Лолиты - 2 история моего безумия

Этот
рассказ
проступает
у меня
перед
глазами
весь
огненными
буквами…
           1
Повеситься, повеситься, повеситься…
Этой весной он выдержал вступительный экзамен в физико-математический лицей. На первом туре Саша на черновике решил все двадцать математических задач, но успел переписать на чистовик только две трети. Поэтому его ждал второй тур. В результате всех мытарств первого сентября он поехал в центр города. Его по-прежнему мучило предчувствие большой беды и большой любви…
Повеситься, повеситься, повеситься…
Школьников сразу же взяли в оборот: им выдали половину нужных учебников; на уроке истории они сразу начали конспектировать франко-прусскую войну; на уроке литературы их агитировали читать Довлатова и предложили написать о своих литературных пристрастиях; нескончаемый урок математики удручал маразматичностью преподавателя. В общем, всё это было так не похоже на то, на что рассчитывал Саша. К тому же чувство жжения в затылке всё усиливалось. Саша чувствовал себя не в своей тарелке.
 Второго сентября его с трудом впустили в школу: его школьную форму не дополнял положенный галстук (не пионерский, а чёрный!). Но он сказал, что пришёл написать заявление об отчислении его в обычную старую районную школу. Его пропустили и он написал таки своё заявление и забрал документы. Сегодня утром мама предлагала ему купить школьный проездной билет. Она удивлялась, как можно тратить столько денег на проезд. Но он не собирался тратить эти деньги. Он вернулся домой и заперся в своей комнате, забаррикадировал дверь комнаты изнутри и завесил шторами окна. Он хотел повеситься, но боялся. Всякий раз когда он приступал к действию, он рыдал. Ему было мучительно страшно. Он не знал чего бояться больше: смерти или дальнейшей жизни. Когда наконец у него было всё готово, не выдержал и погнулся крюк под потолком, рассчитанный на люстру. Смерть постепенно отпускала. Он вышел из комнаты и попросил мать отнести свои документы в старую школу. Было что-то шестое сентября.
  В ночь с тридцать первого августа на первое сентября Саша как обычно игрался со своим членом. Неожиданно он кончил. Это было в первый раз. «Доигрался!» - подумал Саша. Было страшно, сладко и обречённо. «Теперь это мой крест!» - думалось ему. Потом онанизм стал его постоянным спутником. У него была своя комната в их трёхкомнатной квартире  и никто не мешал ему развлекаться. Жжение в затылке преобразилось в судороги шейных мышц. Его всё больше и больше раздражали люди. Он часто плакал у себя наедине и издавал не слышные миру крики (чтобы не испугать родственников). Он бесился от отношения к нему людей и ненавидел их за презрение к себе самому.
  Между тем Саша стал учиться в своей прежне школе, в физико-математическом классе. Прежних школьных друзей не было: все разбрелись кто куда. Новые одноклассники были далеки Саше. По-прежнему доставали школьные гопники. С учителями тоже было не всё гладко. Их классная руководительница – преподаватель математики – была хорошим педагогом. Но учитель физики был Саше глубоко противен: он задавал на дом каждый раз по двадцать элементарных задач, которые Саша из принципа конечно не решал, а на уроках путано излагал прошлогоднюю теорию. С другими учителями было и так, и сяк.
   Одноклассники считали Сашу героем нового времени. Он был диковат и малообщителен.  Часто он эпатировал одноклассников своими ответами на их вопросы. Саша гулял один по Шуваловскому парку. Его манили свежий воздух и одиночество. Однажды в поисках истины он взобрался на холм в северной оконечности парка, но холм ему ничего не подсказал, только усилилось чувство обречённости и одиночества. «Надо бы покреститься: обратиться в православие!» - думалось Саше на обратном пути. Но другой голос кричал ему: «Нет! Нет! Ещё рано!» В октябре они поехали в совхоз недалеко от города, где собирали морковку. Саше пришла в голову идея, что надо уйти от людей и поселиться в пустыне. Он собрал мешок морковки и в конце рабочего дня пошёл на север. Первым его открытием было то, что напротив поля располагалась платформа Капитолово. Он пошёл вдоль железной дороги в Кузьмолово, и в голове у него крутился припев песенки: «Спасённому – Рай; а вольному – воля!» Он заплутал в районе Токсово. Спустилась ночь. Саша ходил по Токсовскому парку, голодный, замёрзший и наконец в темноте вышел к речке. У него возникла диковатая идея перейти её в брод. Но потом, плача, он решил вернуться домой. Рядом светились окна дома. Он спросил дорогу к станции и пошёл. Станция оказалась совсем рядом. Вскоре подошла электричка, и Саша вернулся домой.
