Портрет

ПОРТРЕТ
    
Битые завалы кирпичей.
Головешки, средь садов тенистых.
Вместо изб, остовы от печей.
Всё, что здесь оставили, фашисты.

Сорок пятый. Май жужжит пчёлой.
Стук по рельсу стелется до  хутора.
Прибыла в разбитое село,
Под брезентом старая полуторка.

Борт откинут. Сходится толпа.
В очередь встают к тому прилавку.
Мыло, спички, соль, мука, крупа -
Весь товар прибывшей автолавки.

Остывает поднятый капот.
Пнул водитель колесо с подкрылком.
Принял вещи и сойти помог,
Ехавшей в кабине пассажирке.

В сельсовет девчонку проводил.
Скинул вещи в угол, у кровати.
Сняв пилотку, бодро доложил:
- Принимай студентку, председатель.

Тот махнул рукою - не мешай,
Бросив взгляд на женскую фигуру.
- Ты кого привез мне, шалопай?
- Как кого? Работника культуры.

Чертыхнулся на его привоз:
- Что прикажешь делать мне с артисткой?
Ты бы, агронома мне привез.
А ещё бы лучше, моториста.

- Слышь, Степаныч! Я-то тут  причем?
Ты вопросы шли в другое место.
Тех, ты не заманишь калачём.
Эту я привёз к тебе - до места.

Извини - торговля, вон, прошла.
Вы тут постарайтесь разобраться.
Мне ещё заехать в три села.
И домой бы, до темна добраться.

Хлопнула в сенях входная дверь.
Загудел мотор, дыша бензином.
- Что с тобою делать мне теперь?
Позову-ка бригадиршу Зину...

Заварив вскипевшею водой,
Ягоды смородины и листья.
Пили чай, судача меж собой,
Про войну, про наших, про фашистов.

- Ты надолго к нам, из областей?
Всё артистов шлют, когда мы пашем.
Не жалеют громких нам речей.
Под гармонь споют, а то и спляшут.

- Думаю, за месяц уложусь.
Вот заданье практики, на лето.
Я ведь на художника учусь.
К вам прислали, чтоб писать портреты.

Может, с Вашей, легкой-то руки,
Что-то быстро набросаю сразу.
Кто тут - производства маяки?
Под портрет, с коротеньким рассказом.

- Выбирай любую, наугад.
Вон мой взвод, без всяких там излишек.
Два десятка овдовевший баб.
Да ещё с десяток  ребятишек.

Разве вам в столице скажут где,
Как нам трудодни в году даются.
Сдохла, вон, корова в борозде,
Бабы впятером в ярмо впрягутся.

Вон, сосед, быков впрягает в цуг.
На поручнях мужичёк не хилый.
Тащат мои бабы, полем плуг,
Что коню не каждому по силам.

Не тушуйся шибко - подберём.
Может, не сегодня. И не сразу.
Поживёшь - увидишь, что по чём.
Будут и портреты, и рассказы.

Подойди-ка, лучше ты, к окну.
Видишь бабу, что идёт с девчонкой?
В первый день ушел муж на войну.
Нарисуй его портрет, вдовёнке.

Скрылась мать с ребенком   за углом.
- Хорошо... конечно, нарисую.
Может, завтра сразу и  начнем?
Мне его бы, карточку, какую.

Сгорбился в молчании старик.
Зина  вытерла слезу косынкой.
Ужаса войны застывший лик,
В тишине повиснул невидимкой.

- Ты нас, дочка, правильно пойми.
Столько горя здесь нам перепало.
Ведь тогда, за сутки до войны,
Ваньку с Глашей счастье повенчало.

Ели-пили гости у стола,
За любовь, что счастьем привалила.
Первой их красавице села.
Первому красавцу и задире.

От гостей сбежали до утра,
Под берёзку, над речною кручей.
Долго долетал к ним от села,
Плач тальянки, жалобно - тягучий.

