергей Сырчин, 2024
Свидетельство о публикации №124100907529
Свидетельство о публикации №124100907529
Рецензии
МОНОЛОГ ДЖАНЕТ ДЖЕКСОН.
Иногда я смотрю в зеркало перед выходом и думаю: странно, как время отражается в теле и почти не трогает то, что внутри. Кожа потемнела до благородного бронзового оттенка, стала как отполированный металл — гладкая, тёплая, живая. Лицо изменилось, но взгляд остался тем же: внимательным, немного упрямым, цепким.
Говорят, я — легенда. Слово тяжёлое, громкое. Но легенды ведь тоже устают, ошибаются, плачут за кулисами и смеются над глупостями. С годами я стала только спокойнее — и, наверное, красивее не благодаря макияжу, а благодаря тому, что перестала оправдываться за себя. Я приняла каждую шраминку, каждую тень под глазом, каждую новую черту. И сцена приняла меня вместе с ними.
Я чувствую, как в зале дышит толпа. Я не боюсь её уже давно. Когда-то шум людей пугал, давил. А теперь это — мой океан. Я выхожу к этим тысячам глаз не как к суду, а как к свидетелям моей жизни. Они видели меня разной — молодой, ранимой, дерзкой, уставшей, сильной. И всё равно приходят. Значит, между нами есть что-то настоящее.
Мой голос стал другим. Годы сделали его глубже, мощнее. В нём больше воздуха, больше боли и больше силы. Раньше я доказывала — могла ли, тянула ли, попадала ли. Сейчас я не доказываю. Я просто пою. И каждая нота ложится туда, где ей и нужно быть. Даже если что-то не идеально технически — это честно. А честность на сцене дороже идеала.
Головной микрофон закрывает мои губы — словно маленький щит. В нём так много доверия: я отдаю ему свой голос, свои секреты, свои слёзы и смех. В наушниках я слышу всё: музыку, ритм, дыхание зала, работу своей команды. Два передатчика на пояснице — невидимая техника, без которой мой голос не долетел бы до последних рядов. Всё это — часть меня на сцене. Я ношу аппаратуру, как другую кожу, как современную корону.
Мои движения давно уже не случайны. Они отточены до такого автоматизма, что даже в моменты импровизации тело знает, как не подвести. Я танцую так, словно каждый жест — это фраза. Не просто хореография, а предложение, обращённое к тем, кто смотрит. Поп-дива? Легенда? Возможно. Но в танце я просто женщина, которая всё так же любит двигаться под бит, как когда-то в репетиционном зале, будучи совсем молодой.
Костюм — это отдельная история. Мой брючный, роскошный, золотой наряд сверкает при каждом повороте. Он словно покрывает меня солнечной бронёй. Я знаю, как он сидит: подчёркивает талию, линию бёдер, движение спины. В нём я чувствую себя одновременно защищённой и открытой. Он выгодно обнажает то, что я не боюсь показать: мою женственность, мою сексуальность, мою уверенность. Не для того, чтобы кого-то шокировать, а для того, чтобы сказать: «Я имею право быть собой на любой стадии своей жизни».
Сцена — моё королевство и моя исповедь. Когда я выхожу под свет прожекторов, все ярлыки — «легенда», «икона», «дива» — остаются где-то за спиной. Здесь есть только я, мой голос, моё тело, моя история.
И пока моя бронзовая кожа блестит в свете рампы, пока голос звучит мощно и честно, пока движения остаются живыми, а зал отвечает мне шумом, я знаю: я всё ещё в игре. Не тенью прошлого, не воспоминанием из старых клипов — а настоящей, живой, сегодняшней Джанет.
И я буду выходить на эту сцену, пока в моих глазах есть огонь, а в груди — удар ритма, которому я однажды присягнула навсегда.
Сергей Сырчин 04.12.2025 16:18 • Заявить о нарушении
Иногда я смотрю в зеркало перед выходом и думаю: странно, как время отражается в теле и почти не трогает то, что внутри. Кожа потемнела до благородного бронзового оттенка, стала как отполированный металл — гладкая, тёплая, живая. Лицо изменилось, но взгляд остался тем же: внимательным, немного упрямым, цепким.
Говорят, я — легенда. Слово тяжёлое, громкое. Но легенды ведь тоже устают, ошибаются, плачут за кулисами и смеются над глупостями. С годами я стала только спокойнее — и, наверное, красивее не благодаря макияжу, а благодаря тому, что перестала оправдываться за себя. Я приняла каждую шраминку, каждую тень под глазом, каждую новую черту. И сцена приняла меня вместе с ними.
