Стихопроз

                " От великого до смешного один шаг "
               
                Жан Франсуа Мармонтель   
    
  Виолетта Кузьминична Спринцовкина, она же просто Валя, женщина ( мы учтём болезненную скрытность слабого пола в этом вопросе) ближе к сорока пяти годам отроду. Её былая привлекательность стала теперь едва ли узнаваема. Появились какие-то мелкие, но весьма заметные детали в её внешнем виде, которые уже не делали её душечкой, как каких-то двадцать лет тому назад.
  Что-то изменилось в ней, и при том не в лучшую сторону. Конечно же фигура её, с учётом прожитых лет в замужестве и набранных килограммов живого веса, несмотря на некоторые минусы всё же имела и свои плюсы. Мужчины всё ещё оглядывались на неё, когда она прогуливалась по выходным, одев на себя всё самоё изящное из своего давно не обновляемого гардероба.
   В данный момент фигура Виолетты Кузьминичны была облачена в какой-то несуразный махровый халат неопределённой расцветки, явно с чужого плеча. Он был настолько не впору его хозяйке, что сам собой напрашивался вопрос - чей же это халат? Вдобавок ко всему, у талии Виолетты халат был подвязан капроновым чулком. Сегодняшний выходной Виолетта, как обычно, готовилась провести в парке культуры и отдыха. С вечера она приготовила своё любимое шифоновое голубое платье, белые туфельки на каблуках и белую миниатюрную сумочку в тон шикарным туфлям.
   С утра она долго сидела перед трюмо, нанося на своё всё ещё миловидное лицо боевую раскраску. Пудра, тональный крем, губная помада, какие-то тюбики со всевозможными замазками, пузырёчки с духами, металлические бигуди с резинками, электрическая плойка и прочие предметы первой необходимости - святая святых любой дамы,знающей себе цену, как груда драгоценностей хаотично лежали на столике трюмо перед Виолеттой.
   Поплевав в коробочку с тушью для ресниц, быстрым движением потерев в ней маленькую щёточку, хозяйка груды драгоценностей, запрокинув голову принялась за свои ресницы. Справившись, она тщательно рассмотрела себя во все три зеркала трюмо, помяла верхнюю губу об нижнюю и убрав мизинцем из уголков рта лишнюю помаду, улыбнулась своему зеркальному отражению. Основные задачи сегодняшнего воскресного дня были выполнены. Осталось только накормить и выпроводить мужа.   

