Поэзия в прозе

  НОВЕЛЛЫ,    РАССКАЗЫ,       
          КРОХОТКИ

        МЕССИЯ
      (Евангелие от Красненкова)


В начале была боль. На смену боли пришло прощение. И только потом явилась любовь.
Миша проснулся давно и уже около часа лежал в темноте и думал. Он думал, что звание человека обязывает любить людей. А любовь к людям обязывает делать им добро. До сих пор Миша не знал, как надо делать добро. Теперь он понимал, что есть единственный выход для него — это рассказать людям все, что он думает и чувствует.
Он не собирался становиться писателем, или ученым, или политиком. Все эти роли были слишком однобоки для него. Он собирался быть Мессией.
Надо было выработать точную позицию по отношению к властям, к добрым самаритянам, ко всем людям, чтобы не оскорбить их чувств и в то же время донести до них то, что чувствовал он.
Теперь Миша более или менее понимал, что ему предстоит жизнь «благородного бомжа», но надо постараться не попасть ни в тюрьму, ни в психушку. Миша оделся по-простому, бедно, но прилично и вышел на улицу. С собою он взял небольшую сумку, все свои сбережения и паспорт, где говорилось, что он — Михаил Федорович Иванов, 1980 года рождения, холост, детей не имеет, прописан там-то. Все это было защитой от милиции.
Миша приехал на Московский вокзал и сел в первую попавшуюся электричку. Он ждал, когда в вагоне соберется побольше народа. Когда это произошло, Миша встал и заговорил:
– Здравствуйте, добрые люди. Я не буду ничего вам продавать и ничего у вас просить, за исключением одного: выслушать меня. А тот, кто не только выслушает меня, но и поймет, почти наверняка приобретет душевное спокойствие и равновесие. Вы все знаете, что люди живут на Земле, а Бог живет на небе. Но Земля — это не шарик в космосе, а небо — это не космос над шариком. Потому что тот, кто покидает Землю, теряет направление вверх, а вместе с ним и Бога. Я говорю это вам, потому что вера без знания мертва. Но и знание без веры мертво. Допустим, вы — материалист. Но что такое человек? Материя? Тогда почему эта материя боится смерти? Что в ней боится смерти? Сердце, мозг или кишечник? А я вам говорю, что боится смерти в этой материи душа. А если есть душа, то не все материально, и значит есть Бог!
Мишу практически никто не слушал. Люди были заняты своими делами: кто-то читал газету, кто-то ел мороженое, кто-то смотрел в окно. Только один мужчина с грустным и серьезным лицом подошел к Мише и спросил его:
– Кто ты?
И Миша ответил:
– Ты знаешь, кто я. Но прошу тебя, не говори это никому.
И мужчина в удивлении отошел в сторону. Тут вошли контролеры и потребовали у Миши билет. Билета у него не оказалось, и тогда его высадили на платформе где-то под Петербургом. Он стал ожидать на платформе следующей электрички. Подошли трое военных, и Миша заговорил с ними:
– Извините, люди добрые, можно задать вам один вопрос?
– Попробуй, — ответили ему военные.
– Если полковник отдал один приказ, а генерал — другой, прямо ему противоположный, то кого по уставу следует слушаться?
– Генерала.
– Тогда я спрошу: кого вам надо слушаться — президента Путина или Господа Бога?
– Конечно президента Путина!
– Но это же нелогично! Ведь Бог выше президента!
Тут военные разозлились:
– Если не хочешь загреметь под суд, то лучше заткнись и убирайся!
– Так вот, что я вам скажу, — уверенно сказал Миша, — Никакие вы не защитники отечества, а жандармы, опричники и убийцы на службе у власти!
Тут бы его побили, но он быстро убежал на другую платформу и поехал обратно в Петербург.
Когда он вышел на Московском вокзале, то увидел торговца газетами. Мише понравились его умные глаза, и потом Михаил сказал ему:
– Здравствуй, добрый человек. Как тебя зовут?