  Его странности становились всё более явными. В конце концов их классная руководительница и завуч старших классов предложили Саше закончить школу экстерном (последние два года – за один год). Саша неделю думал и согласился. Так началась его гонка на перегонки с безумием. Голова у Саши была ещё светлая. Он легко запоминал учебный материал, тем более, что физика и математика были им изучены в рамках школьной программы ещё в прошлом году. Шли недели. Саша отсиживался дома, не часто ходя в школу к очередному преподавателю сдавать тот или иной урок. Прошла зима. На новы год Саша читал «Откровение Иоанна Богослова», напечатанное в журнале «Знание-сила». Его сестра на это сказала: «Надо бы спросить у своих логосов-йогосов: можно ли читать такие книги?» Она уже закончила школу и училась в институте на вечернем отделение. Днём она работала в библиотеке Института Киноинженеров и ещё находила время увлекаться мистикой. Наступила весна и пора выпускных экзаменов. Между этим Саша продолжал онанировать и ждать чистой большой любви. Но он ненавидел женщин за то, что те насиловали его ментал, пили соки из его сердца и заманивали грязным сексом. Он не знал, что секс – всегда грязь, и мечтал о сексуальном слиянии с горячо любимой девушкой; но кто была она – он не знал. Поэтому зимой он отказался от поездок на Невский проспект во Дворец пионеров в Северо-Западную экспедицию. В последний раз он сидел в уголке в вестибюле и ждал Андрея Иванова, чтобы отдать ему взятую для прочтения книгу у руководительницы кружка. Он ждал, что мимо пройдёт Она. Но Она не прошла, а прошли хихикая две грязные девчонки из их кружка. Наконец прошёл Андрей, и Саша отдал ему книгу и ушёл, чтобы никогда не возвращаться. Через месяц ему позвонила девочка из их кружка и спросила от имени Тамары Александровны, руководительницы их кружка, почему он не ходит на занятия. Саша отвечал в том смысле, что здоровье не позволяет.
-Значит всё?! Всё?! – воскликнула в телефонной трубке девушка.
-Что: всё? – удивился Саша, но ответа не последовало: девушка повесила трубку.
Выпускные экзамены Саша сдавал номинально включённый в класс ребят, старше его на один год. Он написал сочинение (кое-как), сдал английский язык и математику с астрономией. Причём экзамен по математике он по рассеянности пропустил и сдавал его в тот же день, когда и астрономию: оба на пятёрку. Всё это для него было просто и элементарно. Он получил документы в школе и пошёл в приёмную комиссию в университет.

             2
В университете он сдал документы сначала на физический факультет. Каждая поездка в центр города давалась Саше с трудом. Он ненавидел метро: он не знал, куда ему девать глаза в вагоне: всё время казалось, что он смотрит на что-то неприличное. В приёмной комиссии кроме принимавшей документы девушки сидел развязанный парень. Когда Саша показал свой паспорт, он засмеялся:
-О! Новенький!
 До экзаменов ещё оставалось время, и Саша подумывал сдать документы вместо физического факультета на исторический, но тут возникли загвоздки: требовались справки о прививках, которые Саша, учась в школе экстерном, не делал. В конечном счёте он сдавал вступительные экзамены на физическом факультете. По математике он получил четыре, сочинение написал на зачёт, оставался экзамен по физике. Безумие подкатывало к горлу. Казалось, невидимые трубы выкачивают мозг и Сашины мысли из головы во всех направлениях. Утром перед экзаменом по физике Саша сказал маме, что не будет никуда поступать. Мама приготовила ему на завтрак яичницу и заявила:
-Не хочешь учиться – иди работать! Я приготовила тебе яичницу, чего никогда не делала мне моя мать, а ты не хочешь это оценить.
-При чём здесь яичница? – возмущался Саша.
 В конечном счёте он поехал в Петергоф для общения с грубияном-преподавателем. Тот смотрел на Сашу, как на недоумка, недостойного не то что учёбы на физфаке, но и общения с Ним, гениальным. Никакой благожелательности. Саша ответил на все вопросы, рисовал ему графики из головы без расчётов, мучительно пытался вспомнить то, что колебательная система требует устойчивого равновесия, а тот орал:
-Какие ещё склонности? Мы что, на философском факультете?!
