Баллада о Хлебе

Памяти советских военнопленных-узбеков, не поддавшихся на провокацию и принявших смерть в фашистском концлагере).

Отдали жизнь, отцов не посрамив,
В неравной битве сыновья дехканов.
Контуженных и раненных пленив,
Угнали немцы их в страну тюльпанов.

Круги земного ада пережив,
Историей не вписанных в аналы.
Война на том не кончилась для них,
В стране сыров и тысячи каналов.

Забыта честь, неведом стыд и срам,
Зарвавшихся в безудержном галопе.
Придумавших иезуитский план,
Для торжества поверженной Европы.

С утра звучит  заезженный шансон.
Охранники, штативы, репортёры.
В сколоченный на пустыре загон,
Ввели узбеков пленных, как актеров.

Вертя перед собой  помпезно хлыст.
Взирал на тех, кто в том аду не умер.
Надменный и заносчивый фашист.
Прибывший из Берлина штурмбанфюрер.

Застрекотали камеры в толпе.
Среди которой режиссёр крутился.
Следя, чтоб по сценарию вполне,
Детально ракурс в кадры уместился.

В каком ещё привидится бреду,
Как от толпы шагнул фашист к загону.
Картинно потрясая на ходу,
В руке буханку свежего батона.

Осклабившись ухмылкой в объектив,
Под вой толпы и радостные стоны.
Гортанный крик к несчастным обратив,
Швырнул батон за изгородь загона.

И оператор, радостно присев,
Довольно руки тёр и улыбался.
Успев заснять, как на излёте хлеб,
Упал и в снежной пыли кувыркался.

Засуетилась извергов орда,
Чтоб насладиться за чертой кощунства.
Как к хлебу пленных кинется толпа,
Уйдя за грань голодного безумства.

Но только не случился этот бред,
Для тех, кто с тем сценарием носился.
Не стали драться узники за хлеб.
Никто из пленных не пошевелился.

Где было взяться силам, чтоб стерпев,
На подлую уловку не поддаться.
Лишь только взгляды устремив на хлеб,
Что в их загоне продолжал валяться.

Не сохранили этот миг на век,
Ни кадры, ни газеты и не книжки.
Когда средь пленных молча встал в узбек,
По возрасту совсем ещё мальчишка.

Шагнув за круг и подобравшись весь,
Он молча к остальным оборотился.
И словно, за оказанную честь,
Как братьям, благодарно  поклонился.

Шатаясь шел, к смертям и страху слеп.
Не зная, что его там караулит.
Из пыли поднятый священный хлеб.
Иль вражеская, жалящая пуля.

От голода и недостатка сил,
С трудом дойдя, молитвенно склонился.
И снежную смахнув с батона пыль.
Губами, как к святыне приложился.

Он шел назад, дрожа остатком сил.
Он нёс тот хлеб, как к очагу родному.
Он на колени пал, не уронив,
А молча протянув батон старшому.

Расселись молча узники в кружок,
Как сели бы, у дастархана дома.
Чтоб получив от старшего кусок,
По кругу передать его другому.

Кто к сердцу, кто к губам ломоть прижав,
Молитву к небу слал, забыв о бедах.
Хвалу за хлеб Всевышнему воздав,
Последний ломоть старший дал соседу.

Что вспомнил он в последующий миг,
Держа в ладони собранные крошки?
Журчащий по весеннему  арык.
Куски, отцом разломанной лепешки.

Быть может, вспомнил, как янтарный жир,
Щепоткой плова подбирали руки?
Листвой в саду проснувшийся инжир.
Иль горсточку сушенного урюка?

Сколоченный его отцом  навес,
Лозою виноградною обвитый?
Плывущие в голубизне небес,
Далёких гор заснеженные пики?..

Сидели пленные и молча ели хлеб.
Отщипывая каждый от краюшки.
И падал с неба первый зимний снег.
Ложась не тая на лесной опушке.

От ярости вскипел
берлинский гость.
Швырнув обломки сломанного хлыста.
И отвернувшись, удалился прочь,
Отдав команду: - Расстрелять... артистов...

Студенным утром, под сирены вой.
Без приговора, по отмашке свыше.
Их повели на казнь, как на убой.
А с неба падал снег, ложась на крыши.

В глаза своих глядели палачей,
Не отвернувшись и держась за руки.
И бил в лицо огонь очередей.
Свинцовым ливнем прекращая муки...

Стоял в молчаньи европейский лес.
От ужаса не в силах встрепенуться.
И души павших к сумраку небес,
Взлетели, чтобы памятью вернуться.