Один и без оружия 3

Собственно – Приложение.
По следам «Пришествия» (Явления).
Причём – свежим. Датированным первой половиной 2014 г.
Само это время совпадает с началом пророссийской акции «Антимайдан» (хотя бы – с «Крым – наш»!), да и с развязыванием горячей фазы российско-украинского конфликта вообще.
Какого-то влияния все эти события на отношение к последнему «Чудачеству» (это мы – отнюдь не в унижение или осмеяние) А. Ю. Германа не оказать не могли. В большей или в меньшей степени.
Как и на моё сегодняшнее (вдруг всплывшее) к нему же – уже то, что случилось за наши двадцатые. Особливо – с 24-го февраля 2022-го...
А из того (десятилетней давности) обширного наследия подниму всего лишь три вещи.
Сначала – интервью, данное супругой (уже – вдовой) и соратницей (соавтором сценариев) Алексея С. И. Кармалитой (1940-2017).

[Светлана Кармалита: а на Стругацких нас «навел» Дюма
30 марта 2014, 18:12 Валентина Карелова
Последний фильм Алексея Германа – старшего «Трудно быть Богом» по мотивам одноименной повести братьев Стругацких увидел свет, обрел «Золотую Капитолийскую волчицу» (вклад в киноискусство) и… остался до конца не понятым. Хотя получил вполне приличную посещаемость, с минимумом покидающих зал после первых минут просмотра.
«Что это»? Вот главный вопрос, который мучает проведших три часа наедине с посмертным произведением Германа. Кино? «Дыра» во времени (есть и такие мнения)? Германовская версия виртуального пространства? Злободневная сатира на существующую действительность? Неудачная инсценировка?
Об этом, о картине, работа над которой продолжалась более 10 лет, и многом другом корреспондент «АН-онлайн» беседовала со сценаристом фильма, супругой и соавтором режиссера Алексея Германа Светланой Кармалитой.
– На какую целевую аудиторию по-вашему рассчитан фильм, или, точнее, на какую он изначально рассчитывался?
– Невозможно ответить на ваш вопрос. Я не понимаю, что такое целевая аудитория. Как ее делить: по возрасту? По полу? «Трудно быть богом» – это результат долгого поиска доказательства того, что кино – искусство само по себе. Леша искал его с первой своей картины. Например, когда актер долго с экрана смотрит в зал – устанавливается контакт со зрителем. Или когда камера показывает не того, кто произносит монолог, а того, кто его слушает. Леша считал, что достаточно хорошо сыгранного текста. Со временем это все достигло такой мешанины, как в «Трудно быть богом»
– Есть ведь традиционные правила построения сюжета, которые...
– Это верно, обязательно должны быть завязка, кульминация и развязка. Все дело в пропорции. В «Трудно быть богом» завязка длится всю первую половину фильма. И только во второй на первый план входит главный герой. Кто-то принимает такие пропорции и смотрит его до конца, а кто-то уходит. И, кстати, имеет на это полное право.
– Некое общее послевкусие от картины многие высказывали следующим образом – так и не понятно, если свет в конце тоннеля?
– Я не знаю, что такое свет в конце тоннеля. Мне кажется, что мы все живем в тоннеле, а будет там впереди свет или нет, и какой он будет... Жить надо здесь и так, чтобы нам не требовалось очищение и какой-то прожектор.
– У Стругацких главный герой в конце возвращается на Землю, а у вас остается на этой жуткой планете. Почему?
– Мы очень долго не могли написать финал картины. Нам показалось, что раз он 20 лет прожил с этими людьми, погрузился в их мир, многое пережил и многих потерял, он был хорошим хозяином для своих рабов, которых по-своему любил, мы не могли отправить его на землю. Ведь тогда бы он стал предателем.
– Легкий вопрос: о чем этот фильм? Ваша версия…
– Леша снимал картину не о жестокости. Леша снимал картину о любви. И эта любовь героя картины, для которого его слуги, его друзья, за 20-летнее пребывание на этой планете стали своими… Вот эти, которые вокруг – которые его не слушаются, которые могут над ним подсмеяться, которых он наказывает, которых, тем не менее, он никогда не порет, они составили его семью. И он их любит. Я настаиваю – он снимал о любви. Просто условия для обитания этой любви были тяжелейшими...
– Многие зрители покидают зал, потому что не могут воспринимать малоэстетичные сцены. Мало кому приятно видеть грязных, постоянно харкающих, совершающих бессмысленные действия уродов...
– А это не романтическое кино. Расскажу вам одну смешную историю из нашей жизни. Когда Леше запретили снимать фильмы, мы часто сидели дома вечерами и придумывали разные веселые истории о том, что будем делать когда станем знаменитыми, при этом находясь в полном дерьме. Леша говорит: вот придет твоя мама и заявит: «Леша, ну какой ты странный человек, тебе уже шестой раз звонит Мао Дзэ Дун, ну возьми трубку. Должна же быть какая-то вежливость. Или в один из вечеров он вдруг сказал, а давай снимем фильм о «Трех мушкетерах», ну что я там такого страшного могу снять? А он ведь никогда не считал, что его фильмы могут запретить. Он ведь каждый раз думал, что снимает красивое, светлое и благородное кино. И вот мы стали вместе придумывать сюжет к «Трем мушкетерам». Леша вдруг неожиданно произносит: «Какой ужас, там ведь канализация по улицам текла, помои выплескивали на тротуары прямо с окон, ты представляешь, как благоухали подолы женских платьев?». В этот момент я закричала: «Три мушкетера» – это святое. Если нам дадут их снимать, и ты попытаешься создать картину таким образом, я буду первая, кто тебя распнет. А в «Трудно быть богом» такие сцены диктовала сама жизнь.