На обратной дороге Сашу качало. Он чувствовал, что все его мысли открыты для окружающих: он не мог: ему было стыдно за себя, и за людей, читавших его мысли. В электричке по дороге домой он сидел с закрытыми глазами, что бы никого не видеть и ни о чём не думать, а напротив сидели абитуриенты с географического факультета и неустанно разговаривая время от времени заигрывали с Сашей. Ему было не до новых знакомств и не до девушек. Он сходил с ума.
  На следующий день он твёрдо решил спрятаться на даче. С утра он ехал на электричке, где было полно народу. Его попросили уступить место. Он встал, открыл глаза и те обильно заслезились.
-Наверное мальчик после операции! – предположили старушки и снова усадили Сашу. По дороге от сорок седьмого километра до Дубков он шёл, и не то плакал, не то бредил. Встречные люди смеялись и сочувствовали ему. На даче родители собирались уезжать, и, когда они уехали, Саша, чтобы расслабиться, отдрочил, но это окончательно взорвало его ментал и открыло в астрал. С этого времени Саша постоянно чувствовал открытость миру и людям. Он не мог быть в своей душе наедине с собой. И дело не в том, что окружающие соседи смеялись над ним; хуже было то, что Саша не мог нигде уединиться. Он издевался над людьми: «Кто они такие, чтобы слышать все мои мысли и контролировать каждое моё действие? Они святые? Гении? Герои? Чем я хуже их? Может быть, я не лучше их, но чем я хуже?» Он лежал целыми днями на даче на кровати и пробовал собрать свою душу в один комок. Он забирался мысленно в дальние уголки посёлка и стягивал свои отдельные части души в своё тело. Через неделю ему показалось, что он всё сделал; но тут же всё снова рассыпалось. Вскоре мама сказала ему, что она звонила на физфак и что его приняли в студенты. Он умолял маму поехать туда и забрать его документы.
-У меня такое впечатление, что ты лежишь целыми днями на кровати, и кого-то слушаешь! – однажды сказала мама. – Кого ты слушаешь?
- Космос! – пошутил Александр и с тех пор все психиатры спрашивали его, как он слушал космос. Потом умерла бабушка Дуся. Саша не поехал на её похороны. Это было в сентябре. В октябре наступили холода и родители стали упрашивать Сашу вернуться домой, в город. Выпал первый снег. Больше на даче оставаться было невозможно. Родители пошли на хитрость. К Саше и его отцу на даче пришёл якобы милиционер и сказал, что проживать зимой в дачном посёлке без особого разрешения запрещается. Саше пришлось вернуться в город. Он боялся людей, боялся телевизора, боялся соседей, боялся засыпать, так как, как только он ложился в кровать, на него накатывалась волна эроса и он кончал. Он сидел целыми днями в кресле в комнате родителей и боялся пошевелиться. Он уже не собирал свой ментал в комок; он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Он боялся читать, смотреть телевизор, вообще что-нибудь делать, так как это вызывало у него неуправляемый каскад мыслей и ощущение, что он не то парит в воздухе, не то идёт по краю бездны. В конце ноября, вечером к нему пришёл неожиданный гость. Он представился Алексеем Дмитриевичем, и сказал, что он врач. Он выслушал Сашу, и сказал, что тот болен; что его болезнь сама проходит редко (в пяти процентах случаев) и что надо ложиться в больницу. Так Саша оказался в Институте Бехтерева. Пошёл процесс лечения, сначала трудно и со скандалами, потом Саша привык. Ему делали капельницу и Саша погружался в холодную сырую могилу. У него возникало впечатление, что он бесконечно падает с большой высоты. Чувство безысходности становилось физически воплотимым в его шестнадцатилетней душе. Потом капельницы отменили. Саша пошёл на поправку. Его стали отпускать домой на субботу и воскресенье. В феврале 1993 года Саша попросил отца покрестить его. Они пошли в Спасо-Парголовскую церковь, и там Саша стал православным христианином. Его отец стал его крёстным отцом.
 Вскоре Саша окончательно выписался из института Бехтерева и встал на учёт в психическом диспансере.

