Глава 14

Конечно, Папу под конец достала эта криминальная, только приедешь домой, поставишь машину, помоешься, звонок, надо в гостиницу «Москва» в ресторан, там старший со своим товарищем и его девушкой, встаёшь, одеваешься, забираешь со стоянки, едешь, ба, за себя ещё надо платить, оказывается, друг только что приехал из Европы, там все «по-голландски», каждый за себя, выражение пошло из Америки.

Во время колонизации Нью-Йорка, который изначально Нью-Амстердам, голландцы, которые приехали в Новый свет, были очень бедны, кода приглашали изредка кого-то на ланч, каждый мог заплатить только половину отсюда пошло выражение «going Dutch», разделить, дольщик старшего рассчитался, Папа озверел, оттянул большими пальцами турецкие подтяжки, щёлкнул ими по пузу и заплатил за себя и за авторитетного пацана, который звонил, приехал домой, матерился, как извозчик.

Сон убрало, у него всегда так было, не попал в фазу, кукуй, жди следующий приход, которого может и не быть. От нечего делать
пошёл в большую комнату, лёг на станок, взял свой вес, сделал три подхода по 35, потом встал, взвалил на плечи, столько же присел, итого шесть, снова пошёл мыться. Выйдя из ванной, думал, пойти на улицу, взять какую-нибудь проститутку, потом всё-таки заснул из серии:
 
— Здравствуйте, вы тот самый Иванов, который с седьмого этажа? — Звонок в два часа.
 
— Нет, который с трудом только что заснул!
 
— Понимаешь, в чём дело, — Папа и его девушка на Майорке в дешевом баре говорили, истратили, на дорогой уже не было, — мы все плохие, всех кошмарим, убиваем, а они нет, обычные фраера, нет, тогда, чтобы быть с ними, остаётся принять их ложь или их игру, смотри, все всем врут, все не надёжны, с этого хотят что-то выкрутить. У нас правила намного честнее!
 
— А ты способен на убийство, — с уважением сказала девушка, — как папа! — Сравнение с отцом всегда бесило его… А теперь вообразите густые, девственные заросли берёз и сосен, высокую, сухую траву между их толстыми стволами летом и целую сеть света на полянах, перекидывающегося с дерева на дерево! В лесу постоянный полумрак, а тут светло. Солнечные лучи не могут проникнуть сквозь зелёный купол леса, на полянках прорываются.

Именно этого хотел Пахан, родного Подмосковья с грибами и комарами, а не какого-то огромного поля сраных роз с башней в перекрёстке пыльных дорого посередине, пошла она, эта Шамбала! Единственное, чего он не понимал, почему Сергей его сюда притащил, общались в Непале вроде нормально. Опять повелся на эту ***ню типа дружбы… Так с ним всегда было,
встречал какого-то нового человека, торопился им восхищаться, делал кумира надо было присмотреться.
 
Он вспомнил, как в первый раз был с дочерью этого мента. (Дочь за отца не отвечает.) Огромная поляна, заросшая высокой травой, кустами цветущего репейника и жёлтых одуванчиков, постепенно суживалась, и в конце на фоне тёмного соснового леса, ползущего вверх к Москве-реке, сверкали влагой серые настилы водохранилища, которое хранило в себе разные секреты и даже тайны, сколько народу шагнуло в него с грузами на ногах, на шеях, и не всплыло с гирями в мешках. Именно поэтому тут жили самые вкусные раки, местные их ловили и продавали сырыми и варёными. Рак так смешно перебирает лапками в кипятке, меняя цвет, сварить бы так человека! Пока не получилось.
 
Местами виднелись в толстых глыбах асфальта широкие трещины, видимо, ещё немецкими, в них росли верески и пестрели красные венчики репейника. Широкая терраса с ведущими к ней тремя гигантскими, но уже полуразрушенными деревянными ступенями, находилась в тени заброшенного сталинского санатория, где, говорят, снимал номера Лаврентий Павлович, отбрасываемые массивными арками полусгнивших строений тени перекидывались с одной облупленной колонны на другую, делая пейзаж гораздо более живым, Папа полностью раздел свою подругу и поставил на четвереньки, раком.
 
— По-собачьи, — кричала она. — Скорее!!! — Папа не спешил, он знал, лучше полчаса потерпеть, чем полночи уговаривать сами понимаете, на что. Вечер удался.
 
Особенно Папу в параллельном мире бесило, даже выбешивало, что все живы! Особенно те, которые творят подлости. Он и наставника спросил, почему какой-нибудь носорог не проткнул бок Девадатте, брату Будды, который все время серьёзно осложнял ему жизнь, строя козни, несколько раз пытался убить, потом попал в ад. Почему карма разрешила?

Пока Будда испытывал невероятные трудности, тот спокойно пировал во дворце, пилил баб. Ведь так? Почему грозные защитники учения это допустили? А Тибет? Вы тибетцы сейчас в Непале, а не дома? А это не одно и то же! Если буддизм истина, почему он сразу не прекратит на земле всё зло? Ведь это благо! Почему самолёт с Гитлером не разбился до начала Великой отечественной, не было бы никакой войны? Почему так долго правят диктаторы и гады? Например, Мао?

Насчёт Мао учитель сказал, ушёл вниз, когда подготовил себе нужное в котле место, как только оно полностью оформилось, улетел туда вверх ногами. И так все? В Пахане было много жизненного цинизма, экономического, политического и религиозного никакого. Когда ты сам просветлён, вокруг все будды, значит, видим всё не так? Как так, пока не увидел.
 