– Картину уже показали за рубежом. Российский и западный зритель по-разному воспринимают фильм?
– Западный зритель смотрит только на художественный замысел режиссера. Российский же старается разглядеть в фильме политический контекст. Пытается соотнести его с тем, что происходит сегодня.
– Это не удивительно, особенно в свете событий на Украине.
– Да, хотим мы этого или нет, но подсознательно люди соотносят события в фильме с сиюминутными реалиями, и по-другому, наверное, быть не может. Но вы же понимаете, что когда 14 лет назад мы приступили к съемкам, крымской проблемы в ее нынешнем виде вообще не существовало! Эта история слишком быстро набрала обороты. Значит, просто эти события шли навстречу друг к другу, значит, проблемы, которые существуют в кино, существуют и в жизни.
– Крымский вопрос расколол российскую интеллигенцию на два лагеря. Кто-то подписал письмо в поддержку президента РФ, а кто –то встал на сторону украинцев. В каком лагере оказались вы?
– Я ничего не подписывала и не собираюсь этого делать. Но я вам скажу так, что Крым даже после того как Хрущев отдал его Украине, всегда оставался русским в нашем сознании. Письмо, которое называют «путинским», подписало много очень умных, и замечательных людей, также и под противоположным письмом поставили свои подписи личности высоконравственные, которых я также уважаю. Очень жаль, что нашу интеллигенцию в очередной раз раскалывают мечом.
– Многие боятся, что мы можем вернуться назад в Советский Союз, в те годы, когда вашему мужу запрещали снимать фильмы.
– Нам никто не может дать никаких гарантий. Я же уже сказала, что у меня все очень плохо со светом в конце тоннеля. Кстати, вам никогда не приходило в голову, почему вдруг такое многообещающее течение в литературе как утопия, просуществовало недолго и заменилось фантастикой? Да потому что не выдержало действительности…
(При использовании материала просим указывать источник argumenti.ru)]

Затем... Пожалуй, одно из наиболее жёстких (но – обстоятельных) из множества негативных. Некто «Ирод» (идентифицировать не стал)

[«А монета-то фальшивая!» Из к/ф «д`Артаньян и три мушкетера»
Во время просмотра, да и после я ловил себя на мысли, что постоянно пытаюсь оправдать фильм. Например, я до сих пор не уверен, что мы увидели картину именно Алексея Германа. Он снимал её больше десяти лет, и уже когда почти всё было сделано, не выпускал. Она ему не нравилась чем-то. И вот режиссер умер, и его жена и сын обработали материал и отдали в прокат. В итоге: мы имеем именно фильм Алексея Германа или кого-то другого, к созданию которого он приложил руку, но показывать нам не хотел?
Всё это потому, что данное кино – это реальное испытание для зрителей. Это я понял, наблюдая за девушками, сидящими рядом. Первые полчаса им было противно и их тошнило, потом им стало скучно, они зевали и вертелись, под конец им стало смешно. Это практически стадии безумия. Иначе довольно сложно воспринять всё то, что на зрителя вываливается с экрана. Но попробуем. Постараемся, как персонаж из фильма Германа, найти в куче навоза монеты и проверить их на подлинность.
Экранизация книги? Ну, нет, это точно не то. Зритель, не читавший Стругацких, точно ничего не поймет. Сценарий вообще самое слабое место картины. Но даже поклоннику книги сложно будет разобраться в происходящем. Он, скорее, интуитивно будет догадываться, узнавая в эпизодах знакомые фрагменты оригинала. Потому как Герман обошёлся с произведением Стругацких, как ландскнехт с захваченной женщиной: задрал её юбку и просто жёстко изнасиловал, без фантазии. Самое смешное, что ещё до фильма я думал – использует ли Герман идею (хотя, скорее, это просто забава ума) Сергея Переслегина из «Детектива по-арканарски»? Версию, что Киру (в фильме – Ару), убил Арата Горбатый, чтобы спровоцировать Румату. Герман оказался более чем предсказуем. Использовал, причем грубо и прямолинейно! Но в итоге менее всего, на что эта лента похожа, так это на экранизацию книги.