Постелила ночь в молчанье сна,
Звездное влюбленным  покрывало.
Где речушка Тихая Сосна,
Берег с той березкой огибала.

Утром вновь собрались к тем столам,
Разделяя молодых веселье.
Только в полдень, к горю и слезам,
Из Москвы пришло войны сообщение.

Все спасались, кто во что горазд.
От домов.- ни колышка, ни крыши.
Здесь тогда, такой творился ад.
Поле - до сих пор металлом дышит.

Нету фотографий той поры.
Замело войной на пепелище.
Ты вон, Зинаиду, расспроси.
Всё расскажет, на словах распишет...

- Ладно, дочь. Не кличь печаль к ночИ.
Здесь живи. За ширмой, вон, лежанка.
Чайник и кастрюля - на печи.
Умывальник - во дворе, за "шпанкой".

К сердцу близко, только не бери,
Коль устрою тут кому разносы.
Есть проблема - к Зине подойди.
Порешаем все твои вопросы...

Разбудил её под утро  свист,
Соловьиной трели за порогом.
Подкрутив фитиль, достала лист.
Прикрепив к планшету на треноге.

Снова на лежанку прилегла,
Натянув на плечи одеяло.
Глаз от той треноги не сводя,
Сказанное Зиной вспоминала...

Про любовь - от школьной, от скамьи.
Не разлучных в пору сенокоса.
Где плела ему венок любви.
Где цветок цеплял ей Ванька в косу.

Шрам над бровью, этот  сорванец,
От соседки получил под вечер.
Когда тырил с грядки огурец,
Чтобы Глашу угостить при встрече.

Ждал ее, не прячась за кусты,
У березки, над речною кручей
Отрывал полоску бересты,
Заливаясь соловьём  певучим...

Пятый день стучится у крыльца.
Занавешен лист с планшетом тканью.
Мечутся все мысли без конца.
Как же отследить в них образ Вани?...

- Вижу дочка - есть ко мне вопрос.
До поры прошу - ко мне, не лезь ты.
Обсудите с Зиной  всё, без слёз.
Может и ответ найдете вместе.

Ты держись. Смотри - не вешай нос.
Так тебе заданье не осилить.
Керосина, вот, тебе принёс.
Бабы нынче с керосинок слили...

Вновь судачат с Зиной за столом.
Чай с вареньем, миска спелой вишни.
Зной висит над вымершим  селом.
Ни собак, ни петухов не слышно.

Зина ей - про майские шары.
Про покос, грибы, снежки, и лыжи.
Про его улыбку и вихры.
А она ей: - Образ я не вижу.

Зина ей: - Послушай, погоди.
Над селом, как только вечер ляжет.
Ты к березке Глашиной сходи.
Может, что она тебе, подскажет...

За рекой, берёзовым лукошком,
Поздний вечер роща поглотила.
В сельсовете, до утра окошко,
Лампой керосиновой светило.

В свете звёзд, сменившей свет зари,
Под луною девушка сидела.
Грустный взгляд с надеждой обратив,
На берёзку, что над ней шумела.

Где-то там, в ночной, весенней мгле,
Средь землянок и кирпичной крошки.
Ждало и звало ее к себе,
Лампой керосиновой окошко.

Над землёй, невидимый в лугах,
Утра миг, туманом выпал россным.
Засвистал за речкой дивный птах,
Пробуждая берег Тихой СОсны.

Где-то у села ответил сад,
Соловьиной песней для любимой.
Встрепенулась, подхватившись враз:
- Подожди... Не уходи, родимый...

По-темну, помчалась на село,
Обдирая о кусты коленки.
Вот оно, знакомое крыльцо.
Лампа на столе, планшет у стенки.

Схвачен в руки грифель-уголек.
На листок легла ствола структура.
Пальчиком подправила мазок,
Завершая бересты фактуру.