 Что-то помешивая черпаком в не совсем стерильной кастрюле, кипевшей на газовой плите, которая по санитарному состоянию полностью соответствовала кастрюле, она морщилась от дыма сигареты, которую держала в уголке напомаженного яркой губной помадой рта.
Об её ноги, облачённые в хлопчато-бумажные носки без тапок, тёрся, держа хвост трубой, рыжий кот.
Девичья фамилия Виолетты была Присыпкина. В девичестве она была просто Валя Присыпкина. Её смазливую амбициозную девчушку очень смущала такая, мягко говоря, неудачная фамилия. Валя очень ждала того времени, когда под алым парусом к ней приплывёт принц и она, наконец - таки, сменит эту дурацкую фамилию, на законном на то основании. Выбор фамилий достойных и броских в голове у Вали был велик.
Да и имя своё она считала простецким и незвучным. Конечно Ассоль - было очень броско, и Валя остановилась на Виолетте...
   Лонгреном оказался местный шалопай Димка Спринцовкин. И не было никаких алых парусов, не было страстной любви, не было ничего романтичного и из ряда вон выходящего.
   Уж, как он добился руки и сердца гордячки Вальки Присыпкиной - одному Богу известно? А только во дворце бракосочетания Валя поменяла свою опостылевшую фамилию Присыпкина на Спринцовкину. Ко всему этому в нагрузку ей достались: непутёвый муж, стирка, готовка и другие прелести семейной жизни. Достойной работы Валя для себя так и не нашла. Успокоившись, она прекратила это бесполезное занятие. - Ну и что... -  утешала себя Виолетта - буду домохозяйкой. Детей у Виолетты и Дмитрия пока не было - по причине... ( думаю мы не будем вдаваться в деликатные подробности семейной жизни Спринцовкиных).
   "Спрынцовкин! - прокричала Виолетта Кузьминична - ты думаешь вставать, паразит? Почему с утра пораньше я должна тратить свои драгоценные нервы на такое убожество, как ты? Вставай, алкаш, или останешься без завтрака.
   Дверь в спальную комнату хранила гробовое молчание. "Спрынцовкин!!!" - на октаву выше прокричала Виолетта. Эти высокие ноты произвели на закрытую дверь эффект проснувшегося уличного громкоговорителя на облепивших его ворон, и она с шумом открылась. В её проёме, как на листе фотобумаги, опущенной в проявитель, проявился мужчина плотного телосложения с взъерошенной головой, в полосатой пижаме и с тапком в руке. Стоя на одной ноге он безуспешно старался напялить на себя второй тапок. Тапок упрямствовал и не поддавался. 
Что-то говорило во внешнем виде хозяина упрямого тапка, что вчера он участвовал в каком-то весьма важном мероприятии.
  "Виолетта, ну сколько тебе раз говорить, не называй меня Спрынцовкин!.. Тем более публично. Этим ты умаляешь мою значимость".
   "А, как же я должна тебя называть, Спрынцовкин?"
   "Ну ты ведь знаешь, Виолетта. В своём творческом кругу, я более известен, как Демьян Писуаров! Я поэт, Виолетта! Я имею право на звучный псевдоним".
   "Ха! - отреагировала Виолетта Кузьминична. - Поэт! Псевдоним! Демьян Писуаров! А почему не Унитазов?"
    "Глупая ты женщина, Валька. Причём тут унитаз?.. Да, я поэт. Я пишу стихи. Понимаешь, пишу-у! Шрайбен, шрайб, гешрибен! - Для пущей убедительности Дмитрий перешёл на немецкий, притом с кёльнским диалектом. - Писуаров от слова писать - дура ты эдакая!"
   "Сам ты дурак! - без особых эмоций отреагировала Виолетта Кузьминична. - Садись щи хлебать, Есенин. Я смотрю ты вчера начитался стихов. Посмотри на себя в зеркало. Учти, похмелять тебя нечем. Все заначки опустошил, алкаш-литератор".
Самопровозглашённого Демьяна, так и подмывало назвать свою Вальку - клоп.
Он как-то натолкнулся на рассказ Маяковского "Клоп" и к своему удивлению обнаружил, что у главного героя этого рассказа: фамилия была Присыпкин. С того времени, Демьян подтрунивая над своей супругой, иногда называл её клоп. Валентина не обижалась на него, так-как понятия не имела, что есть такой рассказ. Честно говоря и о Маяковском она мало чего знала.
Поэтому, Спринцовкин сразу сообразил, что счёт не в его пользу, и заискивающим голосом, на распев заблеял:
   "Ну, пупсик! - взмолился Спринцовкин. - Ну я ведь знаю, что у тебя есть. Зайка, ну в последний раз. А то умру".
   "Не умрёшь - ответила Виолетта. - Ещё ни один поэт не умер от похмелья. Всё больше стреляются, да в петлю головой". Выпалив свои умозаключения она исчезла на короткое время, затем вернулась на кухню неся бутылку Столичной водки. "Так! сказала она, - Вот наливаю, и смотри у меня!.. Припрёшься датый... Ну, в общем ты меня понял".
    "Виолетта, киска, ну ты о чём? -  улыбаясь затараторил Писуаров, - Как можно? Прийду домой, со свежей головой. Задам я пьянству бой, и в сим ручаюсь пред тобой", - выпалил Писуаров и налил себе полный стакан.
    В небольшой комнатушке, для важности момента назовём её кабинетом, было сильно накурено. Давно забыв своё прямое предназначение керамическая чайная чашка с отбитой ручкой, с завидным постоянством вбирала в свою керамическую утробу папиросные и сигаретные окурки. На круглом столе накрытом зелёной скатертью, что весьма символично для собравшейся в этом кабинете публики, помимо чашки-пепельницы лежали: бумажные исписанные листы, заточенные и с обломанными стержнями карандаши, пара начатых пачек сигарет, три коробка спичек, чьи-то очки, пустой графин и пустой же гранёный стакан. В добавок ко всему этому арсеналу, посреди стола красовалась логарифмическая линейка. Роль этой линейки в этом собрании, в отличии вышеперечисленных предметов, остаётся загадкой. За зелёным сукном восседали пятеро достопочтенных мужей. Они громко, перебивая друг друга, о чём-то беззаветно спорили.
   "Господа, господа! - стараясь перекричать спорящих между собой господ, обращался к ним немолодой скорее пожилой субтильный мужчина в белом слегка помятом чесучовом пиджаке. - Господа, давайте выступать по одному. Ведь ничего не разберёшь в вашей перепалке. Успокойтесь, господа. Ну я прошу вас! Я, наконец, настаиваю!Ведь мы же, всё-таки, литературное объединение, а не балаган". "Прям мосолит  Булгаковский", - заметил, чуть слышно, несколько подержанный интеллигент в роговых очках, с одной перебинтованной дужкой. "Вот-вот - заметил третий из присутствующих, выбившийся из общего хора кричащих.- Раскукарекались, как петухи - в натуре!" Выглядел этот почтенный муж весьма странно. В отличии от всех остальных он был в бельевой майке. На его загорелых плечах красовались весьма броские татуировки. О месте происхождения этих татуировок напоминала лаконичная цитата " Не забуду мать родную".
   "Это, что за выражение: "Петухи?, бляха-муха- пробасил рыжеволосый здоровяк
в клетчатой ковбойке. - Ты бросай эти сидельские замашки. Тут тебе ни что-либо как, а как-либо что, господин Вася Каторжанин. Уж Вам ли, как поэту от обиженного народа этого не знать? Ещё раз вякнешь что-нибудь подобное - понизим в рейтинге". "Замётано!" - просипел поэт от обиженного народа Вася Каторжанин.
   Пришло время поведать Вам, дорогой читатель, суть происходящего в этом кабинете с круглым столом под зелёным сукном.
   Город Брюхов, где происходят эти интереснейшие события, можно сказать, ничем не славен. Разве, что своей знаменитой пивнушкой "Друзей услада". Да и знаменитость эта остаётся только в границах славного города Брюхов. Кроме разбавленного пива, немытых бокалов, мух, уборщицы Клавки с вечным синяком  то под  левым , то под правым глазом, в спущенном чулке и с грязной тряпкой в руке, золотозубой буфетчицы Жанны по кличке Профурсетка, пивнушка была знаменита вывеской у своего замызганного туалета. "ПИВО ПОДОШЛО К КОНЦУ" - гласила она.
Вот и вся достопримечательность этого городишки, если,конечно же, не брать во внимание местное брюховское объединение литераторов, собравшего в свои ряды самых значимых местных поэтов и прозаиков.
   Такие звучные имена, как уже упомянутый мною поэт от обиженного народа Вася Каторжанин - с тёмным уголовным прошлым - поговаривают, что в молодые годы  Ваську Семичастного ( тогда он ещё не владел славным прозвищем "Каторжанин") бросила его невеста Светка Шахова. У них вроде была любовь и дело шло к свадьбе. Бросила она его, в принципе, из-за пустяка. Васька устроился водителем на ассенизаторную машину, про что, случайно, дозналась Шахиня. Шахиня - это было прозвище Светланы, которым она очень гордилась. Чувства у Светланы к развозчику нечистот и фекалий моментально остыли и она нашла себе другого. Васька конечно первое время страдал, не давал Шахине проходу, придирался к её новому жениху. Но со временем поутих и малость успокоился.