Средневековье? Тоже не то. Конечно, есть в искусстве образ мрачного Средневековья с грязью, убийствами, пошлостью, нищетой и невежеством. Но это лишь образ, мало имеющий отношение к реальным Средним векам. Тут где-то рядом с картиной Германа маячат фильмы Терри Гиллиама, «Аназапта» Альберто Скьямма, «Железный рыцарь» Джонатана Инглиша и т.п. Но Герман их всех превосходит своим метареализмом (иное слово мне трудно подобрать). Потому как увиденное на экране никак реализмом считаться не может. Это набор гипертрофированных клише о «Тёмных веках»: бессистемное сочетание доспехов и оружия, вареная картошка, пекинесы в королевских покоях, фантастические орудия пыток, и даже пресловутые легендарные пояса верности Герман тоже вытащил на божий свет. Всё это не реальное Средневековье, а лишь полуправдивый образ в голове Германа. Даже сравнение с картинами Босха и Брейгеля здесь мало уместны. Скорее уж Рабле, но то была сатира, но здесь это преподносится, как реальное изображение.
Арт-хаус? Вот тут уже есть что-то похожее на благородный металл. Режиссёру плевать на зрителя, он макает его в дерьмо, аки «грамотея» в самом начале ленты. Как и положено арт-хаусному кино, в «Трудно быть богом» всё напоминает ночной кошмар. Местами мне показалось, что Герман решил поэкспериментировать с мокьюментари (точнее, со съёмкой от первого лица). Изображение скачет и отказывается показывать сцены целиком или концентрироваться на главном. Но самое ужасное – это звук. Похоже, Герман не успел его доделать: половину текста не понять, резкие перепады в тональности, слишком громкие закадровые шумы и т.п. Испытание для ушей похлеще чем при просмотре «V/H/S (З/Л/О)». О визуальном ряде я вообще не говорю: дерьмо, кровь, сопли, кишки, блевотина, сиськи-письки, мочеиспускание, грязь и пот. Всё это на протяжении трёх часов без остановки, что поначалу пугает, потом раздражает, затем приедается (см. выше о реакции девушек). Хорошей актёрской игры нет. За что лично я любил фильмы Германа, так это за скрупулезное изображение живых людей, со всей их индивидуальностью, недостатками и достоинствами. Но здесь перед нами набор образов, картонных персонажей, условных личностей с шаблонами вместо характеров. В конце концов умом понимаешь, для чего это всё это сделано. И здесь мы переходим к самой большой беде картины.
Любому арт-хаусу можно простить неприглядную форму из-за его смысла. И нельзя сказать, что последняя картина Германа бессмысленная. Хотя правильнее будет сказать, что она настолько сумбурна, что любой более-менее сообразительный человек в этом потоке мало связанной информации может найти всё что угодно: от глобальной мизантропии до политической актуальности. Но если разобраться по-существу, то что мы имеем? Мысль о том, что «после серых всегда приходят чёрные»? Что человечество ничтожно, мелочно и вульгарно? Что, как не дай человеку мясорубку для приготовления нежного фарша, он всё равно её в орудие пытки превратит? Что Боженьке проще «убить их всех», чем терпеть и перевоспитывать? Что люди никогда не снимут ярмо раба, даже если им приказать? Что даже Бог, немного пожив среди нас, оскотинится? Всю эту банальную мизантропию можно найти в картине Германа и это даже оправдывало бы весь фильм, если бы не одно «но». На выходе мы получили обычную арт-хаусную ленту, по-сути близкую к «Необратимости» Ноэ, а по смыслу не более глубокую, чем последние работы Н. Михалкова. Все идеи на поверхности или на глубине ногтя. Но и это бы прокатило, если бы не тот факт, что картина снималась пятнадцать лет! Такой арт-хаус любой режиссёр мог бы снять за три, ладно – пять лет, но для пятнадцати – это слишком мелко.
Я действительно думаю, что было бы лучше, если бы в один прекрасный день Алексей Герман-младший и его мать Светлана Кармалита вышли бы к людям и сообщили, что на студии произошел пожар и единственная почти готовая версия фильма сгорела в огне. Конечно, они бросились на пожарище и, обжигая руки, вытащили кое-какие куски плёнки и реквизита, но 90% безвозвратно утрачено. И всё, что нам остаётся – это 20-минутный смонтированный ролик из остатков ленты, воспоминания съёмочной группы и некие наброски режиссёра. И тогда бы возникла красивая легенда, как в Средневековье, о великом режиссёре, который под конец жизни надумал снять фильм, который был бы вершиной его творчества, открыл бы зрителю всю правду жизни, потряс бы основы кинематографа. После такого фильма никто бы не смог оставаться прежним. Он снимал его, снимал, но, то ли волей случая, то ли благодаря Божественному провидению, картина так до нас и не дошла. И в итоге мы можем только догадываться по обрывкам и остаткам о великом смысле и грандиозном замысле режиссёра. Такая легенда была бы всё же лучше реальности: тужиться пятнадцать лет, чтобы в конечном счёте просто громко пукнуть].

И, наконец – позитивное (в защиту). Илья. В четырёх частях. С последовавшим серьёзным обсуждением, кое приводить здесь уже не буду.

[Пишет Израиль Кастро (o_tets) 2014-03-13 15:39:00
«Трудно быть богом» Алексея Германа. Часть I. Красота. Грязь. Юмор. Страх
«Трудно быть богом» Алексея Германа – поразительно красивый фильм. Из множества эмоций, которые я нес в себе, выходя из кинотеатра, эта была главной. Остальным требовалось отстояться, чтобы превратиться в мысли и формулировки – хотелось помолчать, отдохнуть, подумать. Вспомнить.