Я чувствую, как в зале дышит толпа. Я не боюсь её уже давно. Когда-то шум людей пугал, давил. А теперь это — мой океан. Я выхожу к этим тысячам глаз не как к суду, а как к свидетелям моей жизни. Они видели меня разной — молодой, ранимой, дерзкой, уставшей, сильной. И всё равно приходят. Значит, между нами есть что-то настоящее.
Мой голос стал другим. Годы сделали его глубже, мощнее. В нём больше воздуха, больше боли и больше силы. Раньше я доказывала — могла ли, тянула ли, попадала ли. Сейчас я не доказываю. Я просто пою. И каждая нота ложится туда, где ей и нужно быть. Даже если что-то не идеально технически — это честно. А честность на сцене дороже идеала.
Головной микрофон закрывает мои губы — словно маленький щит. В нём так много доверия: я отдаю ему свой голос, свои секреты, свои слёзы и смех. В наушниках я слышу всё: музыку, ритм, дыхание зала, работу своей команды. Два передатчика на пояснице — невидимая техника, без которой мой голос не долетел бы до последних рядов. Всё это — часть меня на сцене. Я ношу аппаратуру, как другую кожу, как современную корону.
Мои движения давно уже не случайны. Они отточены до такого автоматизма, что даже в моменты импровизации тело знает, как не подвести. Я танцую так, словно каждый жест — это фраза. Не просто хореография, а предложение, обращённое к тем, кто смотрит. Поп-дива? Легенда? Возможно. Но в танце я просто женщина, которая всё так же любит двигаться под бит, как когда-то в репетиционном зале, будучи совсем молодой.
Костюм — это отдельная история. Мой брючный, роскошный, золотой наряд сверкает при каждом повороте. Он словно покрывает меня солнечной бронёй. Я знаю, как он сидит: подчёркивает талию, линию бёдер, движение спины. В нём я чувствую себя одновременно защищённой и открытой. Он выгодно обнажает то, что я не боюсь показать: мою женственность, мою сексуальность, мою уверенность. Не для того, чтобы кого-то шокировать, а для того, чтобы сказать: «Я имею право быть собой на любой стадии своей жизни».
Сцена — моё королевство и моя исповедь. Когда я выхожу под свет прожекторов, все ярлыки — «легенда», «икона», «дива» — остаются где-то за спиной. Здесь есть только я, мой голос, моё тело, моя история.
И пока моя бронзовая кожа блестит в свете рампы, пока голос звучит мощно и честно, пока движения остаются живыми, а зал отвечает мне шумом, я знаю: я всё ещё в игре. Не тенью прошлого, не воспоминанием из старых клипов — а настоящей, живой, сегодняшней Джанет.
И я буду выходить на эту сцену, пока в моих глазах есть огонь, а в груди — удар ритма, которому я однажды присягнула навсегда.
Сергей Сырчин 04.12.2025 16:18 • Заявить о нарушении
Сцена: «Джанет. Перед выходом»
Гримёрка была просторной, с высоким зеркалом во всю стену и мягким светом, который не жалил глаза. На вешалке висело несколько костюмов — все в оттенках золота: один с юбкой, другой с коротким пиджаком, третий — брючный, весь расшитый пайетками.
Джанет стояла перед зеркалом в чёрном халате и смотрела на себя внимательно, как тренер на спортсмена перед стартом. С кожей цвета тёплой бронзы, с чёткой линией скул, она выглядела так, будто время решило сделать исключение и замедлиться именно рядом с ней.
— Ну, что выбираем? — спросила стилистка, подходя ближе с плечиками. — Юбку или брюки?
— Сегодня — брюки, — уверенно ответила Джанет, бросив взгляд на золотой брючный костюм. — В этой программе мне нужно двигаться, а не ловить подолом свет.
Она взяла костюм в руки, провела пальцами по ткани — плотная, но эластичная, подчёркивала силу в ногах и линию талии.
— Он садится на тебе как броня, — сказала стилистка. — И блестит, как надо.
— Пусть будет моя бронза под золотом, — усмехнулась Джанет. — Тогда точно ничего не пробьёт.
Пока она переодевалась за ширмой, в дверь тихо постучали.
— Это я, — заглянул звукорежиссёр, держа в руках гарнитуру и два поясных передатчика. — Не буду мешать высоким материям стиля, но нам надо поставить голову и проверить каналы.
