Пётр Михайлович Бестужев и Анна Иоановна

Пётр Михайлович Бестужев и Анна Иоановна

Из письма Анны Иоановны к Екатерине I:
«Государыня моя тетушка, матушка царица Екатерина Алексеевна, здравствуй............
Вам, матушка мая, извесна, што у меня ничего нет, краме што с воли вашей выписаны штофы; а ежели к чему случай позавет, и я не имею нарочетых алмазов, ни кружев, ни полотен, ни платья нарочетава: и втом ко мне исволте учинить, матушка моя, по высокой своей миласти, из здешних пошленых денек, а деревенскими доходами насилу магу дом и стол свой в гот содержать. Так же определен по вашему указу, Бестужев сын ко мне обар-камарам-юнкаром; живет другой год без жалованья, и просит у меня жалованья, и вы, свет мой, как исволите?»
Митава. 1719 год.
-------------------------------------------

После его ухода Анне стало боязно и тошно. Ватага еще ерепенилась в разгорячении и для отчета перед знатью. Крики, шум, щелчки затворов, железный лязг бердышей и сабель о железную решетку отдавались в сердце герцогини колким хладом. Одинокость сдавливала горло. Но поцелуй Петра Михалыча все еще колол уста ее не бритой с проседью щетиной, отдающей, так приятно и забыто по-мужски водкою и табаком… Меж ними было тридцать лет: гофмейстеру – уж сорок восемь, Анне – только восемнадцать. Однако граф сохранил быстроту движений и грациозность, свойственную молодым. Лицо его было приятным, даже милым. Густые, чуть изогнутые брови, сходились на покатом, гладком лбу. Борозды морщин, еще не смяли кожи: ланиты были гладки, хоть и бледны. В устах уже поблекла краска и закралась синева, и все ж они еще так притягательно нежны… Став рядом, он оказался вровень с нею ростом, и, показался той отеческой защитой, которой ей всегда не доставало…
И вот уж снова прежний холод, бесприютность и боязнь…
Граф, меж тем, разогнав своими силами ватагу, послал депешу в Ригу, как повелел царь Петр в случае неудобств или иных препятствий, причиненных герцогине, и нанял средь дворян двоих курляндских офицеров победнее, чтоб собирать налог.
Вернулся граф уж за полночь, Анна не ложилась – ждала его под сказки местной приживалки… Царевна кинулась опять к нему на шею, дав знак старухе уходить…
- Больше уж тебя, мой свет, никто не обеспокоит – хоть до полудня можешь спасть, и собирать в казну налоги будут в срок… - только и успел шепнуть ей в ухо граф меж поцелуев, сбросив на пол с ее помощью камзол.
Граф был нежен, хотя и волен. Но это нравилось царевне. В отличие от Фридриха, одаривал вниманьем и заботой. Он не сразу ею овладел. Скинув, так и несмененный шелковый салоп, распутав верхние завязки, он обласкал ей пышущие жаром пирси, уверенно скользя по полотну сорочки, потом прижался к животу и начал целовать его…
Царевна, не избалованная лаской и заботой, остерегалась глубоко вздохнуть, чтоб не прервать блаженство. Но граф вдруг часто задышал, стал кусать ей чресла, хоть и нежно, резко выпрямился, и только расправил гашник, как проник в нее и застонал. И хоть до того, как пасть в постели, все было уж завершено, он продолжал ее ласкать, не давая волнам возбужденья еще долго покидать ее.
И заснул он лишь тогда, когда она, измученная негой, укутавшись в его объятья, как ребенок на руках отца, уже сопела ровно и беспечно…
Царевне снилось, будто граф седой и бородатый старец Саруман – крысолов и скандинавский бог тепла и света, ее поит молоком из глиняной крынки, усадив с заботой на колени у крыльца Измайловского дома… И только карканье ворон да писк мышей из-под крыльца мешали раствориться в неге…
(Из моего романа Анна Иоанновна)

поэт-писатель Светлана Клыга Белоруссия-Россия