Меня обязательно спросят, какой эпизод мне показался особенно красивым. Отправление нужды в кадре? Вывалившиеся потроха дона Рэбы? Ослиный член крупным планом? Или, может быть, я люблю смотреть на хлюпающую грязь, которую тоннами завозили в чешский замок Точник специально для съемок? Все эти удивительно однообразные претензии, которые можно в изобилии прочитать в откликах на фильм, несостоятельны изначально, потому что метят не в мастерство художника, а в избранную им палитру, фактуру холста, выбранную тему. Так же пожимали плечами люди, рассматривая «бельгийские» полотна Ван Гога. Зачем он рисует растоптанные башмаки? Зачем эти коричневые лица? На это же неприятно смотреть. Разве это – тема для искусства?
Вчера, например, я слышал, как кто-то позади меня сказал: «Ну и художник! Он рисует задницу коня, вместо того чтобы рисовать его спереди». Мне это замечание даже понравилось. (из письма Ван Гога брату Тео)
Можно начать объяснять, почему едоков картофеля нельзя рисовать в манере прерафаэлитов, а задница коня может быть необходимой для создания правдивого и живого пейзажа. А можно попробовать объяснить красоту – в данном случае фильма Германа. Отталкиваясь от того, что красота – это гармония и притягательность.
Фильм открывается просторным пейзажем – крупным планом населенного, дышащего, незнакомого и смутно родного мира. «Это не Земля. Это другая планета...» – обыденно и чуть устало звучит за кадром голос Алексея Германа и с этих первых нот проваливаешься в фильм с головой и веришь ему уже до конца. Показывают город, в городе идет жизнь. Видишь пику всадника, чей-то зад в дыре сортира.
Толстый мужик пробирается куда-то, тяжело дышит, зачем-то зачерпывает грязь с земли – и вдруг ты узнаешь его, знаешь, что все это непостижимым образом угадано - и был такой мужик много лет назад – в Пскове? в Коломенском? – одетый именно в эту мешковатую одежду. И был именно такой город, и крепостная стена, и мужик так же остановился и схватился рукой за землю. Но потрясение от узнавания не успевает зафиксироваться – на экране разворачиваются драматические и гнусные события – и чем дальше в это вглядываешься, тем больше понимаешь: «нет, это не Земля, это другая планета. И все же это – мы, это – правда, это где-то было, это – могло быть». Досадно за зрителя, который не почувствовал, просмотрел, не увидел чуда рукотворного мира – а чудо не может быть некрасивым! – и ханжески поморщился, и запомнил только голую задницу и грязь.
Красота фильма не только в иррациональной притягательности и своеобразной гармонии Арканара, красота – в зрелом и свежем мастерстве его создателя, которое проявляется во всем – в выстроенности каждого кадра, в движениях камеры. Подробного рассмотрения и восхищения заслуживает операторская работа Владимира Ильина и Юрия Клименко. Фильм черно-белый, но немонохроматичный, в нем обнаруживается множество оттенков. Изображение разнообразно, – то мягко размыто и уведено почти в сепию, то контрастно, резко, густо. Румата снят не так, как мужик из пролога и понятно, что это не случайность.
Вот Румата едет в седле и освещает тлеющей лучиной туман арканарских болот. Мы следим за огоньком лучины, а потом камера начинает почти биться по его доспехам, как притороченная, – и мы подробно разглядываем шипастую хищную перчатку, чуть забрызганные грязью латы, стремя, бок коня... Бок вдруг всхрапывает и подается в сторону. А вот мальчик, которого ведут в Веселую башню, смотрит в камеру долгим и пронзительным взглядом. А вот слякотный простор и льет дождь – такой желанный и очищающий после клаустрофобии помещений и бесконечных лиц. Вот в камеру оглянулся человек – мужчина это или женщина? – у него странное, но значительное лицо – отталкивающее и красивое одновременно. А вот готовится отъехать телега – и то, что в изумительный пейзаж вдруг – вроде бы неуместно влезает и исчезает рукоятка меча? булава? – снова делает изображение живым и естественным.
Финал фильма – и снова крупный план – и вселенское спокойствие. Белый снег засыпал Арканар.
***
И все же тему грязи, дерьма, трупов собак (спокойно! в фильме животных не мучают) обойти не удается – слишком многим она застит глаза и мешает разглядеть еще хоть что-нибудь. И вроде бы столько раз говорилось о жуткой антисанитарии средневековых городов – можно вспомнить и страшные эпидемии, пропалывавшие Европу, и нечистоты, выливаемые прямо из окон на улицу... Нет, не работает. «Почему столько грязи в кадре?!». Можно лишь посоветовать внимательно перечитать Стругацких, в отходе от которых упрекают Германа.
«– Отвратительная вонь, – с чувством сказал Румата.
– Да, ужасная, – согласился дон Тамэо, закрывая флягу. – Но зато как вольно дышится в возрожденном Арканаре!»