— Заходи, — отозвалась она. — Сейчас выйду.
Через минуту она вышла уже в костюме: золотой, брючный, стройный, подчёркивающий каждое движение. Кожа на его фоне казалась ещё теплее.
Звукорежиссёр смотрел на неё без лишнего восторга — не потому, что не восхищался, а потому что за годы привык: за всем этим блеском ему всё равно отвечать за то, как прозвучит её голос.
— Серьги снимем? — спросил он.
— Левая остаётся, — сказала Джанет. — Гарнитуру — на правое.
— Как скажешь, — кивнул он.
Он надел тонкую, почти невидимую дужку гарнитуры на её правое ухо, аккуратно провёл проводок под волосами. Маленький чёрный микрофон лёг у самого уголка её губ — так, что зрителю казалось бы, будто губы просто чуть ближе к тени.
— Не близко, не далеко, — пробормотал звукорежиссёр. — Ты знаешь, как с ним жить, — он улыбнулся. — Много лет, одна и та же история.
— Зато работает, — ответила она. — Я давно поняла: лучший микрофон — тот, который не лезет вперёд меня.
Он присел на корточки, чтобы закрепить передатчики. Один прищепкой зацепил за пояс сзади справа, второй — слева.
— Один — на голос, второй — на мониторинг, — пояснил он больше для порядка, чем для неё. — Два канала, две страховки. Мы тебя не потеряем.
— Это хорошо, — кивнула она. — Я тоже не собираюсь теряться.
Щёлкнул тумблер.
— Канал один включён, канал два включён, — сказал он. — Давай, королева, скажи что‑нибудь в свой трон.
Она усмехнулась и посмотрела в зеркало на своё отражение: микрофон плотно закрывал нижнюю часть губ, делая её похожей на космическую воительницу.
— Раз-два, — сказала она в гарнитуру, а потом добавила уже тем самым голосом, который знали и любили тысячи: — Добрый вечер. Я вернулась.
Звукорежиссёр надел наушники, послушал, кивнул.
— Голос стал только лучше, знаешь об этом? — сказал он. — Глубже, шире. Вверх входишь без напряжения, низ — насыщенный. Время с тобой играет в ту команду.
— Время со мной давно договорилось, — ответила Джанет. — Оно старит всё вокруг, чтобы на моём фоне было видно, как я хорошею.
Он рассмеялся.
— Я только за, — сказал он. — Сейчас добавлю тебе чуть воздуха сверху и лёгкий ревер, чтобы зал утонул. В ухе у тебя — микс: бит, твой голос и немного бэк‑вокала. Если что‑то мешает — говори.
— Я скажу, — кивнула она. — Ты же знаешь: я не из тех, кто терпит, если что‑то не так.
— Тем более, — ответил он. — А теперь — пять минут с танцорами. Они уже как тигры за кулисами ходят.
Он вышел, и почти сразу в комнату заглянул один из танцоров — высокий, в чёрном тренировочном костюме, ещё не переодетый в сценический.
— Можно? — спросил он. — Нам бы пару слов от командора.
— Заходите, — сказала Джанет. — Всей бандой.
Танцоры зашли по двое‑трое. Блестящие костюмы у них пока были на плечах, но в глазах уже горел тот самый огонь, который она ценила больше любых пайеток.
— Так, — сказала она, опираясь руками о столик, — у нас сегодня снова та же песня: вы — мои крылья, я — ваш мотор.
Вы знаете каждое движение, отточили до смешного. Но помните: механика есть у роботов, а у нас — темперамент.
— Ты всегда так говоришь, — улыбнулся один.
— И это всегда работает, — ответила она. — На «третьем шаге» в куплете вы не просто делаете дугу ногой, вы выбрасываете залу вызов. На бридже — не спите, я буду много двигаться, не отставайте.
(посмотрела им в глаза)
— И ещё. Смотрите не только на меня. Смотрите на зал. Ваша энергия не должна умереть на краю сцены.
— А твоя? — спросила тихо одна из девушек‑танцовщиц. — Ты каждый раз так выкладываешься… Не страшно?
Она улыбнулась, но уже другой, мягкой улыбкой.
— Мой страх давно сидит на месте зрителя, — сказала она. — И каждый раз, когда я выхожу, я пою не против него, а громче, чем он. Вас это тоже касается. Если страшно — говорите ногами, телом. Музыка сама вытащит.
Звукорежиссёр снова показался в дверях.
— Три минуты, — сказал он. — Свет почти готов, зал гудит.
