Сделана из стали

я оказалась тоньше хрупкого стекла,
а раньше думала, что состою из стали.
когда сосуд разбился, чистота
сразила всех своею бархатной печалью.

я раньше думала, что сизый мой доспех
лишь на первой всем кажется непрочным,
но оказалось, что он пропускает даже смех
и подлецов, что внешне непорочны.

я думала, что кровь моя — стекло,
давно застыла в алчущем сосуде,
но ясно точно мне теперь одно,
мы еще долго пировать не будем.

покуда я себя не соберу,
покуда закалится лист железа,
и феи пляшут в сказочном бору,
им не пристало покидать завесу.

они своей пыльцою латы опалят,
подарят им лазурное мерцанье,
и будет весь доспех теперь крылат
и пикси захлопочут во старанье.

пусть будет же невидима броня,
и недоступна пусть людскому глазу,
но сердце будет под защитой у меня,
и отпугнет прескверную заразу.

я думала, что я — римский солдат,
шагаю гордо в старом легионе.
но стоило огромных мне затрат,
петь вместе в ветхом, буйном одеоне.

и вовсе не победный марш прошел,
и я сижу трофеем в златой клетке,
а лучше бы змея ползла под мой подол,
укусом усыпив злой рок строптивой самоедки.

я думала, что каменный кулак
присущ давно мне после поединков,
и все же мне не верилось никак,
среди бойцов я — просто невидимка.

я думала, что волосы мои
давно уж стали путами Горгоны,
однако жалят слабо локоны-огни,
нещадно пропуская эскадроны.

я думала, что тело — храм, приют
для страждущих и ищущих прозренье,
не проверяла вовсе, что туда идут
плуты, дарящие мне скорое забвение.

и только почему сквозь тернии судьбы,
попутно испытав людскую низость,
продолжат поиски бесславные рабы
пытаясь снова ощутить тоску и близость?

я оказалась тоньше ювелирного стекла,
что в диадеме заменяло драгоценный камень,
и моя странная нелепая борьба
гасила собственный священный пламень.

я пропускала истинный мотив и суть,
была уверена, что я — тюрьма из стали.
боялась неуверенных спугнуть,
оберегала их, как древние скрижали.

теперь, рассыпавшись на тысячи частиц,
я знаю, горьки будут сожаленья.
и вырвано немерено страниц
из книги жизни моего стремленья.

я оказалась пленницей тоски,
но полно, что теперь гневить на Бога?
и будут осторожнее шажки,
когда пойду другою я дорогой.

а значит, приготовлен мне давно
мой саван — чистый, белоснежный,
переродиться значит было суждено,
мой дух унять — строптивый и мятежный.

***

мой враг, мой друг, губитель и спаситель,
мне развлечение одно — считать потери,
не знаю, обретал ли ты обитель
среди моих бесчисленных сомнений.

но знаю точно: снисхождения не жду,
и что ж теперь — не оправдалась карта,
закончим нашу бесконечную вражду,
я не из стали, ты же — плоть бастарда.

сквозь кожу грубую, дубовы лоскуты
а твои вены — нить моих истерик,
играют в салочки пираты и воры,
пока я мирно сплю в своей постели.

и только саблей звон меня бы разбудил,
я оказалась вдруг в плероме подозрений,
средь твоих вен давно положен терпкий ил,
из женских слез и самовосхвалений.

глаза в глаза мне сути не поймать,
приходится нутро тревожить спесью,
а после — только раны бинтовать,
и о прощении молить у поднебесья.

теперь же фальшь, увы, покрылась пылью,
и сера адская пылает день за днём,
абсентный ум зарос давно полынью,
но мы реваншей друг у друга не берём.

зачем? ведь все давно известно.
палач, каратель, лжец — тут все одно,
кому-то будешь золота прелестней,
а для кого-то — вечное клеймо.

***

я оказалась тоньше корки льда,
а думала, что закалилась трижды.
я оказалась слишком молода,
чтоб выдержать все испытания призмы.

однако, пришло время обретать,
и склеить наконец беззубые осколки,
в стальную наконец-то облачиться стать,
а очи впредь пленительны, но зорки.

теперь мой разум — скорый лабиринт,
и только он, остановившись на распутье,
две части целого поспешно примирит,
тем самым завершая правосудье.

так будь же впредь внимательно, дитя
ведь у души не бесконечны шансы,
ступай теперь, интриги не плетя,
без веры в лучшее мы все давно несчастны.