«Мы забыли брезгливость, нас устраивает посуда, которую по обычаю дают вылизывать собакам и затем для красоты протирают грязным подолом»
«Огни светильников с трудом пробивались сквозь туман испарений, как в большой и очень грязной парной бане»
«Они спустились к свалке и, зажимая носы, пошли шагать через кучи отбросов, трупы собак и зловонные лужи, кишащие белыми червями. В утреннем воздухе стоял непрерывный гул мириад изумрудных мух»
Все отсюда – даже трупы собак. И еще много, много цитат. Даже выражаясь фигурально, земляне у Стругацких постоянно поминают грязь.
«А ведь ходим по краешку трясины. Оступился – и в грязь, всю жизнь не отмоешься. Горан Ируканский в «Истории Пришествия» писал: «Когда бог, спустившись с неба, вышел к народу из Питанских болот, ноги его были в грязи»
«Если бог берется чистить нужник, пусть не думает, что у него будут чистые пальцы...»
Каких декораций требуют от фильма? Какого мира?
***
Последнее, что я, начитавшись рецензий, ожидал от фильма, так это то, что я буду смеяться. Но я смеялся неоднократно! При всей мрачности мира Германа в нем есть смешное – иногда – в диалогах – что-то оставлено и от юмора Стругацких. Чаще - в ситуациях. Безобразный солдат (по сюжету – гнусный убийца) – заглядывает в камеру и вдруг улыбается беззубой улыбкой кретина – не хочешь, а ухмыляешься вместе с ним. Слуга Руматы запихивает в уши грязные тряпки, чтобы не слышать саксофонных упражнений хозяина.
Герман утверждал, что его «Хрусталев, машину!» – на самом деле трагикомедия и гоголевская Россия. Вспоминая этот фильм, с удивлением замечаешь, что абсурдного юмора там действительно немало – и придурковатый Федя Арамышев, и «Либерти, ****ь!» и кот, испугавшийся рыбины в ванной и, наконец, финальный проезд генерала со стаканом портвейна на голове. Все это делает воздух пригодным для дыхания, но смеяться не получается, потому что очень жутко. «Трудно быть богом», на который было откровенно страшно идти после рецензий, упоминавших пытки, резню, натурализм, скотскую человеческую природу и беспросветный пессимизм автора, оказался сравнительно не страшным. Подобного сцене с изнасилованием генерала – и по натурализму – и, главное, по безысходному ужасу, отхватывающему зрителя, вываливающегося вместе с генералом из воронка – снег, пустота и равнодушный смех ментов – вы здесь не увидите. Тот, кто выдержал «Хрусталева», может уже не бояться вообще ничего.
Да, количество насилия зашкаливает, есть две сцены с вываливающимися внутренностями, но – почти не трогает. Тут и подмеченный Умберто Эко технический прием – «обильное использование длинных кадров, создающих у нас чувство, будто смотрим из отдаления (и даже как будто бы из другого пространства, и нас-то изображаемое не касается) «– и, то, что при всей реальности арканарского мира, мы не воспринимаем увиденное в масштабе один к одному. В «Хрусталеве» – мы понимаем, чувствуем кожей, что это – чистая правда, относящаяся конкретно к нам, это было в нашей стране всего шестьдесят лет назад и реально до сих пор. С «Трудно быть богом» – не так. Если и есть что-то слегка бутафорское в этом сверхдостоверном мире – так это дегтеобразная кровь на лице Руматы и отрезанные головы в конце фильма. А ведь Герман, с его перфекционизмом и стремлением к жизненной правде, мог снять все так натурально, что нашлись бы поседевшие от страха – с него бы сталось показать нам настоящих мертвецов из морга. Но подобной задачи не ставилось. Режиссер решил не переключать все внимание зрителя на расчлененку.
Пожалуй, единственная страшноватая сцена – та, где непосредственные ужасы остаются за кадром. Румата видит окровавленный кол и слышит, как равнодушно, даже одобрительно, со смешками, ему рассказывают, как при помощи кола казнят проституток. Контраст работает. Мы видим глаза Руматы, и как у него шевелятся волосы – но нет, не от ужаса, – от дыма костров.

«Трудно быть богом» Алексея Германа. Часть II. «Зачем он извратил Стругацких?!»
Книгу Стругацких перед просмотром читать не просто желательно – необходимо – иначе зритель неминуемо заблудится в германовском Арканаре. Роман нужно прочитать хотя бы, чтобы отличать отца Кабани от короля (это непросто!), понимать откуда взялась фраза «таков наш примар», смеяться, когда в грубой речи арканарских детей вдруг возникают вепрь Ы и птица Сиу.
Однако, у большинства поклонников книги творение Германа вызывает предсказуемое резкое отторжение. Связано это с заблуждением, что любой фильм, поставленный по литературному первоисточнику (тем более культовому!), является его экранизацией – то есть произведением изначально вторичным, тяготеющим к чему-то вроде визуального варианта аудиокниги. Некоторые вольности допускаются, но сюжет и судьба главных героев должны оставаться максимально нетронутыми, а типажи актеров, их играющих, должны отвечать представлениям поклонников книги. Главное достоинство экранизации – конгениальность первоисточнику. Эти требования, предъявляемые к принципиально другому жанру – самостоятельному произведению искусства, лишь берущему начало из того же корня, аналогичны претензии к художнику: «Почему не похоже на фотографию?!» Да потому и не похоже, что он – художник, а не фотограф. У него другие задачи и другие средства. А то, что он рисует тот же пейзаж или вдохновляется теми же сюжетами, что иллюстратор, так это ему запретить нельзя.