   Всё бы нечего - но Василий узнал, что бывшая наметила свадьбу с новым женихом. В те времена свадьбы зачастую закатывали у себя в домах, либо в квартирах. Это торжество молодые решили отмечать в квартире жениха, благо он жил в центре города в просторной двушке на первом этаже. И вот посредине этого разгула, Вася, водитель ассенизаторной машины, подрулил в аккурат к одному из окон квартиры Светкиного жениха, вставил в него дурно пахнущий шланг и ...
   Короче,Вася утопил свадьбу в говне. Суд признал его виновным в аморальном хулиганском деянии и влепил Василию Семичастному год исправительно-трудовых работ с отсидкой в колонии.
  Следующим в списке звучных имён проходит владелец клетчатой ковбойки, прозаик, рыжеволосый здоровяк Антон Муха - автомобилист-любитель, заядлый доминошник и примерный семьянин, электрик местной птицефабрики. В юные годы Антон Почитаев славился своей недюжинной силой. Он гнул стальную арматуру, разгибал конские подковы и пальцами сгибал пятикопеечные монеты. Любимым занятием Антона было таскание пудовых и двух пудовых гирь. Этому занятию он отдавался полностью. Он таскал гири без устали, участвуя в различных соревнованиях по гиревому спорту. Бил чужие и свои же рекорды. Одерживал первые, за редким исключением вторые места. Получал призы, медали и грамоты. С годами всё это как-то сошло на нет. Хотя силушка и не покидала Антона - к гирям он охладел, по ряду на то причин.
   Как-то, во время дружеской пирушки, кто-то из товарищей спросил Антона - Слышь, Антоха, вот ты Почитаев, да?.. Ну так почитай нам чего-нибудь. Чо зря фамилию таскаешь. Компания дружно рассмеялась. Читать обладателю такой броской фамилии было абсолютно нечего. Антон смутился, а позднее задумался - А может это знак!? С этого момента всё и началось. С этого момента Антон Иванович Почитаев серьёзно ухватился за написание прозы.
   Как появился у него литературный псевдоним "Муха" доподлинно неизвестно. Мало того, что Иваныч по делу и без дела произносил своё любимое "Бляха-муха", так тут, как-то в пивной, надоедливому Антону, который с бокалом пива и со своей прозой докучал Жанке Профурсетке - она сказала - Надоел ты мне, Антоха!.. прилип, как муха. 
   Далее у нас литературовед Прохор Шикарный - скромный бухгалтер скобяного магазина "Мелочи жизни". Прохор Феоктистович Сивкин, как и все бухгалтера старой закваски носил чёрные сатиновые нарукавники, был очень скупым и педантичным человеком, в особенности если дело касалось денег. - Шикарно живёте - кряхтел Прохор, рассматривая и нехотя подписывая финансовые документы подаваемые просителями, на которых уже светилась закарлючка директора магазина.
   Незаменимый спец в журналистике и он же фотокор местной газеты "ГУДОК"  Никодим Фотолопата. Вообще-то на самом деле и по паспорту он проходит, как Николай Петрович Лопата. А вот когда его фотографии на посту фотокора, размещённые в газете  "ГУДОК" редактор стал подписывать  - " Фото Н. Лопата" и в одной из газет, по недосмотру редактора, под снимками трудовых коллективов, новаторов и замечательных людей родного города появилась подпись -
"ФОТО ЛОПАТА" - вот тогда Николай Петрович и заимел очень броский и о многом говорящий псевдоним "Фотолопата". Оставалось только вздобрить его звучным именем Никодим.
   Николай Петрович, о нём мы уже упоминали чуть выше, это именно тот субтильный пожилой мужчина в белом, слегка помятом чесучовом пиджаке, призывающий собратьев по перу не горячиться - являл собой гремучую смесь белоруса-бульбаша и еврея ортодокса. Внешний его вид достался ему от матери еврейки, фамилия Лопата от отца белоруса. Как тут не вспомнить прописную истину 
   - "Нет в мире такого предмета, который бы не подошёл еврею для фамилии". Николай Лопата носил небольшую рыжеватую бородку, круглые очки для зрения и помимо чесучового пиджака частенько надевал поношенную, но всегда выглаженную толстовку мышиного цвета, подпоясанную широким кожаным офицерским ремнём. Из нагрудного кармана толстовки выглядывал красный кончик карандаша "Кохинор". Во всём этом он был удивительно похож в одночасье и на бывшего Отца Красной Армии Льва Давидовича Троцкого и на бывшего же номинального главу государства Михаила Ивановича Калинина - особенно своей козлиной бородкой.
   Все эти его достоинства, плюс фотоаппарат ФЭД в кожаном футляре, который на длинной лямке наискосок пересекал тело фотокора в глаженной толстовке, как сумка почтальона, дополняли значимость субъекта. Особо отмечу - Николай Петрович был склочной личностью, интриганом и карьеристом. В какой-то мере к этому его обязывала должность, ну и не в последнюю очередь еврейская кровь.               
    И наконец пятый член этого литобъединения есть никто иной, как Дмитрий Сергеевич Спринцовкин - он же Демьян Писуаров. Димон, как звали его сослуживцы работал слесарем сантехником третьего разряда в местном ЖЭО. С виду он был ничем не примечательным, крепко сбитым мужичком. Он, как и все уважающие себя слесаря сантехники калымил. В основном, калым брал в натуральном виде. Расценки были чётко и неоспоримо утверждены с незапамятных времён. Эквивалентом всяким там краникам, заслонкам, задвижкам, прокладкам и тому подобному слесарскому бутору была водка.
   Так бы и окончил свою непримечательную жизнь сантехник Спринцовкин с разводным гаечным ключом и паклей в грязных руках, но как-то он стал ощущать тягу не только к спиртному, но и к искусству. В голове его, кроме матерных начали крутиться ранее неведомые ему слова. Они бились в его мозгах друг о друга, как молекулы об атомы. Затем они стали рифмоваться и слагаться в  четверостишья. Дальше больше - вся эта каша начала приобретать какой-никакой смысл. Рифма стала преследовать его.  Димон перестал спать по ночам. Где-то заполночь он вдруг подскакивал, как ужаленный, затем тихонечко, чтобы не разбудить Виолетту, покидал супружеское ложе. Уже на тесной кухне он включал свет, прикрыв за собою дверь и творил. На его взгляд творения были гениальны. Он даже стал подумывать о Всевышнем. Как-то он выпросил у местного дьякона, которому починил унитаз, икону Николая Чудотворца, которую, в тайне от жены припрятал в одной из нечитаемых книг. С учётом накопления литературного материала, у Дмитрия появилось жгучее желание выплеснуть его на головы благодарных почитателей. Он жаждал и искал встречи с народом. В объединение он пришёл по зову сердца и с жгучим неподдельным желанием
    Название литобъединению пришло не сразу. Одно время объединенцы довольно успешно обходились без названия. Но, как говорится, статус обязует - и всем членам литераторам пришлось изрядно поломать голову в поисках броского и значимого названия. Что только не приходило на ум кудесникам слова: "Светочи", "Пишущая братия", "Акулы пера", "Амфибрахий", "Внуки бабушки Арины" и даже " Что написано пером, не вырубишь топором". Я привожу Вам, дорогой читатель, не полный перечень достойных названий витавших в воздухе на одном из закрытых собраний литераторов - дабы не утомить Вас. Больше всех старался Спринцовкин. Он выкрикивал такое количество названий, что загруженные умы объединенцев не могли сразу переварить кучу слов и аббревиатур рождённых в черепной коробке поэта. Он даже договорился до того, что предложил назвать литобъединение " Писуаров и Ко", но к счастью оно было успешно и единогласно отвергнуто.
   И вот когда все присутствующие в прокуренном кабинете выдохлись и в помещении повисла зловещая тишина, ведущий просящим голосом протянул - господа, ну что же вы? Вы же сочиняете и стихи, и прозу. Неужели вы не в состоянии сочинить достойное название для нашего литобъединения? Куривший одну за другой папиросу Вася Каторжанин, выпустив очередное кольцо дыма, ляпнул - стихопроз. Сомнений ни у кого не было - в десятку! Это то, что надо. Литобъединение "Стихопроз" - а? Каково!? Решение принято единогласно и обсуждению не подлежит. Детище ищущих и творящих умов приобрело своё достойное название. - Скромно, но со вкусом - подытожил Никодим Фотолопата.