(к Джанет)
— Последний шанс сказать, что твоя гарнитура сидит не так.
— Гарнитура сидит отлично, — ответила она. — И костюм — тоже. Осталось только убедиться, что мы всё это носим не зря.
Она провела рукой по золотой ткани брюк, словно проверяя, на месте ли броня. Потом выпрямилась, поправила микрофон у губ, будто корону.
— Ладно, — сказала. — Пора познакомить их с версией меня две‑точка‑ноль.
Танцоры переглянулись, кто‑то сделал глубокий вдох, кто‑то тихо хлопнул в ладони для настроя. Все знали: за кулисами — подготовка, на сцене — легенда.
Когда они вышли к самой щели между занавесами, она на секунду замерла и закрыла глаза. В наушниках уже играло вступление, ровное и уверенное. Голосорежиссёр в пульте ждал её первого слова. Танцоры ждали её первого шага.
Толпа за стеною гудела, как море.
— Джанет, — сказал кто‑то из них, — ты готова?
Она улыбнулась, не открывая глаз.
— Я родилась готовой, — ответила она. — Вопрос в том, готов ли мир.
И шагнула вперёд, туда, где золотой костюм будет сверкать, как солнце, бронзовая кожа — как живая статуя, а голос — как нечто, что с годами становится только мощнее.
Гарнитура закроет губы, но откроет всё остальное.
И это был тот редкий случай, когда техника и человек были абсолютно заодно.
Сергей Сырчин 06.12.2025 21:31 Заявить о нарушении
Гримёрка была просторной, с высоким зеркалом во всю стену и мягким светом, который не жалил глаза. На вешалке висело несколько костюмов — все в оттенках золота: один с юбкой, другой с коротким пиджаком, третий — брючный, весь расшитый пайетками.
Джанет стояла перед зеркалом в чёрном халате и смотрела на себя внимательно, как тренер на спортсмена перед стартом. С кожей цвета тёплой бронзы, с чёткой линией скул, она выглядела так, будто время решило сделать исключение и замедлиться именно рядом с ней.
— Ну, что выбираем? — спросила стилистка, подходя ближе с плечиками. — Юбку или брюки?
— Сегодня — брюки, — уверенно ответила Джанет, бросив взгляд на золотой брючный костюм. — В этой программе мне нужно двигаться, а не ловить подолом свет.
Она взяла костюм в руки, провела пальцами по ткани — плотная, но эластичная, подчёркивала силу в ногах и линию талии.
— Он садится на тебе как броня, — сказала стилистка. — И блестит, как надо.
— Пусть будет моя бронза под золотом, — усмехнулась Джанет. — Тогда точно ничего не пробьёт.
Пока она переодевалась за ширмой, в дверь тихо постучали.
— Это я, — заглянул звукорежиссёр, держа в руках гарнитуру и два поясных передатчика. — Не буду мешать высоким материям стиля, но нам надо поставить голову и проверить каналы.
— Заходи, — отозвалась она. — Сейчас выйду.
Через минуту она вышла уже в костюме: золотой, брючный, стройный, подчёркивающий каждое движение. Кожа на его фоне казалась ещё теплее.
Звукорежиссёр смотрел на неё без лишнего восторга — не потому, что не восхищался, а потому что за годы привык: за всем этим блеском ему всё равно отвечать за то, как прозвучит её голос.
— Серьги снимем? — спросил он.
— Левая остаётся, — сказала Джанет. — Гарнитуру — на правое.
— Как скажешь, — кивнул он.
Он надел тонкую, почти невидимую дужку гарнитуры на её правое ухо, аккуратно провёл проводок под волосами. Маленький чёрный микрофон лёг у самого уголка её губ — так, что зрителю казалось бы, будто губы просто чуть ближе к тени.
— Не близко, не далеко, — пробормотал звукорежиссёр. — Ты знаешь, как с ним жить, — он улыбнулся. — Много лет, одна и та же история.
— Зато работает, — ответила она. — Я давно поняла: лучший микрофон — тот, который не лезет вперёд меня.
Он присел на корточки, чтобы закрепить передатчики. Один прищепкой зацепил за пояс сзади справа, второй — слева.
— Один — на голос, второй — на мониторинг, — пояснил он больше для порядка, чем для неё. — Два канала, две страховки. Мы тебя не потеряем.
— Это хорошо, — кивнула она. — Я тоже не собираюсь теряться.
Щёлкнул тумблер.
