Parabellum

ах, если б на аккорды моей жизни
ложились бы стихи не о любви, а об отчизне
да хоть о пейзаже за окном,
или об исповеди, что воскресным днём
я наблюдала, стоя у Крестителя в ногах
иль как горит витраж у католическою церкви,
и люди воспевают горький рок в мольбах
я верю, что во всей этой круговерти
я б места чувствам не приберегла.

ах, если б на аккорды моей жизни
ложились пусть хотя бы бенефисы,
я бы жила несчастно, но богато
носила длинный шлейф, была б рогата
убором головным средневековым
и сбросив реформации оковы
писала бы о вере в двух словах.

и как когда-то Роттердамский гений,
я б меж двух стульев усидела
и сколько бы не бытовало мнений
Английский Генрих и испанка Изабелла
внутри меня росла другая вера.

теплилась роза на готическом соборе
деталька алая на этом мрачном фоне,
памфлеты злые на слова любви,
способные злодеи — злые языки,
и ты стоишь, с глазами цвета моря.

***

завился мой распутный локон,
великие безбожники, не отрицающие бога
махали грамотами в страждущей ночи.
и плакали и бедняки, и богачи
одетые в роскошество влиянья,
не знающие таинства венчанья
и лишь безбожник им на место указал:

«я верю, что есть Он, спаситель,
нашей судьбы великий исполнитель,
он в Назарете свет впервые увидал.
но боже, ты, несчастный буржуа,
ты мою правду искажаешь на ура,
когда в Бастилии свои глаза открою,
и ты решишь, что выигран бой, но!
послушайте! не должен лучше нас жить тот,
кто сам себя наместником зовёт!»

толпа ликует. это — покаянье!
и человеческой натуры изваянье
застыло в ледяной скале.
когда велел господь тебе не обернуться,
ты не смогла и оборвался путь.
ютится на груди змей-искуситель,
греха людского прародитель
но такова живущая натура,
заточена под камеру-обскура,
где рай, где нет того сумбура.
но ты пойми, и любопытство — грех,
но и смиренье — тьма!
как мне смолчать, не видев тех,
из-за кого и началась война?!

ах, если б на аккорды моей жизни
писались исторические справки,
то писарь бы устал вносить поправки,
то я Сибилла, то и вовсе Вивьен Ли.

***

святой Аврелий Августин
в умеренности и смиренье
мой разум спешно посетил,
шептал о скором появлении
ещё не бывших высший сил
я задала вопрос распятию:
куда идти, мне что дано —
блаженство или же проклятие?
но крест не дрогнул, он молчал.
и волны бились о причал
бумага стыла под печатью.

и только он, знакомый лик,
ониксом глаз благоволит,
сердце — что не удар, кульбит.
а я что? волос — сердолик,
и чувства, вот несправедливость!
одна улыбка — я влюбилась.

вернулась в скромную обитель,
моей души ты расхититель,
игристых глаз страшна тюрьма:
когда захлопнется она,
не думай, что найдётся брешь,
и ты поднимешь на мятеж
своих сокамерников тщетных,
что не нашли любви ответной.

забыть могла бы и пыталась
постигла скорая усталость,
уж лучше мучиться, но жить
ведь без тебя и мне не быть.

когда рука скользнёт на плечи,
и двух сердец начнётся встреча,
тебе клянусь: не быть побегу.
ведь даже малолетняя инфанта
у алтаря дождалась Фердинанда,
чего бояться мне, посреди лета снега?
но ведь не мне ли говорить об этом,
когда ты сам улыбкой лучезарной
расцвел, словно шиповника кустарник
и терпким голосом отравлен собеседник,
когда ты увидал знакомый цвет осенний,
и молвил осторожно — «хороша»
как ночь глаза твои, как ад — твоя душа.

не о тебе ль Шекспир писал?
я своих чувств правитель, я же — их вассал.
чудовищный душитель и творец зеркал,
в плероме отраженья, в лабиринте снов,
может и ты, кричащий от смятенья, увидишь замысел Христов.

ты знаешь, что любовь полна обмана
как потеряла разум бедная Хуана,
когда Филипп издал последний вздох.
но я прошу: ты не ищи подвох!
шагаю следом за июльским ветром,
и если надо, то как властитель Педру
свою Инеш на троне усажу.

***

пошли со мной, вдаль от людских страстей,
от малодушия тебя собой укрою,
и яд твой пробирает до костей,
но я живу, наперекор с судьбою.
и ты смолчишь, и крепкое объятье
мне на прощанье подарив,
стояла я в атласном белом платье
на островке среди амурных Фив.
и снова Беотийская война!
покуда я случайно уцелела,
и насмотрелась я уже сполна
si vis pacem, и тут же — para bellum!

ах, если б на аккорды моей жизни
ложись не стихи, а афоризмы
то получилось бы «любовь страшней любых страстей,
она владеет головой, душой и телом!»,
ждала я от гонца благих вестей,
сокрыть ее тогда внутри не смела
и потому, наверное, в прошедшем сентябре
к несчастью, очень рано овдовела.