           3
 Сашина сестра несколько раз заходила к нему в больницу. В последний раз они сидели с Сашей одни в обеденном зале и Лена спросила:
-Ты можешь мне помочь?
-Да! – отвечал Саша. – Он может тебя и любит, но никогда не жениться на тебе!
-Как ты угадал? – спросила Лена.
-Из глубины тела поднялось знание, и ещё я услышал адский смех.
 Больше он её никогда не видел. Родители сказали вскоре Саше, что сестра его начала пить, курить, лицо её опухло, и что Саша её не узнает, когда вернётся домой. Он и вправду её не узнал. Она ходила по мужикам, водила мужиков домой; но не смотря на это он продолжал любить её, как сестру. Её подруга, Анохина Наташа, часто заглядывала к ней. И Саша от нечего делать стал сочинять стихи и посвящать их Анохиной. Где-то в глубине сердца он чувствовал какие-то ритмы и мотивы, и старался выразить это на бумаге, пусть отсутствие навыка сильно мешало ему. Он стал изучать историю карелов, предков его отца, узнал, что были исторические карелы с центром в Приозерске, и есть этнографические, то есть современные карелы. Однажды летом он предложил Лене и её подруге Анохиной устроить им экскурсию в Приозерск. Но не пришла в Девяткино Кузнеченская электричка и поездка сорвалась.
  В мае к Саше заглянула его бывшая одноклассница, Татьяна Иванова, и предложила с их классом провести выпускной вечер, поскольку год назад Саше вообще было ни до каких вечеров, но Саша отказался. Он снова поступил на физфак, хотя сначала он сдавал документы на дневное отделение физики, но в итоге сдал на вечернее отделение радиофизики. Потом перевёлся на дневное отделение радиофизики. Он уже начинал подумывать об объединении физики и истории, но никаких параметров истории, кроме численности населения и территории занимаемой этим населением придумать не мог. Он не знал тогда, что для первых шагов этого вполне достаточно. Татьяна Иванова поступила на матмех. Тридцать первого августа 1993 года Саша съездил на митинг универсантов-первокурсников к зданию двенадцати коллегий. Там он встретил бывших знакомых из физико-математического лицея, и один из них сказал ему:
-Физфак – это неплохо! Вот ПМ-ПУ отстой!
На физфаке Саша познакомился с Алексеем из Самары. Саша стал читать ему свои стихи. Это был первый настоящий его слушатель и критик. Одногрупники не любили Сашу и издевались над ним, не только за то, что слышали его мысли, но и за то, что он был толстый и не успевал на физкультуре. Исключение составляли Алексей Павлович, пришедший после армии, и Станислав Корж, очень серьёзный юноша, старательно учившийся всему, чему учили на факультете. Практически больше ни с кем Саша не общался. Однажды Павлович принёс на занятия первый том собрания сочинений Иосифа Бродского, и Сашу поразили его юношеские стихи, прозрачные, звонкие, как морозный воздух. В остальном учёба шла своим чередом: семинары, лекции, лаборатория. Однажды Саша ехал на электричке на лабораторные работы, и на станции Новый Петергоф к нему пристал бородатый мужик:
Учишься? – вопрошал он. – Лучше бы шёл в строители или плотники! И надо ходить в церковь: лучше к казакам. Ишь! Брюхо наел! Прямая кишка! Ты вот учишься-учишься, а скоро на тебя наедут, и на жену твою наедут!
-Но я не женат! – возмущался Саша.
-Не женат, так скоро будешь женат! – не унимался мужик. – И тебя будут дрючить, и жену твою!
 В декабре Саша ехал на троллейбусе по Невскому проспекту в сторону Университетской набережной, и в последний момент перед закрытием дверей троллейбуса на нижнюю подножку вскочила девушка из их курса, как Саша позднее узнал, её звали Соня Судакова. Она посмотрела на него своими ясными глубокими глазами, и в её глазах Саша ясно увидел свой взгляд, твёрдый, холодный, отторгающий. Потом она быстро отвернулась и больше не смотрела на Сашу, но Саша уже влюбился в неё. Пусть он только думал, что влюбился; пусть он не знал, что такое настоящая любовь; но он сразу же стал её верным рыцарем и не думал больше ни о ком другом.
  Зимняя сессия прошла очень скверно. У Саши почти не работала голова от лекарств. Но всё таки он получил две четвёрки и одну пятёрку. И главный психиатр детского диспансера направил его к детскому психотерапевту. Шёл февраль 1994 года.