   И заскрипели перья стихопрозовцев. И полетели из-под них стихи и проза, эссе и очерки. Забурлила литературная жизнь в городе Брюхов.
Стали чаще собираться за зелёным сукном деятели от искусства.
Напряжение в объединении росло. Оно достигло максимального градуса кипения. Люди работали на износ. Требовалась разрядка. И она себя проявила. Однажды прозаик Антон Муха предложил объединить намечавшийся творческий вечер с его сугубо личным юбилеем. Оказалось, что тютелька в тютельку, в этот день исполняется десять лет, как Антон купил то ли  у приятеля, то ли ещё у кого автомобиль" Москвич 407". Предложение всем понравилось. На том и порешили...
   На очередном собрании литераторов, на котором разбирали творчество поэта от обиженного народа Василия Каторжанина, было жарко. Собратья по перу подвергли серьёзному анализу всё то, что успел накрапать до этого времени Каторжанин. Такие стихи, как "Мурка", " От звонка до звонка", " Я срок мотал" подверглись жёсткой критике за ненормативную лексику. Однако был отмечен самобытный стиль, вольная трактовка и своеобразная, неповторимая рифма, присутствующая, а скорее отсутствующая,  в большинстве его творений. Особое внимание было уделено таким строкам из его стихотворения - " слыхал ли кто на свете ухом, что есть в России город Брюхов?"  Они произвели на собратьев такое неизгладимое впечатление, что Антон Муха многозначительно, без обиняков, сказал - " Ну, Васька!.. бляха-муха. Орёл!.. Давай мы тебя в "ГУДОК" пропечатаем. На что Каторжанин, поморщившись, ответил - Твоё счастье, что мы не на зоне". Как-то между делом Муха получил от Василия полный расклад понятия "пропечатать в гудок". - Нда...-  многозначительно протянул Антон.
  День творческого вечера и юбилея покупки "Москвича" стремительно приближался.
Загодя были расклеены объявления на самых видных местах города.
Заработало сарафанное радио. Торжество обещало быть грандиозным.
Чтобы разделить официальную часть с банкетом - одобрили проведение творческого вечера в местном клубе, а банкета в пивной "Друзей услада". Решено было в средствах не стесняться и провести банкет по полной. Как говорится - усладить, так усладить.
   В назначенный день, в назначенное время клуб ждал гостей. На небольшой сцене соединили два стола и накрыли их красными плюшевыми скатертями. Стулья придвинутые к столам были разными.
Два были венскими, один с мягкой обивкой, сиденье которого было не прикручено и грозило некоторыми неприятными моментами беспечному седоку. Ещё два стула были обиты дерматином. Ножки и дужки спинок у них были металлическими. В торце стола стояла деревянная табуретка.
   На столе гарцевали: графин с водой и треснутый гранёный стакан. Для приличия была поставлена кабинетная настольная лампа с зелёным плафоном времён
маршала Жукова. Клубный массовик-затейник тётя Даша организовала вазу с розами, срезанными тут же на приклубной клумбе. Чтобы предать серьёзность предстоящему мероприятию, справа от стола взгромоздили ораторскую трибуну.
   Участники мероприятия разместившись за столом на приготовленных
им стульях, пристально вглядывались в пока ещё пустой тёмный зал.  Табуретка пустовала. Настольная лампа, хоть и была не яркой из-за зелёного плафона, всё же доставляла некоторое неудобство всматривающимся. Кто-то из них даже подносил ладонь к бровям, как Илья Муромец на картине Васнецова " Три богатыря ".
  Ожидание было томительным. Наконец потянулись первые посетители. Любителей высокого искусства было немного. В зале набралось порядка двадцати или чуть более человек.  - Ну что же, будем начинать - сказал Никодим Фотолопата, и творческий вечер членов литобъединения города Брюхов "Стихопроз" пришёл в движение.
  Были поимённо представлены все пять литераторов, зачитаны цели и задачи литобъединения, сидящие в зале были проинформированы о международной политической обстановке и озвучено содержание творческого вечера. В процессе зачитывания предварительной информации трое посетителей покинули зал. Литераторы, после того,  как ведущий Никодим Фотолопата объявлял имя выступающего, отодвинув стул шли к трибуне. Прозаики чередовались с поэтами и наоборот. Проза на любителей литературы не оказывала должного эффекта.
Как ни старался Прохор Шикарный правильно выставлять ударения в отрывке своего произведения, должного эффекта его рассказ " Бери гитару - береги тару" не возымел. Даже глубокие и долгие паузы между произносимыми словами и предложениями дело не поправили. Зал был равнодушен. Аплодисменты были весьма жидкими.
   В порядке очерёдности на трибуну взгромоздился здоровяк Антон Муха. Он почему-то начал своё выступление с того, что громко рассмеялся, покачивая опущенной головой. И вместо того чтобы читать, он почему-то начал рассказывать о том, как его хотел надуть при продаже Москвича мужик из соседнего района. - Он, паразит, думал, что  я  абы что, бляха-муха. А я оказался абы как. Гони, говорю, гад запаску и домкрат.  - Отдал?! - кто-то со смехом крикнул из зала.  - А куда он денется? - ответил Антон, выставив на показ свои огромные кулаки.
  Основное время Муха истратил на рассказ о купле-продаже, поэтому чтение личного произведения было скомканным и неинтересным. Название этого шедевра у всех проскользнуло мимо ушей. Кто-то из зала хотел было пообщаться и поспорить с Антоном по поводу Москвича, но Никодим Фотолопата, пользуясь правом ведущего, прекратил прения.
   Зато Вася Каторжанин произвёл фурор. Он хотя и читал свои шедевры по бумажке, публике они пришлись по душе. Особо успешным оказалось стихотворение  " Я срок тянул".
  -  Я срок тянул - скривив губы, словно плюя через щель в передних верхних зубах загундосил Вася -
             Я спал на нарах...
             А ты, паскуда, с кем спала?
             Прийду, убью одним ударом.
             Убью тебя и твоего козла!
  Публика так отчаянно била в ладони, что у Спринцовкина на лбу выступил пот, а его личные ладони стали влажными. - Какой успех!.. - проносилось у него в голове. Он совсем не ожидал такой реакции зала на выступление этого уголовника.
 - Ну какой он поэт? - вопрошал Писуаров у себя внутренне. - Ну разве это стихи? Жаргон!.. блатная тематика. А этим придуркам в зале, всё это нравится. Им всё это по душе. Низкопробные людишки. Шелуха! Как теперь будет выступать он, поэт Демьян Писуаров со своими всеобъемлющими мыслями, со стихами вселенского масштаба? Да разве эти олухи поймут тонкости и переливы его творческой натуры, его широкой поэтической души? - Эх, дерябнуть бы сейчас грам двести - подумал Спринцовкин! - Не помешало бы в такой невыносимой обстановке собраться с мыслями.
  - Демьян Унитазов! - Прокукарекал идиот Фотолопата. - Прошу прощения - мигом поправился Никодим - за маленькую неточность. - К трибуне приглашается поэт Демьян Писуаров. В зале послышались смешки переходящие в откровенный хохот.  - Началось - подумал Спринцовкин. - Маленькая неточность! Сволочь! Этот гад специально готовил мне пилюлю. Я давно стал замечать, что он завидует моему таланту. Вот падла!
  Этим конфузом Спринцовкин был так расстроен, что подходя к трибуне он напрочь забыл все свои стихи, которые собирался читать наизусть. Мало того, он на короткое время вообще не мог понять кто он такой и зачем он здесь. Ухватившись за края трибуны Спринцовкин постепенно пришёл в себя.  - Осенняя пора, очей очарованье - начал было Демьян  - но быстро спохватился - при чём тут Пушкин? Я вообще о чём? Чуть помолчав, сдавив ладонью нос и верхнюю губу, затем резко оторвав руку, видимо мешающую ему говорить, Спринцовкин продолжил - Да, это, товарищи, Пушкин. Наш великий, так сказать Сергей Александрович. Ну как не вспомнить, в такой момент и в такой обстановке, про гения? Нельзя не вспомнить...  И вот я вспомнил. - Господи, куда меня понесло? - в ужасе подумал Писуаров. - Это всё ты, Лопата! Убить бы гада. Из зала кто-то крикнул - На фиг нам Пушкин! Читали! Ты давай своё!   - Да, конечно своё, - подумал Спринцовкин - своё. А какое? В голову не лезла ни одна строка из его шедевров. В воздухе зависла угрожающая тишина. Пауза слишком затянулась.
  Наконец с трудом, заикаясь и пришепётывая Спринцовкин замямлил -

