Изгой

Изгой

Вскоре, и в звучную ночную тишь, и в тихий человечий говор, влился вой. Сначала тонкими, неуловимыми струями, чуть задевая и тревожа слух, потом все громче и напорней. Во тьме зажглися алые и бирюзовые огни. Пылая раскаленными в горниле пятаками, они, как искры взворошенного бревном костра, рассыпаясь, подымались вверх, то затухая меж стволом, падали на темные сугробы. Приближался быстрый и тревожный скач. Будто сорок с лишним пик вонзали из задымленной чащобы невидимые руки воинов, и, стремительно выдергивая их из снега, бросали ближе – в сторону карет… Стая чудищ мчалась к полю. Матерые, взъерошенные туши, перескакивая и обгоняя одна другую, стремились вслед за вожаком, который был в полуверсте от всех, и, не оглядываясь, чуял каждого из стаи.
- Волки! Надобно стрелять! – хрипнул сдавленно поденщик, слегка тряхнув плечо стрельца.
Тот спокойно подтянул ремень фузеи: - Еще не время, не трясись. Они ж к тебе не подошли…
- Да, зазря пугать не надо. – кивнул граф, соглашаясь. – Волк первым редко нападает, да и не видят они нас…
- Вот-вот, и я о том же, - поддакивал заядлому охотнику стрелец, ходивший часто с барином на зверя в воеводстве. – Не суйся без нужды в дымящую берлогу, не улюлюкай волчьим спинам…
Лошади, почуяв зверя, зафыркали, пустили струи и затоптали снег.
- Приказать возницам, чтоб завязали морды тряпкой и отогнули шоры! – отдал распоряженье граф. – А то и впрямь всю стаю призовут…
- Счастье, ветер дует в нас от них – пока не чуют… Возницы и стрельцы направились к возам.
На поле межу тем вдруг выскочил олень… Подрагивая тонкими ногами и наклонив ветвистые рога, он встал посередине и заблеял. Зверь едва не падал от изнеможенья и призывал с последних сил природу в помощь. Вожак вцепился ему в горло и повис. Как по команде, стая стала рвать бока. Суматошное брыканье и беспорядочные взмахи головой уже не выручали: два волка, вцепившиеся в стегно отпрянули в сугроб, на смену им пришли четыре. Расставленные для равновесья ноги дали доступ к животу и паху. От нового толчка в ребро олень не удержался и упал на бок. Еще один матерый, бурый волк вцепился в шею ближе к морде. Зверь, издав последний истошный, смертный визг, затих. Стая с огрызаниями и рыком окружила тушу, и принялась рвать дымящееся на морозе мясо…
Коней насилу сдерживали по двое-трое человек. Казалось, они шкурой чуяли опасность, которую от животин не укрывали ни попоны, ни тулупы со стрельцов, ни шоры. Люди висли на уздах, чтобы не дать заржать косматым и буянам…
Бежавшим впереди и завалившим с вожаком оленя, дозволялось первыми к трапезе приступить. После постепенно подпускались остальные: подгодки, симки, няньки и щенки. И лишь один – лиловый с прижатыми ушами и подогнутым хвостом, примчавшийся последним, когда уж хруст костей и мягкий, сочный чмок смешались с паром и ослабленным рыком, ходил вокруг дюймах в сорока, перелезая кочки. Едва он приближался хоть на вершок и норовил схватить оброненный объедок иль окровавленный кусочек шкуры, ближайший сродич хватал его зубами за бок иль за щеку, лиловый, жалобно скульнув, принужден был отойти.
- Изгой… - выдохнул горячий пар возница. – Они его подпустят, но попозже, когда насытятся уж все. – он завернул плотнее полы кожуха на скульном гребне вороного. Конь снова дернулся, но кожаная пелена сдержала ржанье.
- Ага… - мотнул главой стрелец у дуба. – Когда одна лишь шкура задубеет на морозе… - он помогал держать двух пегих кобылиц другому долговязому вознице и рядовому из его полка. Лиловый всё ходил кругами, поджимая к втянутому брюху хвост, заглядывал сородичам в глаза, поскуливал, как только кто из них хватал его за бок или морду, и слизывал с их мокрых скул теплую, густую пену.
- Да нет, когда вожак дозволит ему есть. – бывший воевода не отводил глаза с волка-изгоя. Какая-то печаль и жалость томили всё сильнее сердце к голимому созданию…
- Да, верно. Им пользы нет, чтоб он от голода издох. – подтвердил слова барина-охотника возница. – Тыррр, ты… дурень долговязый… Постой чуток спокойно, не хрипи! – сдерживал он своего коня. – Не то, вот так же им на трапезу пойдешь…
- Не, не пойдет, не отдадим! – уверил бравым шепотом еще один стрелец эскорта из-за тьмы.
- Само собою – не дадим!..
Пронзительное завыванье заглушало бравость. Многим из сопровождения графа хотелось ускакать из этой лютой тьмы самим: вскочить в седло и улететь на первый теплый постоялый двор!.. Но всех держал и долг, и стыд, и бесполезность сей затеи.
- Над кем тогда глумиться-потешаться будут? – отвлекал всех мудрым рассужденьем граф. Он с усилием глотал холодный и колючий ком, подкатывавший к горлу всякий раз, как взвизгивал лиловый.
- Другого слабого найдут. – бравому стрельцу хотелось пошутить, чтобы приподнять дух.
- Пока искать, уж есть готовый. – разумно толковал Бестужев.
- Ну, впрямь как люди… - с легким кряхтением подтягивался на стремени своей упряжки какой-то рядовой из заднего возка.
- Нет, у них, порою справедливей, чем у нас… - с важностью заметил графский возница.
- И довольно чаще… - глухо добавил будущий гофмейстер герцогини.

(Из романа Анна Иоанновна)

поэт-писатель Светлана Клыга Белоруссия-Россия