          4
   Терапия сильно помогла Саше в поэзии. Он открыл для себя новую музыку мира. Любовь к Соне, хоть и обманная, как всё в его жизни, пробуждала в нём новые ритмы Вселенной. Мастерство Саши в поэзии было минимальным, но он уже вырабатывал свой стиль застывшего движения: резкого вдоха и медленного выдоха; поэзию послечувствия, так хорошо известную в японских стихах. В начале второго семестра Саша перевёлся на отделение физики в десятую группу. В тот же день он познакомился и подружился с Сергеем Булахом. Они сначала очень сошлись друг с другом характерами. Весёлый общительный Булах; и закрытый, стеснительный Саша. Буллах подарил Саше новую жизнь. Однажды весной они гуляли по парку за платформой «Университет», и Сергей стал говорить о политике.
-Ерунда всё это! – сказал Саша.
-Ты не веришь в метод политических и экономических реформ? – удивился Сергей.
-Каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает! – отвечал Саша. – Чтобы изменилось государство, должен измениться человек: только путь духовного развития народа способен привести к коммунизму.
-Ну да! Ну да! – горячился Сергей, - я о чём и говорю!
-Я имею в виду религию.
-Поповские басни! – подытожил Сергей и больше они об этом не разговаривали.
 Постепенно метод рибефинга – психотерапевтической процедуры, которой обучали Сашу – стал приносить плоды. Саша сдал вторую сессию на две пятёрки и  одну четвёрку и в летние каникулы занялся бегом и самообразованием. Он читал книги по социологии и сгонял жиры всё удлиняющимися кроссами. Перед этим его пригласил погостить в Самару Алексей. У него умер отец и в середине первого семестра он бросил физический факультет и уехал домой. Но они с Сашей переписывались. Эта поездка показала Саше на сколько он некоммуникабелен и зажат. Он старался быть дружелюбным и общительным, а вместо этого у него получались сплошные нелепости. В конце концов Саша решил записать всё, что понял в историософии и написал первую работу по теории временных функций. К этому времени его уже выгнали из детского психического диспансера во взрослый за то, что он не хотел принимать лекарства и ему исполнилось восемнадцать лет; но это было всё равно: он уже летел, окрылённый успехом к новым вершинам в поэзии и науке. Свою работу по историософии он дал прочесть учившей их в первом и втором семестре истории России преподавателю Татьяне Вадимовне. Та зажглась его идеями и перепечатала его рукопись у себя дома на печатной машинке. Таким образом жизнь летела на всех парах, и никто, даже сам Саша, не знал, что летела она под откос. В октябре 1994 года Саша пришёл в литературное объединение Шестакова. Он прочёл о нём объявление в библиотеке на углу Гражданского проспекта и проспекта Просвещения. Это могло бы стать первым шагом к признанию Сашиного таланта, но показало всю бездну его невежества, особенно по части рифмы. Он не рифмовал «ботинок» и «полуботинок» и «палку» и «селёдку», но очень часто его рифма держалась на одной ударной гласной. По части образов Саша очень часто переусердствовал и превращал сравнения в полную бессмыслицу. Сергей Буллах пародировал Сашу:

Хоронили меня, хоронили
Среди белого дня, средь людей;
В доски гроба что-то забили –
Потому не хватило гвоздей!

 Ещё к Саше приходили повестки из военкомата. На одну из них в октябре 1994 года он съездил в военкомат и через два месяца получил белый билет. На самом деле он хотел ходить на военную кафедру физического факультета. Но с белым билетом это стало невозможно. Жизнь подводила Сашу к правильному решению. Нужно было искать Бога в себе; но Саша опять ленился это делать. Вместо этого рибефинг подводил Сашу к краю пропасти, на которую он взглянул под новый 1995 год.