– Андрей!
– Пойдем со мной, Андрей.
– Зачем?
– Потому что ты избран мной для служения Богу!
– Уж не хочешь ли ты сказать, что ты мессия?
– Ты сказал. Но говори тише, прошу тебя.
– Докажи!
– Предложи сам способ доказательства.
– Соверши чудо.
– Скажи, что именно я должен сделать.
– Вон, видишь, идет хромой? Пусть он станет здоровым.
– Подойди к этому хромому, попроси его отдать тебе костыль, и скажи ему, что он здоров.
– Хорошо, попробую.
Через минуту Андрей вернулся.
– Ну что? — спросил у него Миша.
– Он послал меня к чертям и сказал, что я дурак.
– Вот так и ты боишься отбросить костыль своего неверия, а между тем ты уже здоров.
– Погоди, — остановил его Андрей, — попробуем еще. Вон, видишь, слепая?
– Да.
– Сделай так, чтобы она стала зрячей.
– Пойди, встань перед ее лицом, замахнись и не сильно ударь, а потом встань в сторону, снова замахнись, но больше не бей.
– Хорошо.
Андрей сделал так, как сказал ему Миша. После первого удара слепая стала ругаться, а когда Андрей замахнулся второй раз, то попыталась защититься. Тогда Андрей вернулся к учителю и сказал:
– Она не слепая.
– Нет, — возразил Миша, — со зрением у нее и вправду плохо. Хотя она кое-что видит. А ты сейчас все увидишь до конца. Ибо увечные не хотят быть здоровыми, а слепые — зрячими. Каждый человек замкнулся в скорлупе своей болезни, будь эта болезнь бедность или язва желудка. Если бы человек захотел чего-нибудь изменить в своей жизни, то он бы это сделал, не смотря ни на кого и ни на что. Для этого даже не обязательно нужна особая святость или вера в Бога. Достаточно веры в себя и знания законов этого мира.
– Но в чем состоят законы этого мира?
– Их всего три. Первый — «закон врача»: не навреди другому, если не хочешь, чтобы навредили тебе. Второй — «закон столяра»: прежде чем совершать необратимые поступки, вспомни о Боге и попроси у него совета. И третий — «закон учителя»: не мечи бисер перед свиньями — не учи кого попало, а только того, кто хочет учиться.
– Я все понял, учитель! — сказал Андрей и вдруг закричал:
– Осанна!
– Не ори! — строго приказал ему Михаил.
– Пойдем в церковь, там много верующих: может быть они услышат тебя?
– Нет, они меня не услышат. Лучше нам туда не ходить.
– Если ты боишься, то я пойду сам.
– Одного я тебя не отпущу.
– Тогда пойдем вместе!
– Ну хорошо, только знай, что это будет начало конца.
– Не бойся, не бойся. Ничего плохого не случиться.
И они пошли в ближайшую церковь. Войдя в храм, Андрей стал прыгать пританцовывая и кричать: «Осанна! Мессия пришел!» Когда его остановил священник, Андрей потребовал у попа признать нового мессию и указал на Мишу. Священник попросил подождать и пошел звонить в желтый дом. Скоро приехали санитары в двух машинах и увезли по отдельности Андрея и Мишу. У Миши в желтом доме спросили:
– Ты мессия?
– Ты сказал.
– Расскажи поподробнее.
– Мне не о чем вам рассказывать. Я не нуждаюсь в вашей помощи.
Тогда его отвезли домой и рассказали все его родителям. Мать стала издеваться над ним:
– Ну куда ты лезешь? Не хватало еще, чтобы ты заявил о своем непорочном зачатии.
– Ты не знаешь что говоришь, женщина. Отпусти меня. Я не знаю тебя.
– Иди на все четыре стороны.
Тогда Миша снова вышел из квартиры и пошел к метро. Когда он переходил дорогу, его сбила машина. Через пять минут после наезда он скончался. А Андрей, когда его выпустили из психушки, всем рассказывал:
– Теперь миром правят не Бог и Сатана, а местные и иностранные спецслужбы. И если ты засветился, то не жди пощады.
И это действительно так. Миша победил. Доказательство этому — наш правдивый рассказ.
А Андрею еще долго и долго предстоит бороться, добиваясь своей победы. Пожелаем ему удачи.