               Я тружусь без сна и отдыха,
               Я ночей почти, что не сплю.
               Вот сгорела путёвка в дом отдыха,
               Где ещё я такую куплю?

               Сочиняю стихи я без устали,
               Чтобы рос над собою народ.
               Где ещё и какими искусствами,
               Мы засадим свой огород.

               Я пишу для вас крупными буквами,
               Проливая свой творческий пот.
               Я поэт из города Брюхова,
               Я своей страны патриот.

   На удивление декламатора и одновременно автора этих эпических строк, зал зааплодировал. Кто-то выкрикнул - Давай ещё, Унитазов! Покатит! - Дать бы тебе в морду, ценитель словесности, - раскланиваясь подумал  Спринцовкин.
   По регламенту Писуаров прочёл ещё пару не менее удачных стихотворений, которые с пониманием были приняты публикой. Не обошлось, правда, без замечаний с места, на которые поэт решил не реагировать. Разгорячившись, он было начал очередное своё и как ему казалось, одно из самых гениальных стихотворений, которое он готовил на закуску, но был безжалостно прерван смотрящим Фотолопатой.
   Расстроившись по этому поводу, но всё же воодушевлённый хоть каким-никаким успехом Спринцовкин, не переставая раскланиваться, как-то боком проследовал к своему стулу. Ко всем положительным и отрицательным моментам выступления Писуарова прибавилось то, что не прикрученное сиденье его стула предательски скользнуло под его опускающимся телом и Писуаров с шумом приземлился на пятую точку. Зал одобрительно загудел...
   Гвоздём программы сделал себя фотокор " Гудка ", незаменимый спец в журналистике и поэт по совместительству - Никодим Фотолопата. Он как-то незаметно прибрал к рукам бразды правления в литобъединении. В принципе на эту должность никто из стихопрозовцев и не претендовал. Тем более Никодим считался в своём тесном кругу собратьев по перу авторитетом в разного степени научных, литературных и прочих непостижимых для ума объединенцев вопросах.
  - Господа! - прокашлявшись, начал Никодим - я бы сказал, товарищи!
Пользуясь правами ведущего этого вечера, а также возложенными на меня обязанностями руководителя литобъединения, я хотел бы подытожить нашу с вами встречу. Хочу отметить, что встреча эта прошла, на удивление, в тёплой и дружественной обстановке. Вы в плотную познакомились с нашими брюховскими, так сказать, талантами. Самородками - не побоюсь этого слова. Они вас, в этом уютном и гостеприимном зале, ознакомили со своим творчеством. Можно сказать предали его, творчество, на ваш суд. Мы рады, что осудили вы это творчество благосклонно, что воодушевило нас на новые свершения и творческие дерзания. Спасибо, вам, товарищи, за внимание.
   Хочу закончить нашу с вами встречу, моими изысками в плане стихов. Я, товарищи, в силу своей загруженности на поприще журналистики не часто прибегаю к ним, ну к стихам. Пишу, как говорится, редко - но метко!
Но уж ежели прибегу!.. Я думаю многие из присутствующих в этом зале не раз встречались с моими произведениями в нашем парке культуры и отдыха. К примеру: " Тов. не ломай кустов! ", " Дружно сели на качели!", "Раз, два, три, четыре - порази все цели в тире!" или, весьма выразительная, надпись у " Стола находок "
 - " Раз, два, три, четыре, пять - я иду искать!"  Такие таблички с броским воззваниями просто пестрят на каждом углу нашего парка.
   Опять прокашлявшись, он заострил - прошу минуточку внимания! Затем сделав умный многозначительный вид и выпив полный стакан воды, поэт начал -
      
               У меня виденья с озареньем!
               Обниму берёзку и ко мне,
               Как во сне является Есенин
               В старомодном ветхом шушуне.
             

    Или вот ещё, из недавно написанного -

                У меня намедни с бабушкой Ариной
                Юный Александр побывал.
                Он чернявый, у неё седины -
                Я их, честно, сразу не признал.

                Гений с томиком в руках, Арина с кружкой.
                Пьём вино, стихи свои галдим...
                Он мне дал автограф - " А. С. Пушкин "
                Я черкнул - " На память... Никодим! "