Карандашный штрих к стволу прижал,
Оттопыренный рукав и ворот.
И застёжку на груди сорвал,
Запустив весенний ветер-холод.

Тот же ветер растрепал вихры.
Солнца луч разрезы глаз прищурил.
Тонкую полоску бересты,
У его виска слегка припудрил.

Наконец, улыбка в пол-лица,
Перед мигом радостных объятий.
За спиною - речка, деревца,
Облаков разбросанная  вата.

Вроде всё... Ну, Ванька - молодец!!!
Ой! Чуть не забыла за любовью...
Ты же пострадал за огурец.
Как без шрама, над твоей-то бровью...

Председатель по утру пришёл,
Прихватив с продуктами корзину.
На скамейке, у крыльца нашел,
Плачущую бригадиршу Зину.

- Что случилось, Зина? Ну и вид.
На тебе лица, вон, нету - глянька.
Разрыдалась Зина тут навзрыд,
На крыльцо махнув: Там... Глашкин... Ванька...

- Быть не может. Что ты тут несёшь?
Чай тебе почудилось с просонку?
Ты же помнишь, как я ей отнес,
Летом, в сорок первом похоронку.

Мимо Зины на крыльцо взошел.
Через сени прошагал в избёнку.
В полумраке комнаты нашел,
За столом уснувшую девчонку.

Огляделся - никого кругом.
Странно. Почему же плачет Зина?
Вон стоит тренога под сукном.
Всюду пахнет жженным керосином.

Обойдя свой стол, открыл окно.
Подошёл к дверям, открыв проветрить.
Зашуршало падая сукно,
Сдунутое сквозняковым ветром.

Обернулся - кто там зашумел?
- Мать честная! - онемел до дрожи.
На него, с треноги той, глядел,
Ванька возле Глашиной березы.

Осторожно девушку укрыл,
Поднятой накидкою с кистями.
И портрет с треногой прихватив,
Вышел прочь, не хлопая дверями.

- Слышишь, Зин? Ты рельсом, не греми.
Пусть девчонка спит - всю ночь трудилась.
Что ж творится от земной любви.
Собирай народ. Пойдем к Глафире.

В теплом свете утренних лучей,
Шли тропинкой, вдоль стерни колючей.
Мимо труб оплавленных печей.
И калиток, в никуда ведущих.

Вот он двор, в сиреневом огне.
Яблони в цвету и вишня- "Шпанка".
Крайняя землянка на селе,
Возле развороченного танка.

Утирались, не скрывая слёз.
Горести на всех хватило чаши.
Заглушая шум лесных берёз,
Кто-то, сзади, звонко крикнул: ГЛАШАААА...

В наступившей следом тишине,
Дверь внизу, без скрипа отворилась.
С дочкою своей - рука в руке,
Пред толпой хозяйка появилась.

Слов не тратя для пустых речей.
Председатель сединой склонился:
- Принимай, Глафирушка, гостей.
Твой солдат, с войны к тебе явился.

Встала молча, слов не проронив.
Проникая взглядом в белый ватман:
Лес за речкой, облака над ним,
Словно кем-то брошенная вата.

Белый ствол берёзоньки родной...
Сколько лет к тебе мы приходили.
Укрывала нас ты в летний зной.
И сережки первые дарила.

Рук его, любимое тепло,
Как и я, ты на себе хранила.
Летним утром, в грозный час, лихой.
Ты его со мною проводила.

Непослушный и вихрастый чуб.
Сколько раз во снах его ласкала...
К уголкам ее дрожащих губ,
С васильковый глаз слеза сбежала...

Как же ты вернулся к нам домой?
Ведь оттуда тропки - только в мифах.
Знать, в кого-то ты вошёл душой,
Чтоб сойти на лист, пройдя сквозь грифель.

Сквозь года, улыбкою родной,
К ранам её сердца прикоснулся...
- Мама... мама...  кто это такой?
- Это дочка - тату к нам, вернулся...