               ДЕМИУРГ

Гриша попал на дневной стационар случайно. Он пришел на прием к своему лечащему врачу и случайно ляпнул не то. Было это так:
– Ну Григорий, как у тебя дела, — спросил лечащий врач.
– Да вот, война в Югославии, — ответил Гриша.
– Это тебя беспокоит?
– Вообще-то да.
– А почему?
– Ну как? Люди гибнут. Да и вообще, все это грозит перейти в третью мировую.
– А ты не хотел бы походить на дневной? — неожиданно вкрадчиво спросил Гришу лечащий врач. Григорий понял, что сказал лишнее, и решил согласиться.
На следующий день он взял тапочки, пенсионное удостоверение и интересную книгу и к 9.00 поехал в психдиспансер, где на пятом этаже располагался дневной стационар. Он занимал весь пятый этаж. Была здесь и кухня, и комната с телевизором, и комната с теннисным столом, и столовая, и просто пустая комната с роялем. Гриша скучал. Обитатели этого учреждения были в основном люди пенсионного возраста, а молодежи было мало, и Гриша не хотел с ней общаться. Это были несколько заторможенных девушек и агрессивно-веселый молодой человек, который все время как лошадь ржал. На следующий день появилась новенькая. Она тоже была заторможена, но Гриша решил с ней познакомиться.
– Здравствуйте, — сказал он ей, — меня зовут Гриша.
– А меня Наташа, — ответила заторможенная девушка.
– Очень приятно.
– Взаимно.
– Вам разрешили прогулки?
– Не знаю. А что?
– Сейчас весна, самое время гулять, — двусмысленно сказал Гриша и тут же поправился, — весной на наших широтах мало витаминов. А на улице можно немножечко позагорать и поправить это обстоятельство.
– Вы правы, — ответила девушка. — А куда тут ходят гулять?
– Некоторые отпрашиваются и ходят в соседнюю церковь. А так всех ведут в парк.
В парке девушка спросила Гришу:
– А чем вас лечат?
– Не знаю.
– Вам все равно?
– Я совершенно здоров.
– Так не бывает. Раз вы здесь, значит вы больны. Или вы косите от армии?
– Вообще-то в армии мне служить не хотелось бы. Я пацифист. А так я совершенно здоров. Просто я демиург.
– Кто-кто? — удивилась Наташа.
– Демиург, — тихо, но упрямо повторил Гриша.
– А как это?
– Вот вы знаете почему уже полвека не начинается третья мировая война?
– Не знаю.
– Потому что Земля родила демиурга — моего отца, а потом и меня.
– Ну теперь ясно чем вы, Григорий, больны! — догадалась девушка.
Больше Гриша с ней не гулял и не разговаривал. А каждую ночь ему снились ядерные взрывы и он просыпался со счастливой улыбкой на устах и знал, что на самом деле это только сон. Он хотел иметь сына, или в крайнем случае дочь, чтобы тот тоже стал демиургом. Но Гриша никуда не спешил. Он знал, что Бог на его стороне, и все его мечты когда-нибудь осуществятся. Аминь.