   Зал ответил было молчанием, но относясь с уважением к должностному лицу всё же наградил его аплодисментами, не переходящими в овации.
   В местной пивной " Друзей услада " было людно и шумно. Табачный дым, извергаемый из лёгких куривших посетителей пивной, создавал иллюзию турецких бань. Повсюду стояли и передвигались загадочные силуэты. Время от времени двери заведения открывались,чтобы принять свежих, ещё не прокуренных, любителей пива и воблы. И тогда, вместе с этими свежими новичками, нехотя вваливался свежий воздух, ненадолго разбавляя концентрацию тумана и силуэты принимали узнаваемые очертания. В пивной был аншлаг. За столами впритирку сидели компании близко знакомых и случайно сблизившихся любителей хмеля и солода. Зал гудел, как пчелиный улей. Между столами с тряпкой в руках, в замусоленном фартуке и с синяком под левым глазом сновала худощавая, невысокого роста уборщица Клавдия. Она ловко засовывала явно не мытые пальцы с не наманикюренными ногтями в пустые и в полупустые бокалы и бурча уносила их в святая святых этого приличного заведения - подсобку. Надо сказать, что к большому удивлению новичков этого заведения, она могла нести  до двенадцати бокалов в один приём. Что она делала с бокалами в подсобке остаётся загадкой. Чуть погодя Клавдия выносила эти же бокалы и несла их в распоряжение буфетчицы.
   Буфетчицу Жанну - дородную, перманентную блондинку, с пышной грудью и золотыми фиксами на передних верхних зубах, побаивались абсолютно все завсегдатаи пивной. Жанна была женщиной уравновешенной, можно сказать спокойной, но рука у неё была тяжёлой.
   К тому же в числе дебиторов у хозяйки пенистого хмеля были чуть ли не все постоянные клиенты пивнушки. Долговую книгу Жанна не вела - все её должники располагались в голове у буфетчицы, на которой ладно сидела всегда накрахмаленная белоснежная кружевная наколка. Я попросил бы Вас, дорогой читатель не путать наколку буфетчицы Жанны с наколкой поэта от обиженного народа В. Каторжанина. Это абсолютно разные вещи. В случае с Жанной - так назывался головной убор у буфетчиц именно потому, что  крепили его к причёске на голове, накалывая булавками. Какой смысл у наколки Каторжанина я думаю Вам пояснять не надо.
    Жанну, за глаза, пивная братия звала Профурсетка. Откуда такое прозвище и что обозначает профурсетка, толком никто не знал. Жанна была в своём деле профессионал. Очереди у стойки почти никогда не было. Пиво пенной струёй наполняло вовремя подставленные бокалы с филигранной точностью. Нижняя половина бокала становилась золотистого цвета с пузыриками, верхняя - белая пена, в которой лопались эти пузырики. Никто не требовал у Жанны отстоя и долива, несмотря на категоричность красовавшейся тут же на стойке таблички с аналогичным текстом-воззванием. Претензий у сторон по этому поводу да и по другим мелочам возникавшим в процессе обмена товаров на денежные знаки, друг к другу не было.
  Жанна закрывала глаза на некоторые шалости прихожан. Шалил народ с сорокоградусной - меняя крепость в Жигулёвском, тайком подливая в него водку прямо из горлышек припрятанных в разные карманы чекушек и поллитровок. "Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго запрещено! " - гласила невостребованная вывеска.
  На полках буфета пирамидками стояли банки с килькой и ставридой.
Огромными бусами свисала подсоленная сушка. Вниз головой болтался, золотисто-коричневый копчёный лещ. Под ним в беспорядке лежала рыба помельче: вяленая вобла, пересохшая густера и всякая другая безымянная дрисисюлена. Под марлей на большом разносе прятались от мух пирожки и котлеты. Мухи были неотъемлемой частью этого живого организма под названием " Друзей услада ". Мухи присутствовали везде. Они садились на дужки бокалов и стаканов, доедали недоеденные котлеты лежащие на тарелках, огрызках салфеток и измятых замусоленных носовых платках отдыхающих. Они также, как и все посетители, посещали туалет и даже те помещения, на дверях которых были таблички "Посторонним вход воспрещён". Конечно же они, мухи, докучали посетителям и с ними периодически приходилось бороться, о чём говорили развешенные жёлтые липучки с плотно налипшими на них насекомыми и расставленные на подоконниках, усыпанных высохшими цокотухами лапками кверху, чайные блюдца с какой-то прозрачной, как видимо, отравой - виновницей возникшего стихийного мушиного кладбища.
  Иногда в пивную поступали уже варёные раки. Они горкой возлегали тут же на прилавке. Красные с выпученными глазами, словно только что из парилки.
  Никто не заметил или просто не обратил внимания на небольшую компанию, поочерёдно вошедшую в зал пивной. А ведь это была местная знаменитость - литобъединение "Стихопроз" города Брюхов в полном своём творческом составе, плюс несколько примкнувших к ней почитателей высокого искусства, давно уже решившая завершить сегодняшний творческий вечер банкетом.
  Компания прямиком, раскланиваясь по пути и с радостью пожимая неожиданно увиденным знакомым руки, направилась к буфетному прилавку. - Добрый вечер, Жанна Альбертовна! - многозначительно произнёс Никодим Фотолопата. - А мы вот к Вам. - Кто это мы? - не обращая на него никакого внимания, наливая пиво в очередной подставленный бокал спросила Жанна. - Ну как же? - опешил Никодим. - Мы, " Стихопроз". - Какой ещё колхоз? - с издёвкой переспросила Профурсетка. - Жанка, хорош бузить! Ну что ты в самом деле? - вмешался Антон Муха. - Мы же пришли выручку тебе делать. Тем более, мы же загодя тебя предупреждали. - Когда это? - отреагировала Жанна. - Когда?.. третьего дня, - пробасил здоровяк. - Не знаю... не было вашего гонца.  - Васька! - повернувшись к гопкомпании и ищя взглядом Каторжанина, окликнул Антон. - Ты ведь сказал, что всё намази - с Жанкой договорено. Бляха- муха!.. Почёсывая свой небритый подбородок поэт от обиженного народа виновато промямлил - Антоха, бля буду... -  Ээх! - Антон махнул на Ваську рукой и в сердцах смачно плюнул на пол. - Ты чего расплевался! - гикнула на него Жанна, - тут тебе не ваш колхоз, а вполне приличное заведение. Щас вот Клавка даст тебе тряпку в зубы, чтоб ты полы вымыл во всём зале.
  Учитывая давние дружеские отношения большинства членов литобъединения с Жанной Альбертовной и беря во внимание то, что персональные долги литераторов перед заведением были погашены, вопрос проведения банкета начал потихоньку решаться. Беря во внимание важность мероприятия, Жанна выделила участникам этого события небольшое подсобное помещение, соседствующее с туалетом для персонала. Клавка пыхтя и чертыхаясь припёрла облезлый круглый стол и пяток стульев в перемешку с табуретками. Меню было наскоро обговорено в процессе подготовки банкетного зала.
  - Вообщем так, - потирая руки, начал Антон Муха - пива, бляха-муха!  водка у нас с собой. Хлеба, ну и что там у тебя из деликатесов. - Котлеты - отреагировала Жанна. - Тащи свои каклеты - скомандовал Муха. - Раки будете? - уточнила буфетчица. - А как же - поспешил вмешаться поэт Василий Каторжанин. - Меняем раки на денежные знаки.
  Стол был сервирован скромно, по существу и без излишеств. Основное пространство на нём занимали персональные разношерстные общепитовские тарелки с выщербленными краями. Алюминиевые вилки кучкой лежали посередине стола. Рюмки, по причине статуса заведения, отсутствовали, их заменили гранёные стаканы. В компанию стаканов затесалась одна эмалированная кружка с выщерблинами на донышке. Салфетки заменяла нарезанная, весьма дефицитная, туалетная бумага, которая эдаким нераспущенным бутоном, выступала из майонезной банки.
  Принесённый нарезанный хлеб начали пробовать на вкус мухи, как видно, прилетевшие из соседствующего туалета для персонала. Клавка, облизывая пальцы, торжественно поставила на центр стола огромную закопчённую сковороду с котлетами и дюжиной вбитых в них яиц с круглыми, почти сырами, желтками. Желтки слегка подрагивали если кто-то случайно задевал стол. От щедрот, Жанна велела Клавке поставить на стол глубокую тарелку с малосольными огурцами собственного производства и квашенную капусту.
 - Товарищи! - перейдя от пафосного "господа" к более привычному "товарищи" - начал Никодим Фотолопата - прошу всех к столу. Долго уговаривать объединенцев и их гостей не пришлось - все ринулись рассаживаться. Стульев и табуреток на всех не хватило - в результате уселись самые резвые. Троим участникам банкета мест не хватило. Срочно послали за Клавкой. Со словами - а где я вам их возьму, вона сколь народищу в кахве - Клавка припёрла два металлических ящика из-под бутылочного лимонада и одно цинковое ведро с оторванной дужкой.
 - Все расселись? - уточнил Антон Муха. - Наливай! - скомандовал Вася Каторжанин. Процесс пошёл.
  Учитывая физиологическое состояние с утра ничего не евших, по причине торжественного заседания по поводу творческого вечера литераторов, первые минуты банкета прошли без всякой помпезности. Стихопрозовцы уминали за обе щеки всё, что можно было успеть схватить со стола. Наливали спиртное без общей команды, на собственное усмотрение. Разносолы со скоростью реактивного самолёта перемещались с тарелок в желудки объединенцев.