           5
 Он две недели в декабре принимал галлопередол, и когда дошёл до точки, бросил. Тогда у него началось просветление. Он бредил йогой и индийскими мыслителями; сравнивал русский духовный процесс и древнееврейский и приходил к выводу, что он Моисей. Всё это он излагал на бумаге и приносил рукописи Татьяне Вадимовне. Та почему-то не удивлялась. Единственным плодотворным моментом этого бреда было то, что он вычислил все четырнадцать духовных процессов. Сдавать экзамены в такой экзальтации оказалось легко, но на экзамене по математическому анализу Саша получил оценку удовлетворительно. После этого бред начал спадать. Снова навалилась тяжесть болезни. Всю весну Саша проходил в депрессии. Между этим в январе он съездил во Дворец Пионеров и встретился с Тамарой Александровной. Та дала ему телефоны Иванова Андрея и Наталии Каравайчик. Андрей учился на хирурга и с ним особый контакт не произошёл. А Каравайчику Саша назначил свидание во дворце пионеров, в вестибюле, где он прощался с жизнью. Она пришла и Саша передал ей тетрадь своих стихов вместо рекомендательных писем. После этого они встречались ещё пару раз и у них установилась своеобразная игра: Саша звонил ей раз в неделю и они мучительно искали темы для разговоров. Каравайчик уже третий год пыталась поступить на исторический факультет. На четвёртый год она стала поступать на социологический факультет и поступила на вечернее отделение. Но перед этим 13 апреля 1995 года Саша пригласил на свой День Рождения Булаха и Каравайчик. Также за столом сидели Сашина сестра Лена и её подруга Анохина. Не смотря на все попытки Булаха развеселить общество день рождения напоминал поминки. Не знакомые до тех пор люди не находили общий язык.
-Тебе не подходит имя Наташа! – сказала Анохина Каравайчику. – Точнее бы ты звалась Оксана!
-Не знаю! Не знаю! – отвечала Каравайчик.
-Да нет: подходит! – возмутился Сергей Булах. – За то время, что мы знакомы, я убедился, что она действительно Наталия.
 Потом они втроем, Саша, Булах и Каравайчик, играли в неазартные карточные игры, и когда гости ушли, Саша поцеловал пенал с двумя ручками, подаренный ему Каравайчиком, в знак благодарности за её доброту и мудрость.
  Летом Саша опять располнел: он принимал таблетки и ел калорийные мамины обеды, завтраки и ужины. Стихи вовсе не писались. Сессию четвёртого семестра он сдавал на четвёрки и пятёрки, но на экзамен по оптике пришёл на пересдачу, а не в своё время: настолько он был не уверен в себе. Это лето ему запомнилось исключительно болотной сыростью и жиром во рту от еды. На третий год обучения он пришёл с кризисом веры в собственные силы и в силы физической науки. На именины Каравайчика Саша написал стихотворение, попросил маму его переписать красивым подчерком, купил книгу с репродукциями Боттичелли и подарил всё это Наташе. Он пришёл к ней на лекцию на социологический факультет, располагавшийся рядом со Смольным собором, и остался вполне доволен собой. Осенью этого года Андрей Иванов надоумил Сашу ходить на спектакли в театры; для начала он даже согласился сходить в театр комедии имени Акимова с Сашей. В декабре на лабораторной работе Саша познакомился с Лидой Рябининой. На тридцать первое декабря он пригласил её в театр имени Комиссаржевской, она ответила уклончиво, но за неделю до Нового Года сказала, что у неё другие планы и не пришла. Саша один сидел на двух креслах и смотрел спектакль из японской жизни «Самоубийство влюблённых на Острове Небесных Сетей». Так закончился ещё один год. Началась и закончилась ещё одна сессия. На факультете началось распределение по кафедрам и Саша заметался. С самого начала он собирался на кафедру Высоких энергий и элементарных частиц. В  декабре прошлого года родители купили Саше электронную печатную машинку, и Саша перепечатал в новом варианте свою работу по историософии. В январе он отнёс то, что напечатал Васильеву, у которого сдавал экспресс-экзамен по электродинамике. Тот направил его к своему коллеге по кафедре теории поля Юрию Михайловичу Письмаку. Так произошло их знакомство. Но это не укрепило Сашу в его решении, а наоборот предало ему ещё больше беспокойства. С кафедры теории поля он перескочил на кафедру ядерной физики, и когда понял, что это тёмный лес, ушёл в академический отпуск. Сделать это при его болезни было легко. Он так и не нашёл Бога в себе, так и не полюбил по настоящему Соню, так и не нашёл свой путь в науке; и решил отдохнуть и от науки, и от Сони.