               ГОПНИК

Потом, гораздо позже, в университете профессора не раз называли меня гопником.
Что они имели в виду, я до сих пор не могу понять. Наверное они не знали, как выглядят настоящие гопники. В школе, где я учился, это были нечесаные юноши в ватниках и кирзачах. Они ругались матом, курили как сапожники и всех били. Их нравственное развитие было чудовищно заторможенным, в то время как физическое развитие наоборот сильно ускоренным. Впрочем, и большинство школьников в школе, где я учился, представлялись мне умственно отсталыми. Они не могли понять элементарной математики, были сексуально озабочены, но при этом далеки от рыцарских идеалов и даже обычной подростковой дружбы с девочками. Над девочками мои сверстники попросту издевались и в ответ получали то же. Руководил гопниками в нашей школе некто Сидоренко. Он был на несколько лет старше меня, но учился на класс ниже. Из всех его подвигов больше всего мне запомнился один. Однажды в понедельник учитель истории Валентин Михайлович, пришел в свой класс и обнаружил, что он разгромлен, как говорится, с циничным зверством. Кто это сделал, милиция так и не установила, но поскольку этот преподаватель был наиболее нелюбимым гопниками, предполагалось, что это сделали Сидоренко и компания.
Один раз на перемене я стоял в рекреации, и неожиданно до моего плеча кто-то прикоснулся. Я обернулся и увидел Сидоренко:
– Говорят, ты пишешь стихи? — спросил он.
– Да, — сдержано отвечал я.
– И о чем же? Впрочем, можешь не отвечать. Догадываюсь: все наверно «грезы-розы». А вон видишь ту девку?
И он показал мне на девочку, игравшую недалеко с подругами. Она училась во втором или третьем классе, у нее было красивое лицо и большой белый бант в волосах.
– Вижу, — сказал я, чтобы поддержать разговор.
– Неплохо бы было с нею позабавиться, а? — без улыбки сказал Сидоренко, — только грудки у нее наверно вырастут лет через пять.
Тут он подмигнул мне и ушел. Я тогда его не понял, но почувствовал, что меня облили грязью с ног до головы. Потом, через два месяца, в ноябре, была буря, но штормового предупреждения не объявляли и мы ходили в школу. В один из дней, когда был особенно сильный ветер, я пришел к крыльцу школы и с удивлением обнаружил на нем толпу учеников. Потом я подошел поближе и понял причину «столпотворения». Со столбов сорвало провод и он лежал широким полукругом на земле, в середине полукольца стояла на одной ноге та девочка, на которую мне показывал Сидоренко. Лицо ее было заплакано, было видно, что сквозь землю ее «бьет» электрический ток. Реакция школьников была однозначна: отличники подавленно молчали, хорошисты робко говорили, что надо кого-нибудь позвать на помощь, троечники хихикали в кулак, а двоечники открыто ржали.
Тут откуда-то сбоку выскочил Сидоренко с длинной палкой в руках и стал раздвигать провод. Через минуту девочка была свободна, а Сидоренко отошел подальше и сел на землю, держась рукой за сердце. Вскоре приехала скорая помощь, но Сидоренко спасти не удалось. У него оказалось слабое сердце.
С тех пор прошло десять лет и я до сих пор не могу понять, что двигало Сидоренко: холодный расчет? слепая страсть? какое-то благородство, которого ни у кого другого не оказалось? Я поступил на физфак и стал физиком. Я хотел проникнуть в тайны природы.
Но человеческая душа (даже детская) для меня непостижимая загадка. И вот я спрашиваю: может ли любовь уживаться с грязью, а смелость с жестокостью? Я не знаю.
Не знаю.


           КИСЛОТА
(научно-фантастический рассказ с прологом и эпилогом)

        Пролог

Бывает.

              1

Я монстр из ядерной топки в районе бывшего города Нагасаки. Все мои собратья-монстры менее красивые, чем я, и совсем не такие умные, как можно было подумать о них по мне. Я побеждал в олимпиадах по физике. Призы доставались не мне. Меня любила самая красивая девочка всех времен и народов. Ее невинность оказалась на рифленых подошвах ботинок самцов вида Homo Sapeans, которых я не посмею назвать мужчинами. Я открыл или способствовал открытию всех парадигм современной науки и сижу в нищете, в безызвестности, в полной прострации.
Бывает.
                2

Дело было так. Она предложила мне свою любовь. Я предложил повременить. Она не подходила им по многим параметрам. Я не знал, что она — это самое дорогое, что было и будет у меня в жизни. Они стерли мне память.
Бывает.
                3

Я использовал законы сохранения энергии и импульса первый среди школьников своего возраста. Но потом я ухитрился сделать еще одно оригинальное ухищрение. В свои пятнадцать лет я искал минимум потенциальной энергии, чтобы найти положение равновесия электрического заряда в поле двух закрепленных электрических зарядов.
Браво, господин школьник!
                4

Я не знаю, зачем я живу. Действительно, зачем живут гении? Все над ними издеваются, их жизнь калечат, а они все одаривают и одаривают людей плодами своей гениальности. Когда-то семинарист по термодинамике спросил у меня: “Ты что, хочешь нас осчастливить?”
Аллилуйя!
                5

Крест — не самое лучшее место для время провождения. Впрочем, я обошелся без креста. Я наглотался снотворного, заснул и проснулся с капилляром в члене в совершенно незнакомой палате. Правда говорят, что перед этим я лежал холодный и зеленый в морге. Не знаю.
Элои! Элои! Ламма савахфани?
Эпилог

Я не знаю, скоро ли и как я умру во второй раз. Но то, что во второй раз мне не воскреснуть я уверен. Да и не стоит больше смотреть на этот театр абсурда под названием жизнь.