  Чувствуя некоторое несоответствие намеченного с происходящим, Фотолопата, преодолевая нарастающий гвалт за столом, громко постучав кухонным ножом по пустому пивному бокалу, прокричал - Господа!.. Господа!.. давайте вспомним по какому поводу мы здесь собрались. Давайте не будем превращать значимое культурное мероприятия в банальную пьянку. Я попрошу вас произносить тосты. Давайте высказываться о наших достижениях и недостатках. Прошу вас, будьте в этом вопросе активны. - Да, да... - икнув добавил, доселе всегда молчавший, Прохор Шикарный. - Вот с тебя и начнём - ответил ему Антон Муха. - А, что?.. я могу, - опять икнув произнёс Прохор, - у меня не заржавеет. Налив себе четверть эмалированной кружки водки, всегда сдержанный и немногословный прозаик проявил такое красноречие, что позднее Фотолопата, вспоминая яркий спич Прохора Шикарного, не раз пожалел, что не законспектировал, хотя бы короткие выдержки для газеты "Гудок" из такого яркого выступления.
 - Друзья!.. - чуть помолчав начал Прохор - так сказать, братья по перу!
Я поднимаю этот бокал - продолжил он, высоко подняв эмалированную кружку над своей головой - с этим чудным напитком - тут он опять икнув, опустил кружку и понюхал её содержимое. Плечи его при этом передёрнуло и он мотнул головой, как мотает головой полуторамесячный телёнок, не нашедши мамкину титьку.
 - Я, прошу вас заметить, человек в меру пьющий. В пьянках, загулах и запоях замечен не был. По утрам рассолу предпочитаю чай с лимоном.
Алкоголь, товарищи - зло! Как и никотин. Уже давно всем известно, что капля никотина убивает лошадь. Вы толька вдумайтесь, господа - какая то мизерная капля может убить целого коня. Уму непостижимо! - Эй, мыслитель! Ты вообще о чём, Спиноза? - с усмешкой прервал его Вася Каторжанин - Философу больше не наливать!
 - Не обращая на собрата по перу никакого внимания, разошедшийся не на шутку Прохор продолжил - Хорошо, мы не жалеем лошадь и другой крупный рогатый скот. Не жалеем! - это факт. Так давайте же пожалеем себя. Ведь мы - хомо сапиенс! Человек разумный! Высшее, так сказать, творение природы! Вундеркинды! - Прохор доподлинно не знал значения этого слова, но оно казалось ему звучным и значимым и он старался, как можно чаще, применять его по делу и без дела. - Братья, я предлагаю выпить и закусить!.. Произнеся этот тост, Прохор опустошил кружку запрокинув голову, опять лягнул головой, рухнул на стул и уснул. Надо сказать, что речь прозаика, произнесённая с таким пафосом не произвела должного эффекта на собравшихся за круглым столом кудесников слова.
   Они беспрестанно что-то жевали, подливали друг другу водку в стаканы, пускали из носу дым, били вяленой воблой, держа её за хвост, о край стола, тянули пиво из пузатых пивных бокалов.
Вообщем, как говорится, были не в теме. Даже жёсткая, незапланированная  посадка выступающего, от которой болезненно заскрипел стул, была принята, как должное. - Банкет теряет свою смысловую нагрузку - всполошился Никодим Фотолопата - пошёл, так сказать, по ложному пути. Надо исправлять положение. Товарищи! - начал было Никодим, постукивая ножом по пустой бутылке - Господа!.. - да где там. Банкет пошёл на самотёк.
 - Я ему говорю, - басил Антон Муха, обняв одного из приглашённых на бакет - чем же ты так замусолил сиденья в Москвиче? Ты чо свиней в нём возил? Не, говорю, за такие деньги я его не куплю. Поди попробуй продай своего замухрышку за такие деньги...
  Члены банкета постепенно стали покидать свои насиженные места. 
Пиво начало  давать о себе знать и двери в туалет для персонала почти не закрывались. К тому же любимцев публики потянуло в народ, и они поодиночке или в обнимку попарно стали выходить в питейный зал.
Публика с радостью встречала своих героев. Из-за столов, по пути следования любимцев, подрывались поклонники и с радостными улыбками протягивали руки для приветствий, бесперебойно приглашая то одного то другого стихопрозовца к себе за стол. - Корешок!.. Васёк! Подкатывай к нам!.. - протягивая руку для приветствия Василию Каторжанину, крикнул скуластый мужичок в кепке восьмиклинке и с дымящейся папиросой в зубах. - Братва, это же наш кореш. Я с ним чалился по первой ходке - пояснял скуластый своим угрюмым на вид дружкам, сидевшим с ним за одним столом, обнимая за плечо Василия. Братва не выдала явной радости по поводу нового знакомства. Однако каждый из них, по очереди, протягивал Ваське свои огромные татуированные лапищи, при этом называя свои подпольные имена - " погоняла ", как принято говорить в таких компаниях. То, что новые знакомцы Васи Каторжанина косвенно имели отношение к литературе, было написано на их интеллигентных лицах и во взглядах одинокого волка, а также читалось по лаконичным строкам специфических наколок - что-то типа " Рождён для мук и в счастье не нуждаюсь ".
 - Садись, Васёк, помянем зону. И Василий Каторжанин, поэт от обиженного народа, окунулся в свою родную среду. Проник к ней и в ней же растворился. Чуть попозже стали доноситься из этой среды уже знакомые нам строки - " Я срок тянул, я спал на нарах "...
  Никодим Фотолопата вот уже четверть часа не отходил от буфетчицы Жанны. То ли помогая ей, то ли мешая ей филигранно наполнять бокалы пивом, он без умолку что-то ей рассказывал. Жанна не выявляла недовольства по этому поводу. Иногда она даже улыбалась, слушая фотокора газеты " Гудок". А в каких-то моментах даже посмеивалась, поблёскивая золотом своих передних зубов. Периодически она освежала бокал Никодима пенной струей Жигулёвского пива. - А что там , Жанна, за столиком у окна? Что-то там народ толпится... - Олимпийские игры, - не отрываясь от производственного процесса ответила буфетчица. - Не понял - произнёс Никодим. - А чо тут понимать-то!.. Ваш бугай Муха, крутит руки другому бугаю. Соревнуются.
  Никодим вместе с бокалом поспешил к столику у окна. За столом, с которого были предусмотрительно убраны бокалы, стаканы и все прочие неспортивные предметы и снаряды, друг против друга сидели: здоровяк Антон Муха и быковатого вида в спортивном костюме " Адидас ", почему-то с двумя белыми лампасами, явно кустарного производства, с причёской бобрик и толстой цепью на шее из  жёлтого металла, молодой парняга. Они крепко вцепились друг в друга - ладонь в ладонь. Кто-то свистнул дав старт и соревнование началось. Бобрик сразу же покраснел, как Жанкин рак, на шее у него вздулась вена. Он так налегал на руку Антона, что казалось он её сейчас просто вырвет. Антон же, напротив, был спокоен и даже ехидно ухмылялся. - Кишка тонка - подтрунивал он поддельного адидаса. - Пуп развяжется - язвил Муха одновременно потягивая пиво из своего бокала. Долго пыхтеть визави Антона не пришлось. Муха с грохотом припечатал руку адидаса к липкому столу. - Следующий - сказал заведующий! - выкрикнул Антон
  Прохора Шикарного никто не спохватился. А между прочим, он как-то магически исчез из подсобного помещения, где собственно и разыгрался банкет. Стул на который грохнулся и мгновенно заснул прозаик, пустовал. Кто-то распустил слухи, что глубоко заполночь, закрывая заведение и сводя кассу, Жанна не могла докричаться уборщицу Клавку. И только собравшись закрыть пивнушку и идти домой, она по наитию обнаружила в дальней кладовке, между пустых ящиков, на каких-то тряпках и рваных мешках, спящих в обнимку полуголых: уборщицу Клавдию и известного литератора Прохора Шикарного. Правда, Жанна никогда не подтверждала эти грязные слухи.
  А что же наш главный герой? Где этот бывший сердцеед Лонгрен без алых парусов? Куда подевался в суматохе событий слесарь сантехник местного ЖЭУ Дмитрий Спринцовкин, он же талантливый поэт Демьян Писуаров?
  Дмитрий Сергеевич, приняв на грудь приличное количество сорокоградусной, натрамбовав свой желудок котлетами, квашеной капустой и прочей снедью, плавно перешёл к потреблению пива. Он пил его сначала жадно, осушив первый бокал в мгновенье ока. Второй бокал был выпит им с небольшой передышкой. Последующее пиво он пил уже смакуя: с чувством, с толком, с расстановкой. Отрывая задницы раков, которые принято почему-то называть шейками, он ловко разламывал их красные латы, извлекал эти самые шейки, присаливал их крупной столовской солью и клал их себе в рот, запивая глотком пива.Тоже самое он проделывал и с клешнями раков. Расправившись с клешнями, он раскурочивал панцирь-туловище рака и ногтём большого пальца ловко выгребал из черепокожего страдальца ( лично я думаю, что раки не умирают своей смертью. Всех их ожидают страшные муки при варке в кастрюлях, вёдрах и котелках ) что-то видно весьма вкусное и слизывал этот субстракт, опять же запивая его пивом.  Возле поэта, на столе, было неопрятно. Помимо грязной его персональной тарелки, в которой вместе с объедками соседствовали размятые окурки, в радиусе досягаемости были разбросаны: рачьи панцири, скомканная туалетная бумага, головы, чешуя и кости бывшей вяленой воблы. На данный момент самого Спринцовкина на месте не было. Вдоволь надувшись пива, он, было, зачастил в туалет для персонала, а затем и вовсе исчез. Какое-то время он ошивался возле Жанны Профурсетки, но не ощутив должного внимания со стороны буфетчицы, он по английски удалился. Где-то в общем шуме и неразберихе зала доносился его голос -