             6
 Он провёл апрель 1996 года на дневном стационаре. Саша хорошо отдохнул от науки и настроение его улучшилось. Он дорабатывал летом свою работу по историософии, сочинял стихи и вообще развлекался, как хотел. Каравайчику в марте он не звонил целый месяц в подряд. Соня тоже стала уплывать из его души. Однажды летом, в конце июля, отец отправил Сашу на дачу кормить котов. В электричке, на выходе на станции Грузино он увидел девушку и сердце его забилось с новой силой. По счастливой случайности она тоже ехала в Дубки и на следующий день Саша познакомился с ней. Он был в неописуемом экстазе, но нашёл в себе силы на президентских выборах проголосовать за Ельцина и на следующий день уехал в Подберёзье в археологическую эспедицию, где была в это время Наташа Каравайчик. Он спросил у неё:
-Ты ничего не хочешь мне сказать?
-А что я должна сказать? – отвечала Каравайчик, и он со спокойной душой вернулся в Питер и потом в Дубки. Он летел на крыльях любви. В это время он пробовал работать с отцом слесарем, и каждый выходной день летел с часто бьющимся сердцем обратно в Дубки. Всё шло как нельзя лучше. Лина (так звали девушку) хотя и ломаясь, всё же общалась с Сашей. При ней была её подруга, Наташа. Однажды, в конце лета Лина сказала Саше, что это их последняя встреча. Боясь, что это окажется правдой, Саша сказал:
-Значит, прощай?!
-Не люблю этого слова! – ответила Лина и ушла. Потом она звонила ему с железнодорожного вокзала домой, но Саши дома не было. Начиналась осень и жуткие Сашины ночи, когда он думал о девственности своих невест и представлял их в объятиях других мужчин. Он считал себя девственником и готов был отдать весь оставшийся от онанизма пыл любимой или любимым. Но те, как казалось Саше, занимались сексом направо и налево. Он подумывал о проститутке. Брал с собою топор и приезжал в студгородок, чтобы на месте во всём разобраться. Сергей Буллах потешался над ним:
-Только не насилуй сразу всю кафедру!
Постепенно Саша поселился в общежитие студгородка в комнате Булаха. Он целыми днями и ночами лежал на свободной кровати и бредил голосами. Иногда его кормили, иногда он ездил домой за книгами и продуктами. Он не мог уже выкарабкаться из ямы безумия. Всюду ему мерещились неведомые  злодеи, которые отравляли его жизнь. Родители Саши просили его вернуться домой, искали его по общежитию, но он ходил по всюду и не находил себе места. Постепенно его сердце и нервы стали гореть неутихающим огнём боли. Это было странное ощущение, как будто его поджаривали на медленном огне. В феврале 1997 года он написал в деканате заявление, с просьбой отчислить его с физфака, и попросил маму устроить его в институт Бехтерева. Но он не стал лечиться. Вместо этого в начале марта он разделся до трусов у станции Василеостровская, его забрали сначала в милицию, а потом отправили в Скворечник. Из Скворечника его родители с трудом добились перевода в институт Бехтерева. Сашу лечили сначала капельницами, а потом электрошоками. В июне 1997 года его выписали из клиники и он стал лечиться дома. Лина отдыхала на юге. Когда Саша всё таки застал её в Дубках она очень холодно отшила его. Она сказала, что она не свободна. И ещё много разной ерунды. Саша продолжал всю осень лечиться в городе. Он лежал на своей кровати, вставая только для того, чтобы поесть и принять лекарства. Кошка Машка изредка забиралась ему  на грудь и, сочувствуя, лизала ему нос. К зиме он бросил лекарства и написал заявление с просьбой восстановить его на физическом факультете. Ещё зимой 1997 года его поразила песня Натальи Сенчуковой, написанная как бы про них с Линой, с припевом: «И А. плюс Л. пурпуром по стеклу!» Теперь он купил новый альбом Сенчуковой и услышал там песни про замечательный летний отдых. Особенно ему запомнилось:
От января до января
Горит браслет из янтаря!
 Это было последней каплей, переполнившей его отчаяние. Он не знал наверняка, любит ли Лину или кого другого. Он не знал, какая связь между его чувствами и песнями Сенчуковой. Он даже не знал, что делать с женщиной, чтобы заняться с ней сексом. Но он написал прощальную записку на своей печатной машинке: «В моей смерти прошу винить Лину, Соню, Наташу, папу, маму и вообще всех родных, и всех, всех, всех»; расписался и принял лошадиную дозу сильнодействующего снотворного. Оно подействовало не сразу. Тогда Саша полирнул это снотворное отцовской калгановой настойкой и навсегда уснул.