          
             ОПАСНЫЕ ИГРЫ

                ГЛАВА 1

«Где стол был яств, там гроб стоит...»
Державин. На смерть князя Мещерского
Я повстречал вчера одного знакомого поэта. Он был весел и жизнерадостен. А сегодня утром мне позвонила его мама и сказала, что он повесился. Я тут же вспомнил его тихий голос, его красивое, дворянское лицо, и то, что звали его Сергей, и то, что еще недавно он нараспев читал мне:

Зачем бороться, если коротка
Людская жизнь, и борешься пока
Твоя судьба тебя уже сломала...

Сколько ему было? Двадцать три?...Нет, двадцать четыре года. Что он успел? Много и практически ничего.
Все это я успел вспомнить, подумать и решить за пару секунд, а его мама продолжала сухим, словно обескровленное тело, голосом:
– Если хочешь, приходи на похороны. Похороны завтра в 12.00.
Я поблагодарил за приглашение и сел писать небольшой реквием. В голове моей мешались обрывки фраз, перед моим внутренним взором проносились обрывки сцен из нашей «прошлой» жизни, и даже какие-то музыкальные фразы, которые все навязчивее и навязчивее вторгались в мое сочинение стихотворным рефреном. Вот что в итоге получилось:

            РЕКВИЕМ

Ты умер осенью. Была скупа на слезы
В тот день погода, только листопад,
Предчувствуя вечерние морозы,
Все ускорялся сам себе не рад.

Не грело солнце. Тени удлинялись.
И только почерневшая вода
Еще струилась медленно и вяло...
Ты умер осенью. Навеки. Навсегда.

Что будет сказано теперь — неправда,
Один лишь запах преющей листвы,
Гниющей на корнях былого сада,
Тебя помянет не из головы.

Я написал это и понял, что реквием никуда не годится. Тогда я его разорвал и выбросил в мусорную корзину. Осталось только одно четверостишие:

Все мы смертны,
Что же в том?
Это нервы
О пустом...

Потом я тут же свалился не раздеваясь в постель и от переутомления быстро заснул. Мне приснился странный сон. Мне приснилось, что я белогвардеец, а точнее просто сочувствующий белым и не сочувствующий красным (почему — я не понял), и что меня с моей беременной женой четверо людей в солдатской форме без знаков различия и в обмотках на ногах ведут на расстрел. У всех четверых в руках пистолеты. Тут вмешивается пятый и я знаю, что он брат моей жены, и уводит ее в небольшое строение, объясняя товарищам, что ей пора рожать и что ребенок ни в чем не виноват. Как только он ушел, я выхватываю у ближайшего из своих палачей револьвер и расстреливаю им всех четверых. У меня это получается также здорово, как у героя фильма «Белое солнце пустыни» товарища Сухова. Затем появляется пятый. Я стреляю в него, но патронов больше нет. Тогда я начинаю душить его, требуя возвратить мою жену. Тут я проснулся.
Было семь часов утра. За окном едва разгоралась заря. Я встал и привел в порядок нервы холодной водой из-под крана. Мне почему-то вспомнилось, что еще позавчера я поил Сергея чаем, набирая воду в чайник из этого крана. А уже вчера он лежал в морге и наверное сейчас там лежит, холодный и голый. Потом я собрался с духом и поел на похороны.
Я сел в метро и поехал на Южное кладбище. Было 10 часов утра.
                ГЛАВА 2

«Я помню чудное мгновенье...»
Пушкин
Я сидел в вагоне электрички и ни о чем старался не думать. Мне было жаль уничтоженный реквием. И в то же время я понимал, что смерть Сергея, это событие более значительное, чем мое жалкое сочинение. Я испытывал душевный дискомфорт. Где-то после невского проспекта я случайно посмотрел на часы. Было 10.35. В этот момент вагон раскрыл двери на остановке и новая волна людей хлынула в образовавшийся проход. Передо мной остановилась девушка. Я был так задумчив, что сперва обратил внимание на ее ноги в брюках и расстроился из-за того, что нельзя было понять, стройные ли они. Потом я поднял глаза и увидел на ней раскрытую черную куртку и бюст в обтягивающем свитере. Он был достаточно велик. Наконец я посмотрел на ее лицо. Особенно на ее глаза. Они были пустыми. Опустошенными каким-то неземным горем. Они были прекрасны. Перед моим внутренним взором неожиданно пронеслись картинки:
Жанна д Арк, Беатриче, Лаура, Джульета... Я сразу понял, что эта девушка потеряла не давно самое дорогое: свою любовь. Но я так же отлично понимал, что в этот миг сам влюбился в нее. Мой нос почувствовал запах тропических цветов, мои уши услышали шум океанского прибоя, мои пальцы ощутили мягкость человеческого тела. Я помотал головой, чтобы отогнать видение и посмотрел на часы. Было 10.36. Дальше я ехал с закрытыми глазами и только благодаря любезности машиниста, объявившего нужную станцию, вовремя вышел на Московской. Куда девалась девушка, я не знал.

