Буллинг

Я думаю, что это письмо, как и многие другие, которые получают от влюблённых девушек, останется непрочитанным и окажется в корзине. Тогда зачем я пишу его? Наверное, для себя — чтобы хоть раз остановиться и проанализировать свои неполные пятнадцать лет. Все эти годы я спешила жить, довольствовалась малым, понимая, что отношусь к тем, кому многое недоступно.

Но стоило ли отправлять письмо тебе — тому, кто зло посмеялся надо мной, над моими чувствами? Тому, кто подарил мне веру, что я могу нравиться, что со мной можно общаться, приглашать на свидания… и убил эту веру жестоко, не по-мужски.

Перед глазами всё та же картина: я подхожу к толпе учащихся, ты стоишь среди девчат, и, завидев меня, лишь киваешь и уходишь равнодушно. Жаль, что я не успела спросить: зачем пригласил? Зачем решил угодить этим сытым гусыням, унизив меня — ту, которая не считала тебя моральным уродом? Возможно, ты не знал, что они хотели рассчитаться со мной за ту маленькую надежду, которую ты подарил…

Но за что? За то, что издалека я позволяла себе любить тебя? Ты никогда не думал, что любовь приходит внезапно, не спрашивая, будет ли она взаимной. Мы встречались всего два раза, но тебе ведь было интересно со мной — признайся. Мы оба — интеллектуалы, у нас оказалось много общего. Я считала любовь наградой, а она обернулась проклятием. Глупышка… призналась мальчику, что он ей нравится.

Помнишь, ты говорил, что тебе льстит, что отличница, красавица откликнулась на твои чувства? Скорее всего, ты похвастался подружкам моим чистым признанием. А потом сбежал, когда мне нужна была твоя поддержка. Они зло смеялись надо мной: нищенка не имеет права любить юношу «из другого общества».

Девчонки ждали меня. Или ты сам договорился с ними? Ты выманил меня из квартиры — подло, унизительно… Они кинулись на меня, как стервятники, чтобы растерзать. Я отбивалась сумкой, била метко по голове, но их было пятеро. Они срывали с меня одежду, повалили в лужу, сорвали бюстгальтер, тянулись к трусам… Я была в шоке. Что я сделала этим девочкам? За что такая лютая ненависть?

Асель и Жанар пинали меня ногами, стараясь попасть в лицо. Я скрестила руки над лицом так крепко, что они онемели. Позже, когда прохожие помогали мне подняться, я не могла разжать пальцы. Сауле из параллельного класса снимала драку на телефон. Этот ужас навсегда запечатлелся в памяти. Я никогда не была так унижена. Я чувствовала себя ничтожеством, мне не хотелось жить. Наверное, поэтому я и решила уничтожить себя.

Твоя жестокость, возможно, помогла мне выстоять — я не чувствовала физической боли, душевная рвала сердце на части. Меня избивали на глазах людей, их бездействие поражало. Они спешили мимо — будто на этом месте постоянно уничтожали бедных, плохо одетых девочек, отличниц, которые не покидают элитную школу, где нам якобы «не место». Неужели у них нет детей? Они уверены, что с их близкими такое никогда не случится? Этот вопрос не давал мне покоя. Пока пожилой мужчина не подбежал к моим мучительницам и не закричал страшным голосом:
— Остановитесь! Что вы делаете? Караул, убивают!

Они испугались. Только тогда начали понимать, что совершают преступление. И убежали. Никто их не ловил. Возможно, наше общество привыкло к насилию, вот и прошло мимо.

Ко мне подошли такие же бедные, но неравнодушные люди. Они помогли подняться. Я не могла раскрыть скрещённые руки — они стали как арматура, сваренная в клетку, закрывающую подвалы. Я спасла своё лицо — оно не пострадало. Я была красивой девочкой, но с годами красота стала моей бедой. Чем старше я становилась, тем сильнее росла враждебность одноклассниц.

Это было не первое предательство. Почему я поверила тебе? Почему пошла на свидание? Неужели решила, что сын известного бизнесмена может полюбить бедную девочку? На что я рассчитывала? В книгах давно перестали писать сказки, где миллиардер бросает богатство к ногам нищей красавицы.

Я забыла предыдущие предательства. Их в моей жизни было слишком много. Меня предавали девочки, женщины… но ты был юношей, мужчиной. И я забыла своё место. Мы росли, дети богатых родителей хвастались брендами, телефонами, позже — машинами. Я не замечала никого, для меня всё было как на вокзале: поезда пролетают, мелькают вагоны, и всё.

Поверь, я обратила внимание на тебя ещё в первом классе. Ты пропустил меня, когда мальчишки выскакивали из класса, как ягнята из загона. Я всегда выходила последней. У меня не было денег на столовую — я ела свой бутерброд в одиночестве. Ты отличался — воспитанный, высокий, красивый… Я сама нарисовала в сердце героя, и ты идеально подходил. Я любила тебя тихо, издалека, ни на что не претендуя.

Я бежала в школу, чтобы увидеть тебя. Радовалась твоим хорошим оценкам. Ты был для меня иконой. Ты стал отлично учиться благодаря репетиторам, поражал учителей интеллектом. Я знала, что не пара тебе, и держалась подальше от мажорчиков.

В начальных классах дети богатых родителей ещё обращали на меня внимание, но позже перестали замечать. Девочки требовали, чтобы я ушла в другую школу. Но школа стала элитной не сразу — её просто построили в новом районе. Потом чиновникам пришло в голову сделать её «элитной», и жильцам разрешили оставить детей здесь.

С детства я убедилась: непорядочных людей больше, чем хороших. Малыши были дружелюбны, я не чувствовала себя ущербной. Мама работала библиотекарем, отец — слесарем. Мы жили скромно.

С первого класса я получала только пятёрки. После уроков шла к маме в библиотеку, делала уроки в книгохранилище. Там прошли мои лучшие годы — я была королевой среди книг.

Первая учительница ставила меня в пример. Но всё испортила наивность. Одна девочка позвала меня в столовую, купила второе. Я съела… а потом она закричала, что я украла её обед. Учительница поверила ей. Это был мой первый удар. И с тех пор я стала прокажённой. В классе меня не замечали — или обыскивали, если что-то пропадало.

Я скрывала всё от мамы. Она думала, что мне хорошо. Когда меня видели выходящей из школы, она из окна наблюдала, как я иду к ней на работу.

Я боялась, что мама переведёт меня в другую школу — далеко, дорого. Поэтому молчала. В классе я приходила первой и никогда не опаздывала. Пока не появились новенькая девочка — Динара. Она была из простой семьи. Мы сблизились. Учились на пятёрки. И нас не любили — мы не давали списывать.