Почему зловредный отец его бывшей сейчас сидит на совещании в МВД, разъезжая с водителем по Москве, а она сейчас получает чувственные удовольствия с каким-нибудь новым хахалем, пока он тут загибается, он же хороший парень? Почему жив он сам, сколько убыло? Конечно, можно сказать, с точки зрения истины ничего нет, всё иллюзии: подруги, Девадатты, Мао, коллективный сон Тибета, Китая и России, а с точки зрения относительной? Батюшкам на родине говорил то же самое, вот если бы я что-то плохое сделал и тут же погиб, тогда да, Бог есть, он меня убил, но это не так. Почему дьявол жив? Убейте рогатого, на земле настанет гармония, вечный праздник, жизнь сама по себе совершенна и изящна, священна, страшной её мы делаем. Вопрос мстить или не мстить всегда стоял для него ребром, особенно сейчас, непротивление злу где-то верно, небольшой частью ума в молодости он это понимал внутренне, а почему? Зло умножает зло? Не всегда! Все решает только устранение физическое. Много хочешь, да мало получишь, проклятая Башня!

— Почему ты думаешь, что у Бога твои законы, — поглаживая окладистые бороды, они складывали руки в замок на огромных животах, отпущенных за счёт паствы, пироги, курочка, яички, — у него свой промысел. Не нашего ума это дело! — Пошёл в синагогу (в мечеть не ходил, чеченцы):
 
— Почему если евреи избранные, вас жгли в печах? — Так и спросил. Божья кара, виноваты сами евреи! За то, что, например, принимали христианство. Значит, воздаяние всё-таки существует? Почему так медленно?

Поэтому занялся бизнесом, пока будет просветляться, пройдут годы в аскете и нищете, может так ничего и не достичь, только оставить отпечаток в своём сознании, а те, кто в дома, все его обойдут, как он потом? На улицу не выйдешь. Понятно, что главное не то, что ты нашёл, а что потерял, но жизнь диктует свои законы, мир-то мирской! Да и он не Будда. Наконец, финальный вопрос, почему великий лама оставил его в своих учениках, по-настоящему не понятно. Он сам бы давно такого кренделя выгнал под зад пинками, и правильно сделал. Жизнь Пахана серьёзно разрушилась, трагедии, болезни, теперь он тут в чистилище у Башни. Что она такое, он не знал, и знать не хотел, а эти красные розы просто ненавидел. Великий русский писатель Виктор Гончаров, гораздо более великий, чем Булгаков или Ильф и Петров:
 
«Я сегодня дождь. Пойду бродить по крышам, буйствовать, полоскать панели. Тарахтеть в трубах и никого не слышать, никому ни в чем не уступать. Я сегодня буду самым смелым, самым робким, буду самим собой! Разноцветным, синим, рыжим, белым, открывшим над рекой радугу! И никто меня не будет держать, разве что, засучив штанишки, курносая детвора запрудит упругие ручьи ржавых крыш. Я сегодня дождь, и я её поймаю! Зацелую золотую прядь, захочу, до самого трамвая буду платье плотно прижимать. Буду биться, падать на ресницы, молниями сам себя терзать! Буду литься на чужие лица, буду злиться на свои глаза. Я сегодня дождь... Уйду походкой валкой, перестану, стану высыхать… А наутро свежие фиалки кто-то ей положит на кровать.» 
 
Хорошо, не на гроб, Маца и Лёма в шашлычной на Арбате степенно пили пиво с водкой.
 
— По «Корану» нельзя, — сказал Маца.
 
— Можно, — ответил Лёма. — Вино нельзя!
 
— А пиво, — на Мацу наступил слон сомнения.
 
— И пиво можно. Закрой глаза, проглоти слюну и будь доволен. Слышал, что пропал Шах? Шайтан? Которого сам Масуд не смог взять? С бывшей бригады Сидоренко?
 
— Мы возьмём, — сказал Маца, — яйца отрежем.
 
— Пальцы, — сказал Лема, — он снайпер. И каратист.
 
— Сначала яйца, — Маца загоготал, «ёрш» начинал действовать, побежал, вены на лбу у Маци вздулись. В Москве он жил уныло и скромно, можно сказать, даже неизвестно, дома от души зажигал, неистово и упоенно собирал уши, грабил всех, пускал под откос пассажирские поезда, отводил куда надо нефтепроводы, забирал под себя банки и конторы, только покажи, казнил российских солдат по системе «шариат», офицеров продавал, брал в заложники, никто не ожидал, что маленькая Чечня будет столь жестокой, спящие проснулись.
 
В столице он от нечего делать тратил награбленные деньги, азартно дулся в преферанс в казино, регулярно ходил в гастрономическую лавку на Тверской, в «Елисеевский», лунными вечерами играл на гитаре, сам себе аккомпанировал и пел. Меланхолически дёргая её струны подобно чеке на гранате, гитара плакала кошкой, понимал, пока майор Розов живой, удачи им в центре не видать, подмяли под себя всего два обменных пункта, два кинотеатра и две нотариальные конторы, только на карты. Ездили в ресторан «Тройка» к кавказским

Ворам в Новые Черёмушки, Слепой, не прошло, Москву признали азербайджанской плюс Армения и Грузия, сказали, сунниты не мусульмане, общий сговор, езжай домой. Революционно-упорно, по Дарвину чеченцы решили с этим всем бороться, люберецких умер Цыган, пропал лучший снайпер, Аллах есть.
 
Конец четырнадцатой главы