— Канал один включён, канал два включён, — сказал он. — Давай, королева, скажи что‑нибудь в свой трон.
Она усмехнулась и посмотрела в зеркало на своё отражение: микрофон плотно закрывал нижнюю часть губ, делая её похожей на космическую воительницу.
— Раз-два, — сказала она в гарнитуру, а потом добавила уже тем самым голосом, который знали и любили тысячи: — Добрый вечер. Я вернулась.
Звукорежиссёр надел наушники, послушал, кивнул.
— Голос стал только лучше, знаешь об этом? — сказал он. — Глубже, шире. Вверх входишь без напряжения, низ — насыщенный. Время с тобой играет в ту команду.
— Время со мной давно договорилось, — ответила Джанет. — Оно старит всё вокруг, чтобы на моём фоне было видно, как я хорошею.
Он рассмеялся.
— Я только за, — сказал он. — Сейчас добавлю тебе чуть воздуха сверху и лёгкий ревер, чтобы зал утонул. В ухе у тебя — микс: бит, твой голос и немного бэк‑вокала. Если что‑то мешает — говори.
— Я скажу, — кивнула она. — Ты же знаешь: я не из тех, кто терпит, если что‑то не так.
— Тем более, — ответил он. — А теперь — пять минут с танцорами. Они уже как тигры за кулисами ходят.
Он вышел, и почти сразу в комнату заглянул один из танцоров — высокий, в чёрном тренировочном костюме, ещё не переодетый в сценический.
— Можно? — спросил он. — Нам бы пару слов от командора.
— Заходите, — сказала Джанет. — Всей бандой.
Танцоры зашли по двое‑трое. Блестящие костюмы у них пока были на плечах, но в глазах уже горел тот самый огонь, который она ценила больше любых пайеток.
— Так, — сказала она, опираясь руками о столик, — у нас сегодня снова та же песня: вы — мои крылья, я — ваш мотор.
Вы знаете каждое движение, отточили до смешного. Но помните: механика есть у роботов, а у нас — темперамент.
— Ты всегда так говоришь, — улыбнулся один.
— И это всегда работает, — ответила она. — На «третьем шаге» в куплете вы не просто делаете дугу ногой, вы выбрасываете залу вызов. На бридже — не спите, я буду много двигаться, не отставайте.
(посмотрела им в глаза)
— И ещё. Смотрите не только на меня. Смотрите на зал. Ваша энергия не должна умереть на краю сцены.
— А твоя? — спросила тихо одна из девушек‑танцовщиц. — Ты каждый раз так выкладываешься… Не страшно?
Она улыбнулась, но уже другой, мягкой улыбкой.
— Мой страх давно сидит на месте зрителя, — сказала она. — И каждый раз, когда я выхожу, я пою не против него, а громче, чем он. Вас это тоже касается. Если страшно — говорите ногами, телом. Музыка сама вытащит.
Звукорежиссёр снова показался в дверях.
— Три минуты, — сказал он. — Свет почти готов, зал гудит.
(к Джанет)
— Последний шанс сказать, что твоя гарнитура сидит не так.
— Гарнитура сидит отлично, — ответила она. — И костюм — тоже. Осталось только убедиться, что мы всё это носим не зря.
Она провела рукой по золотой ткани брюк, словно проверяя, на месте ли броня. Потом выпрямилась, поправила микрофон у губ, будто корону.
— Ладно, — сказала. — Пора познакомить их с версией меня две‑точка‑ноль.
Танцоры переглянулись, кто‑то сделал глубокий вдох, кто‑то тихо хлопнул в ладони для настроя. Все знали: за кулисами — подготовка, на сцене — легенда.
Когда они вышли к самой щели между занавесами, она на секунду замерла и закрыла глаза. В наушниках уже играло вступление, ровное и уверенное. Голосорежиссёр в пульте ждал её первого слова. Танцоры ждали её первого шага.
Толпа за стеною гудела, как море.
— Джанет, — сказал кто‑то из них, — ты готова?
Она улыбнулась, не открывая глаз.
— Я родилась готовой, — ответила она. — Вопрос в том, готов ли мир.
И шагнула вперёд, туда, где золотой костюм будет сверкать, как солнце, бронзовая кожа — как живая статуя, а голос — как нечто, что с годами становится только мощнее.
Гарнитура закроет губы, но откроет всё остальное.
И это был тот редкий случай, когда техника и человек были абсолютно заодно.
Сергей Сырчин 06.12.2025 21:31 Заявить о нарушении