             Я поэт, я пишу! Я не сплю и не ем!
             Мне нет дела до водки и пива.
             Мне нет дела до женщин совсем -
             Не завидна моя перспектива.

  Затем где-то за другим столом -
       
             Я поэт, я пишу! Но могу и прочесть.
             Стих мой, сядь и внимая послушай.
             Объективным будь - в сторону лесть.
             Лестью ты наплюёшь в мою душу!

  И уже где-то совсем в другом углу зала -

             Я поэт, я пишу! А ты кто такой?
             Критикуешь - никчемная личность.
             Как ты можешь тягаться со мной?
             Я плюю в твою морду публично!

  Скорее всего это последнее гениальное четверостишье пришлось не по душе подогретой публике. Послышался звон бьющихся пивных бокалов, скрежет падающих стульев и довольно обидные грубые выражения вперемешку с нецензурной бранью резко контрастирующие с выверенной лирической формой прозвучавшего стихотворения. - Ты на кого плюёшь, падла!? - это было самое безобидное восклицание в пока-что словесной перепалке. Пакт о ненападении всё же был нарушен и началась драка. - Кого бьют? - поинтересовался пожилой мужичок с хвостом воблы во рту и с пустым бокалом в руке. - А чёрт его знает! - ответил ему такой же, как и сам вопрошаемый - вроде Димку Спринцовкина, слесаря из жэка. - А за что же его сердечного? - уточнил первый. - За стихи. Опять напросился - ответил второй - да что это в первый раз что-ли. Подопьёт и лезет ко всем со своими стихами. Я поет, я поет!.. Несёт всякую галиматью, обзывается. Кому это понравится?
  Наутро в местном вытрезвителе были свободные места. Из десяти коек пустовали три. Они, так и не дождавшись своих клиентов, скучали, аккуратно заправленные байковыми одеялами. Скорее серые, нежели белые наволочки истощавших подушек, дополняли их унылый вид.
  Приглашённых, по ведомственному журналу посетителей, числилось на вчерашний вечер семь человек. Среди ничего не говорящих нам фамилий - Ф. Забулдыгин, Н. Пропойцев и  А. Циалковский - явно угадывались такие фамилии, как : А. Почитаев - он  же А. Муха, Н. Лопата - он же Н. Фотолопата, В. Семичасный - он же В. Каторжанин и  Д. Спрынцовкин - он же Д. Писуаров. Место нахождение, на тот момент, Прохора Сивкина - он же Прохор Шикарный было не установлено...
 - Спрынцовкин!.. я подаю на развод - без каких-либо бурных эмоций сказала Виолетта Кузьминична. - Хватит, моё терпение лопнуло... Крадущийся гений стихосложений застыл на месте в полусогнутом положении своего полураздетого тела. Он проведший ночь в вытрезвителе  и предвкушая все кары небесные со стороны Валентины, только что бесшумно открывший входную дверь, на цыпочках, стаскивая с себя на ходу штаны и пиджак, хотел было незаметно юркнуть в койку под пуховое одеяло.
  В койке, под этим самым одеялом, лежала Виолетта. Нельзя сказать, что она не спала всю ночь на пролёт, в расстроенных чувствах по поводу отсутствия благоверного. Виолетта конечно же спала. Она спала бы и дальше но что-то грюкнуло в прихожей и Виолетта проснулась. Проснувшись она обнаружила недостачу - Димы в постели не было. Виолетта посмотрела на будильник. Будильник тикая своими шестерёнками и пружинками показывал восемь часов.
- Подлец - потягиваясь подумала она собираясь понежиться ещё часок,
но тут то и нарисовался благоверный...
  - А что в принципе случилось? - довольно невозмутимо отреагировал Дмитрий. - Где ты был? - с прокурорским акцентом спросила Виолетта.
- Кто я?.. как ни в чём небывало переспросил Спринцовкин. - Нет, Папа Римский!.. угрожающе съязвила Виолетта. - Ну как где?.. отпарировал Писуаров - я был в туалете. - Всю ночь?.. у тебя запор, Спрынцовкин?..
   - Виолетта, дорогая, ты ставишь меня в неловкое положение,- затараторил поэт - ты так безапелляционна поднимаешь , можно сказать, пикантные темы... - Ой, ой, ой!.. интелльго!  скривилась Виолетта. - только не строй из себя аристократа. Тебе это не к лицу. Тоже мне барон фон Унитазов!  Слесарь-стихоплёт. Где ты шлялся всю ночь?
   - Ну почему же всю ночь? - ответил обвиняемый. - Да я вчера допоздна задержался. Но ты ведь знаешь, дорогая, что вчера у нас было мероприятие. У нас был творческий вечер. Затем мы, все члены нашего литобъединения, культурно отметили его. Немножко выпили. Вот и всё...
  - Так культурно наотмечался, что припёрся домой под утро...Всё хвати, Спрынцовкин! Мне всё это надоело! Развод!.. - И девичья фамилия, Присыпкина... - Не без иронии заметил Дмитрий.
  - Я найду себе достойного мужчину с замечательной фамилией. Не в пример твоей, Спрынцовкин. - фыркнула Виолетта.- Между-прочим наш местный дьякон отец Николай Вознесенский уже не раз недвусмысленно мне намекал. Он уже два года, как вдовствует. И вообще Коля мне ещё в десятом классе клялся в любви. Думаю он достоин моей руки и моего сердца! А ты, гений, можешь теперь вовсе не расставаться со своим литобъединением и с его членами.
  Спринцовкин в расстроенных чувствах от услышанного, подошёл к этажерке с книгами, взял ту в которой спрятал иконку выменянную у дьячка за ремонт унитаза, раскрыл её именно там где притаился лик святого и тихонько произнёс - Ну, Николай чудотворец!
 Положив книгу обратно на полку, Дмитрий вдруг замер. Он закрыл глаза, лицо его одухотворилось. Помолчав в глубоком раздумье, Спринцовкин нараспев заголосил -
      
                Ах ты, Русь моя - берёза белая!
                Ты любовь моя и тоска.
                Что ж ты, Валя, со мною сделала...
                Мой финал - гробовая доска...

  Затем опять помолчав несколько секунд, открыл глаза. В просящей позе протянул правую руку к супруге, левую прижав к груди не выпуская снятого носка продолжил -

                Ах ты, Русь моя - белая берёза!
                Православия колыбель.
                Дьякон Валькин, как в жопе заноза.
                С кровью вырву занозу оттель!

    - Гениально! - вставая с постели хихикнула Виолетта Кузьминична.