                ГЛАВА 3

«Не дай мне Бог сойти с ума...»
Пушкин
Я опоздал на похороны на полчаса, и пришел, когда говорил речь над гробом Сергея один из наших общих знакомых, человек пустой и многословный. Он говорил, что «погиб поэт, невольник чести», не успев раскрыть миру свой талант во всем своем блеске, о том, что это будет уроком всем нам и т.д. и т.п. Не знаю, что он имел в виду, но предполагалось, что все здесь собравшиеся друзья Сергея одинаково одаренные творцы и люди искусства. Потом пару слов сказал отец самоубийцы. Он сказал:
– Ребята, не поступайте так же, как он. Не разбивайте сердца своих родителей!
Потом гроб опустили в могилу, все кто хотел бросили в могильную яму по горсти земли и гроб с телом закопали, навсегда отделив его от осеннего неба. Все начали расходится. Я сидел на пустой скамейке со стаканом в руках и никуда не хотел уходить. Подошел могильщик и сел рядом. У меня внезапно возникло желание поговорить с ним.
– А что, скоро ли тело покойника съедят червяки? — спросил я его.
– Да здесь земля болотистая, — ответил могильщик, — труп прежде сгниет. А этого новенького жаль. Молодой. Теперь часто молодые помирают, еще чаще, чем старые.
Потом он вздохнул и пошел по своим делам. А я задумался вот над какой проблемой. Если смерть — это только переход из нашего мира в другой мир, почему у родителей и близких покойника так болит сердце. А может быть это не просто переход, а какой-то экзамен умершему? А если нет другого мира, почему так сладко думать о смерти и посмертном существовании? Нет, скорее всего это экзамен, и тот, кто его проходит, идет вперед, а тот, кто его проваливает, исчезает навсегда. И очень грустно от того, что Сергей этот экзамен скорее всего провалил.

                ГЛАВА 4

«Вот иду я вдоль большой дороги
В тихом свете гаснущего дня...»
Тютчев
Уже начинало смеркаться. Надгробные постаменты и плиты чернели на фоне гаснущего неба. Я решил еще раз взглянуть на могилу Сергея. И тут увидел ту девушку из метро. Она задумчиво стояла над свежей могилой. На ней был черный платок, все та же черная куртка и брюки. Когда я подошел поближе, то увидел, что она плачет.
– Не правда ли, жаль? — начал я. — Такой молодой и к тому же поэт.
Она ничего не ответила.
– Вы его родственница? — продолжил я, — или знакомая?
– Я его любила, — просто ответила она.
– Мы все его любили, — не растерялся я. — Но скажите, он вас любил?
– Судя по стихам — да.
– Так это вам он посвящал свои стихи? — удивился я и понял, что в этот миг навсегда теряю надежду.
Она не оглянулась на меня и пошла по алее к выходу из кладбища. Я пошел рядом с нею. Солнце уже почти село и наступили сумерки. Начал накрапывать дождь. Воздух стал необыкновенно чистым и пахучим. Пахло уже опавшими и уже начинающими гнить листьями. Я вспомнил о своем реквиеме.
– Вы знаете, — заговорил я, — я тоже некоторым образом поэт.
– Зачем все это? — оборвала она меня.
– Но мне просто необходимо еще хоть раз с вами встретиться! — выпалил я скороговоркой.
– Хорошо. Приходите через два дня на могилу Сергея. А теперь оставьте меня. Я хочу остаться одна.
– Но как вас зовут? — крикнул я ей в отчаяние. Она уже отошла на определенное расстояние и почти шепотом сказала: «Лина», но я как ни странно расслышал.

               ГЛАВА 5
       ГОЛУБАЯ ТЕТРАДЬ

                Песенка
Бабье лето, бабье лето
Словно паутинка —
Прикоснешься и с приветом,
И порвалась нитка.

Солнце светит, но не греет;
Зелень ждет приказа
Облететь под вихрем ветра
И дождя-заразы.