По этой части у Германа есть могучий адвокат в лице Бориса Стругацкого, к сожалению, так и не дождавшегося премьеры. Претензии к фильму оформились задолго до его выхода на экран, и Борис Натанович, отвечая возмущенным поклонникам книги, требовавшим «запретить эту мерзость», много раз дал понять: «похожести» и «соответствия книге» он от фильма не ждал и не хотел.
«Всё не так просто. То, что Вы называете «режиссерской отсебятиной», может оказаться солью замечательного фильма, снятого «по мотивам». Пример – тот же Тарковский. Совершенно не исключаю, что нечто подобное получится у Германа с «Трудно быть богом» – фильм «по мотивам», но замечательный в своем роде».
«Что же касается Германа, то я уверен, что он создаст произведение значительное, – хотя, может быть (и даже наверняка!), достаточно далекое от нашего романа».
Ранее любимой мишенью поклонников Стругацких был «Сталкер» – произведение максимально далекое от «Пикника на обочине» и того, что называют «духом Стругацких» (куда более далекое, чем германовский «ТББ»). Однако, сами братья, после множества попыток придумавшие сценарий «Сталкера», который удовлетворил режиссера, неизменно гордились результатом сотрудничества с Тарковским, а Аркадий Натанович называл этот фильм «одним из лучших в мире». И, хотя будет опрометчивым утверждать, что братьям так же понравилось бы и творение Германа, высказывания Бориса Стругацкого говорят о том, что разочарования не ожидалось и в этот раз.
«Фильма Германа я жду с нетерпением. Мне кажется, это будет явление высокого искусства».
«Я полагаю, что с Ярмольником все обойдется. Лично я такого Румату вижу очень хорошо, и он мне – по сердцу,
«Я заранее знаю, что фильм получится замечательный и даже эпохальный».
«Я очень рад, что дожил до этого. Если кто-нибудь в мире и способен снять хороший фильм по ТББ, то это Алексей Герман. Я буду с нетерпением ждать, что у него получится. Наверняка, это будет нечто значительное».
О степени терпимости к конечному результату свидетельствует ответ Стругацкого человеку, вычитавшему в интервью Ярмольника, что «дон Румата теперь будет носить на лбу член, а замки Арканара сплошь украшены барельефами с мужскими половыми органами».
«Что же касается «фаллического» антуража... Звучит, конечно, эпатирующе, но давайте все-таки подождем. Герман – «гений второго плана». У нас нет в стране другого такого же мастера по созданию антуража. Будем надеяться, вкус ему не изменит и на этот раз. Я, например, почти уверен в том, что он создаст мир Арканара невиданный, неожиданный и абсолютно достоверный. Что от него и требуется».
Даже сердитым критикам фильма Германа придется согласиться, что этим требованиям Бориса Стругацкого результат полностью соответствует.
***
Сценарий Германа и Кармалиты «Что сказал табачник с Табачной улицы» показывает, что цели подальше отойти от первоисточника создатели фильма не ставили. «Табачник» очень близок к книге Стругацких, – он почти дословно повторяет ее во множестве эпизодов. Однако, образы ряда персонажей подверглись серьезной коррекции уже на этом этапе, а фильм получился еще дальше от романа Стругацких. Частично это объясняется тем, что на киноязык переводится далеко не все. Книга имеет дело с абстрактными образами, кино – с визуальными, и то, что не вызывает вопросов на бумаге, часто не может быть достоверно показано на пленке.
Сложно представить «стругацкую» Киру естественно существующей в «настоящем», зримом, не условно фантастическом Арканаре. Фильм неожиданно открывает ту истину, что у Стругацких Кира – явная землянка, что заложено даже в ее земном имени (Герман переименовал ее в Ари). Откуда в арканарской семье могла появиться девушка, разговаривающая с Антоном-Руматой, который старше ее на восемь веков, на одном языке и проявляющая свое арканарское происхождение только в наивных вопросах вроде «Как это так: барон – мужик?».
Тем более невозможно вообразить средневекового предводителя крестьянских восстаний Арату таким, как он описан у Стругацких, – благородным революционером, будто вышедшим из коммунистических утопий двадцатого века, речь которого неотличима от речи ученого Будаха. «Стругацкий» Румата, перечисляя в своих размышлениях редких обитателей Арканара, которые могут называться людьми, называет имя Араты в одном ряду с бароном Пампа, Кирой, Будахом… У Германа получился куда более достоверный Арата – такое же чудовище, как Рэба, но по другую сторону. «Зато ты останешься в песнях» – говорит ему Румата, и мы вспоминаем про Стеньку Разина.
