34. Сельская Джульетта-7. Скифы

- Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами! – звенел, взвивался, кружил девчоночий, какой-то нездешний, совсем не детский голос. Маринка Бондарева, встав с самой последней парты («свет в окошке» был совершенно и часто непослушен - отсадили, чтобы не мешала другим ученикам), читала Блоковских «Скифов».

- Для вас – века. Для нас – единый час – голос шероховато и гулко затихал, опадал вниз до невозможной глубины и снова звенел, рвался вверх.

Мишка Барышников нарочно громко и с нескрываемым удовольствием уронил на пол учебник в газетной обёртке. Вот сейчас этот «свет в окошке» собьётся и замолчит. Класс дрогнул единым партным гулом, но Маринка даже не повела тёмной излучинкой брови - пела, плыла и вела дальше.

- Вот – срок настал. Крылами бьёт беда. – Ванька Зверев, с мелким бледным лицом (Маринка защищала и опекала его на всех переменах) впервые полностью поднял голову,  опустил плечи и открыто и радостно глядел ей в глаза.

- Вот – срок настал. – Сашка Монахов, крупный, смуглый,  черноволосый, рано повзрослевший, с искренним удивлением озадаченно переводил взгляд с хрупкой, почти долговязой нескладной фигурки на восхитительно мерцающие девчоночьи глаза – и чего это я раньше её не замечал?

- Россия – сфинкс. Ликуя и скорбя – Вовка с Заводской  уже полностью отвернулся от коричневой школьной доски и от Валентины Сергеевны (впрочем, весь класс давно  сделал тоже самое) и восхищённо, почти не мигая, смотрел в тонкое, какое-то нездешнее светящееся Маринкино лицо – кажется, лучшее на всём белом свете.

- Да, так любить, как любит наша кровь, Никто у вас давно уже не любит. Забыли вы, что в мире есть любовь, Которая и жжёт, и губит! – голос уже не пел. Он шептал шероховато, нежно, грозно, страшно, наивно и страстно.  Стекал по школьным партам, клубился в огромных деревянных рамах, припадал бесцветным прозрачным, но вполне осязаемым облаком к выбеленным,  до половины крашеным стенам.

- Сзывает варварская лира!
Валентина Сергеевна, учитель литературы восьмого класса, озадаченно и восхищённо смотрела на девочку с тёмным «конским хвостом» на макушке, в трикотажной кофточке какого-то необычного цвета яичного желтка (такой бывает, когда кур прикармливают молодой рубленой крапивой).  Юрка-Холодильник (на вопрос, где самое холодное место на Земле, он не задумываясь  брякнул – в холодильнике!), захлопнул дневник на манер школьного журнала и громко сказал: - садись, Марина, пять! – Садись, Марина – продолжила Валентина Сергеевна, спасибо…

На выходе из школы, не основном, а боковом, рядом с хранилищем лыж, мячей и канатов, мимо двух длинных, добротно оструганных скамеек, над которыми на крючках цветным ворохом висела верхняя детская одежда, Маринка шагнула за порог. И тут же получила подсечку от рыжего Барышникова. Стряхнув пыль с коричневого подола и чёрного фартука, она лихо задрала нос, так что «конский хвост» больно шлёпнул между лопаток, и гордо прошла дальше.

Сбитая коленка цвела красным. Сердце колотилось. Но впереди, справа от дороги, уже виднелся магазинчик, где продавец дядя Миша с изуродованной белыми и синеватыми шрамами левой половиной лица (Маринка никогда не смотрела на него прямо, стеснялась, не за себя – за него) отмерил ей на весах любимые шоколадные конфеты в золотистой обёртке с отчего-то абсолютно фиолетовой ласточкой.

Теперь – домой.
Мимо почты, где работала крёстная. Мимо сельского кладбища. Мимо лесополосы с огромной аммиачной бочкой (половина дороги!). И дальше, утоптанной десятками ног тропинкой вдоль столбов с провисшими, поющими в сильный ветер проводами. Пруд. Плотина. Белый кирпичный остов старой колхозной бани. Асфальтовая дорога. Резкий спуск. Колодец. И – дома. Всего-то три километра.

… Обычный школьный день был завершён.
Но сам день ещё совсем не закончился.
И Маринка уже придумала, что ждёт её дальше…