и печаль будет длиться вечно

ПЕ - взрывает губы как граната
ЧА - застревает в окопах рта
ЛЬ - бьется об забор зубов как раненая птица в силках.
Ей никогда не уйти из тебя. Никогда.

когда я была подростком
с оголенными
нервами
углами
коленками
комплексами
покусанными комарами голенями
и шрамами
после них
кудрями
еще черными
без этой неприличной ломкой белизны ломающейся у корней,
в ломке новизны мира, его вещей
и немножко петляющей
сути
я нашла и прочла в маминой библиотеке Овода
Этель Лилиан Войнич
потом Оливию Лэтам
потом Джека Реймонда
потом Сними обувь твою
и долго рыдала над ними в ночи
с фонариком
и комарами
слетевшимися на него и мои ноги
под звёздным жарким одеялом южного лета
это были самые пронзительные книги
о бесконечном одиночестве
которые я когда-либо читала
в свои тринадцать лет
такие свои
такие чужие
тринадцать лет.
над их страницами я прививалась
всей печалью мира
каждый вечер
пуская ее планомерно
страница за страницей
по венам
рекам
стыкам
перечитывая до дыр особо понравившиеся диалоги
делая ее истоком своего мироощущения
вдыхая ее цвет
прозрачный
запах лилий
запах Лилиан
головоболящий
удушающе-освобождающий
как мои рыдания каждый вечер
убийственная
иссушающая магия.
потом я прочла еще очень много книг,
очень
много
книг,
и во всех них плескались боль, надрыв,
шум и ярость,
и очень много печали.
потом, не в силах остановиться и соскочить с этой иглы
я поступила в педагогический
на филфак
и узнала что есть такая штука как катарсис очищение через страдание
и еще очень маленькое количество умненьких мальчиков на огромное кол-во умненьких и не очень девочек в мании или депрессии, зависело от состояния
сессии, что тоже по-своему неминуемо влияло на
остроту ощущений человека читающего бесконечные списки не
самой жизнеутверждающей
русской и зарубежной литературы
и к тому же живущего в общаге
далеко от дома.
такого своего
такого чужого
родного дома.
и вот мы
вчерашние дети
вчерашние ли
читали все книги эти,
препарируя все чувства в них под беспощадными софитами филологического анализа, особенно печаль,
и очень много и совершенно по-скотски пили.
fill, как говорится, fuck. чокнемся.

в это же время
одна моя уже немного чокнувшаяся знакомая
лежащая в ПНИ
спящая там
едящая
скучающая
читающая
пишущая
сдающая там же анализы
дышащая
как рыба в аквариуме
последние 29 лет
своей
такой единственной
такой неповторимой
и такой конечной жизни
под строгим взглядом медсестер
окончательно спрыгнув с ума
полюбила упрекать меня в том
что я не чувствую «радость жизни».
это правда, Елена,
радость жизни как-то не мой конек
примерно с подросткового возраста
я была как тот кит из новостей
что бесконечно всем громадьем своим
одинок
на своей ультразвуковой волне
когда не можешь общаться с миром извне
потому что мир не принимает тебя
вот таким
китом с перламутровым
и немного безвольным ртом
шрамами на ногах от укусов комаров
и огромным одиночеством,
которое не вытравишь
как ни старайся
священник
психотерапевт
сердобольный друг
задорный враг
бабушкины теплые ладони
за домом детства старый овраг
в конце концов тот же филфак с его катарсисом, снобами, первым сексом,
как не вытравишь из себя детство
или взрослую жизнь.
вам ли не знать, Елена, вас сюда вообще упек зять 29 лет назад за квартиру, хотя этот шрам на шее чистосердечно заявляет, что не зять
нет
не зять
и возможно даже не «радость жизни»
беспечно
уводящая этот шрам высоко за ухо, как улыбку.
нет, Елена,
это печаль
и она будет длиться вечно,
так и живём,
день за днем,
год за годом,
жизнь за жизнью
крутим
колесо сансары в этой хомячьей клетке
чувствуя каждым атомом,
каждой клеткой
как мир
противоречиво
непримиримо
пытается обнять и вытолкнуть одновременно
обнять
и вытолкнуть
из странного времени
года
вселенной
из рая и ада
убрать
вытеснить
исключить
вас тут не нужно, идите,
ты как вода которой нельзя мочить манту действительности
ты лишний в этом колесе
еще со времен адама
иже еси ни на земле ни на небеси
(что бы там не говорила тебе ударившаяся в религию мама)
ты это чувствуешь стянутостью кожи
рожи по утрам
похмельной головой
ноющей поясницей
и вечно лишним весом на смарт-весах
ты лишний
ты лишь
печальная тень
печаль
но
я
тень
своей тоски
по богу
и немножко по себе
тринадцатилетнему.