В романе Стругацких все эти отходы от реализма не просто незаметны и легко прощаются – они даже вряд ли могут быть названы недостатками. В переписке братьев времен написания «Трудно быть богом» упоминаются «Три мушкетера», как образец стиля задуманной книги. Серьезные мысли и драматичный сюжет в увлекательной «мушкетерской» оболочке – вот блестяще реализованная формула романа. Стала бы эта замечательная книга культовой и одновременно доступной читателю с подросткового возраста, напиши ее Стругацкие с претензией на реалистичность средневековой картинки? Разумеется, нет. «Трудно быть богом» – не «Имя розы» Умберто Эко. И, с другой стороны, прямолинейное перенесение романа Стругацких на экран – прямой путь к Фляйшману или Юнгвальд-Хилькевичу.
Дух Стругацких (прежде всего «мушкетерская» легкость стиля и увлекательность сюжета) в фильме не сохранен, но большинство главных поворотов сюжета, та же, как и основные идеи романа, остались почти нетронутыми. Серость всегда приводит к власти черных, богом быть трудно, а быстрых путей в истории зачастую нет. Ужасен выбор, когда вмешиваться нельзя, а не вмешаться невозможно. И, наконец, самое худшее: средний человек – очень непривлекательное существо. Когда говорят о беспросветном пессимизме фильма и мизантропии Германа, почему-то забывают, что и роман столь же невесел – и сюжетом, и настроением. Кажущаяся легкость книги объясняется ее стилем, но не развязкой и, конечно, не мыслями, которые в ней заложены.
«Души этих людей полны нечистот, и каждый час покорного ожидания загрязняет их все больше и больше. Вот сейчас в этих затаившихся домах невидимо рождаются подлецы, доносчики, убийцы, тысячи людей, пораженных страхом на всю жизнь, будут беспощадно учить страху своих детей и детей своих детей. Я не могу больше, твердил про себя Румата. Еще немного, и я сойду с ума и стану таким же, еще немного, и я окончательно перестану понимать, зачем я здесь...»
Когда мы знакомимся с германовским Руматой, он еще не стал таким же, но уже перестал понимать, зачем он здесь. Это и есть главное отличие фильма от романа Стругацких.

«Трудно быть богом» Алексея Германа. Часть III. Благородный дон Румата
Первый час фильма хочется назвать «Один день Руматы Эсторского». Благородный дон просыпается после попойки, ворчит на слуг, играет на саксофоне, бродит по городским лабиринтам, посещает почти неразличимые кабак и королевский дворец... Везде приходится общаться с десятками людей, липнущих к нему, как мухи. Отпихнуть или пнуть под зад – тоже сойдет за общение – назойливые арканарцы путаются у Руматы под ногами, кажется, радуясь любой возможности обратить на себя внимание «сына языческого бога». Зритель невидимым спутником следует за Руматой, и, так же, как Румате, ему постоянно мешают свисающие с потолка тюки, веревки, крюки, заслоняют обзор чьи-то лица и тела. Самый скандальный кадр фильма, на котором виден ослиный член, не выглядит нарочитой пощечиной общественному вкусу и никак не выделяется из видеоряда. Это просто вид на Арканар с другой точки – то, что можно увидеть, если вы упали на землю.
К середине фильма понимаешь, что для одного дня событий слишком много. Сколько прошло – день, неделя, месяц? Вероятно, мы перестали замечать это вместе с Руматой. А может быть нам показана не только временная перспектива, но и множество дней, длящихся одновременно, наслоившихся в сознании Руматы один на другой? Это ответило бы на вопрос почему в кадр лезет столько лиц сразу.
Умберто Эко ошибся, пожелав зрителю «приятного путешествия в ад». Нет, это не ад. В аду есть черти и мучимые, здесь эта граница незаметна. Если вам кажется, что в фильме царят лишь жестокость с пороком, и есть только рожи вместо лиц, значит ваши глаза не привыкли к темноте. Постарайтесь не отстраняться от арканарцев с отвращением, внимательно присмотритесь к ним и вы увидите, что почти все они – люди.
«Сообразите, что весь ужас в том, что у него уж не собачье, а именно человеческое сердце!»
И если в доне Рэба человека обнаружить все-таки сложно, то в солдате из «черных», врывающихся в замок Руматы, – запросто. Мы видим его несколько секунд, но отмечаем обезьянку на плече – очевидно, он ее кормит, бережет, говорит с ней. А сейчас он восторженно смотрит во все глаза на невиданное зрелище. Нет, это не черт и не орк, это человек, хотя и способный убивать без угрызений совести.
Да, отделив откровенно «черненьких», остальных надо постараться полюбить или понять «серенькими» – беленьких здесь нет. Зато есть те, кто лучше остальных. Пусть барон Пампа донес на Будаха и, неловко оправдываясь, недоумевает, как это получилось («Имя у него какое-то собачье…»). Зато он добрый, доверчивый, любит свою баронессу и умеет дружить. Оказывается, в этом мире и это – много! Пусть Ари похваляется, что беременна от бога, скандалит со своим благодетелем и способна без видимой причины плюнуть ему в лицо. Худшее в ней – от страха. Зато она плачет, рассказывая, как брат всю ночь избивал книгочея, и поэтому она – человек.
А смешной изобретатель с самодельными крыльями: «Летать учимся! Но все больше вниз»? Опустившийся поэт? Старик-книгочей, которого топят в выгребной яме? Другие «бесполезные для государства люди», которых пытается спасать Румата? Будах, пусть и не мудрец, но в отличие от Рэбы с ним можно не только говорить, но и беседовать. И кто-то же нарисовал мадонну на стене и картину в духе Кранаха Старшего. Их мало, их почти не замечаешь, они не задают тон, они прячутся, но все-таки они есть.
***
Благородный дон Румата выглядит таким же жестоким и грубым, как и другие обитатели Арканара. Он щедро раздает пинки и подзатыльники направо и налево, всех презирает, кривляется, все время цинично шутит. Что он сам еще не превратился в арканарца, догадаться непросто, но можно. Мы в его замке. Огромный раб в колодках с нескрываемой приязнью смотрит на Румату, в шутку угрожающего продать его в порт. Другой слуга так обнаглел, что ходит в хозяйских сапогах. Мы понимаем, что в этом доме слуг не бьют и даже балуют, раз они не боятся и обожают своего странного господина.
Нет, Румата еще не стал арканарцем, он продолжает блестяще играть свою роль – и вынужден ее играть, даже оставаясь с близкими людьми. Его настоящее лицо мы видим редко – несколько раз за фильм. Когда Румата видит кол для казни проституток. Когда Румата, раздосадованный, опустошенный и вселенски усталый, отвечает Будаху «Сердце мое полно жалости». В конце фильма. И в эпизоде, когда он читает придворному поэту, зарывшему свой талант: «Гул затих, я вышел на подмостки…» Очевидно, это одна из придумок Германа, которая родилась в процессе съемок – в сценарии, как и в книге, на этом месте стоит шекспировский монолог Гамлета. Стихотворение Пастернака – это и монолог самого Руматы, уставшего играть эту роль, Руматы, на которого направлен арканарский сумрак ночи, Руматы, который поневоле участвует в другой драме (ученые отправлены в Арканар поддержать Возрождение, а Возрождения-то и нет). Он один, и уже предчувствует гибельную, предрешенную развязку. И, когда на вопрос Гаука «Кто это написал?» Румата со смехом отвечает «Я!», в этом можно расслышать не только юмор.
Шекспировский Гамлет задается вопросом «терпеть» или «оказать сопротивленье». Этим же мучается и Румата, пока еще может терпеть. С убийством Ари рушится последний смысл его присутствия в Арканаре – становится ясно, что «бог» не может ничего – даже защитить близких. И тогда он берется за мечи. В конце фильма мы видим Румату изменившегося, слегка безумного, но, несомненно, счастливого. Ему уже не нужно скрываться и лицемерить, он может открыто носить очки или играть джаз на весь Арканар, а не только у себя в замке. Фильм можно трактовать и как историю человека, освободившегося через поступок.
Не стоило ли повыбить эту сволочь раньше, и взять на себя ответственность за будущее страны? Или будет только хуже? Или это все равно, потому что принципиально ничего не изменится? Мы не знаем правильных ответов, потому что не знаем будущего – ни своего, ни Руматы. Мы даже не знаем стал ли он правителем Арканара или просто послал все к черту и, наконец-то, может искренне сказать: «Я не дьявол и не бог, я кавалер Румата Эсторский, веселый благородный дворянин, обремененный капризами и предрассудками и привыкший к свободе во всех отношениях».
Мы знаем только, что пока он счастлив, что есть музыка и есть необычайный простор, и кровь от арканарской резни ушла в землю, и там, где она пролилась лежит белый, все скрывающий и очищающий снег. Неизвестно, станет ли лучше, но красота не ушла из мира и жизнь бредет своим чередом медленно и спокойно, как лошади в кадре.

«Трудно быть богом» Алексея Германа. Часть IV. Эпилог. «Что это было?»
«Девочка Надя, чего тебе надо?» – выводит мелодию гармошка в стане арканарских землян, напоминая про «Двадцать дней без войны».
«Один табачник, очень умный человек, сказал...» – много раз начинает слуга Руматы, Муга, но что сказал умный табачник, мы так и не узнаем – Мугу каждый раз прерывают. Партизану Локоткову из «Проверки на дорогах» никак не удается закончить анекдот про Гитлера.
В подергивающейся ноге агонизирующего раба узнаем ногу раненного Ханина. «Мой друг Иван Лапшин».
«Так было всегда и так будет» – говорит Румата. «Все по-старому, бывалому, и было так всегда» – это «Хрусталев, машину!»
Закадровый текст в начале, люди, смотрящие прямо в камеру, теснота в кадре, комические, вроде бы, актеры в трагических ролях…
Вроде все мы видели у Германа раньше, все абсолютно узнаваемо. Почему при этом «Трудно быть богом» оставляет впечатление оглушительной новизны и непохожести ни на что, включая предыдущие фильмы режиссера, – непонятно совершенно. «Трудно быть богом» – не самоповтор, не старые кубики в новом порядке, ни в коем случае не «завещание художника» и даже не «последний шедевр мастера». Это произведение по своему духу новаторское, дерзкое, и совершенно отдельное от всего, что было до него].

По каждому из них, взятых как бы на вскидку из сонма иных, есть, что сказать (где – в согласие-продолжение, где – в возражение), но отвлекаться не стану. Хотя (где-то как-то), в случае своего последующего, могу и учесть.

3-4.08.2024