И на улице холодной
Стынет одиноко
Пес бездомный и голодный,
Не обласкан Богом.

           ***
Угарный Солнца свет,
И горький влажный воздух,
И постоянства нет
В природе, лишь нервозность.

И заводные сны
С тобою под простынкой
Погодой сметены,
Как ветром паутинка.

Депрессия, хандра —
Не знаю, что сказать.
Наверное пора
Колоть укол опять.
       КНИЖНЫЕ ДЕТИ

В библиотеке детской, как всегда,
Светло и тихо. Школьники напрасно
Сентябрьским утром не спешат сюда:
Сентябрьским утром чтение прекрасно!

Я с детства с этой истиной знаком,
И потому сижу в читальном зале
И грежу наяву, что под зонтом
Твои глаза в тени совсем пропали.

Как опиум, как морфий греза та:
В страницу я впиваюсь взглядом дико...
В библиотеке детской, как всегда,
Сентябрьским утром весело и тихо.


              ***
Сентябрь двух тысяч первого... Ну что же!
Приятно сознавать, что ты не школьник!
И ветерок ласкает странно кожу,
Как слух ласкает символиста дольник.
И ждешь, что за углом внезапно встретишь
Красивую таинственную деву,
И на ее приветствие ответишь:
“Вы принесли запретный плод от древа?”

          ВСТРЕЧА

Нету жара прежнего в груди,
Не летает ангел над постелью,
И осенний холод впереди
Вместо гормонального похмелья.

Стал я тверже в чувствах и умней:
Не ревную к пустякам, не плачу,
И при встрече долгожданной с Ней
Будет все на этот раз иначе:

На мгновенье вспыхнет яркий свет,
Поглядим, как взглядами прилипли,
Я скажу: “Любимая, привет!”
А Она ответит: “Вы ошиблись!”

              ***
Нам только память остается
На долгий, долгий, долгий срок,
Как та вода на дне колодца,
Как тот нетронутый цветок,

А если что и разобьется,
Осколки разбросав у ног,
То память, бегом иноходца,
К тому же приведет в свой срок.

             Время

Сонная муха летает в прихожей.
Стынет бульон на плите.
Остановись, бедолага-прохожий!
Ты за окном, в пустоте.

Комната, клетка, скорлупка скафандра
Мне не дает улететь
В мир, где всегда справедлива Кассандра,
В мир, где нельзя умереть.

Здесь же часов утомительной дробью
Время течет сквозь меня,
Словно решая дилемму холопью:
Смерть или жизнь без огня.


Время, исчезни! Пространство, поддайся
Тихому хлопанью крыл!
И улыбнется помоечный Вася,
Словно его я убил...
             Ильич

“Расстрелять!” — сказал Ильич:
Гонят мужиков
Выслушать кровавый спич
Нарезных стволов.

“Расстрелять!” — сказал Ильич,
И официрье
Вновь пытается постичь
Мужичье свое.

Но однажды Ильича
Обошел тиран,
И Господь смахнул с плеча
Грешника в бурьян.

И оброс плакун травой
Труп вождя вождей,
Словно умер он дурной
Смертью всех смертей.
   

         Время-2

Сегодня пятница, и был вчера четверг,
А завтра будет, как всегда, суббота —
Уж видно так устроен человек,
Что у него есть вечная забота:

Из года в год хранить в своей душе
Любовь к отчизне, и земле, и небу,
А я, плюс ко всему, женат уже,
И было бы забыть жену нелепо:

Сегодня, завтра, так же, как вчера,
Я просыпаюсь с мыслию одной:
Храни тебя с утра и до утра,
Храни тебя Господь, чертенок мой!

            РАЗЛУКА

Сердце остыло, как уголь в камине.
Милая девочка, плачь!
Я одинок, как на голой осине
Мокрый, нахохленный грач.

Ты не вернешься, точнее вернешься
Странной, далекой, чужой,
И никогда не услышу я: “Леша!
Как я стремилась домой!

Как я хотела сквозь бури и грозы
Поцеловаться с тобой!”
И не добавишь с улыбкой сквозь слезы:
“Милый, единственный мой!”
 
              ***
Было время, я тебя боялся,
Я тебя боялся и любил,
А потом ругался матом вяло:
Ждать до ночи не хватало сил.

А теперь и ночью не со мной ты,
А теперь одна подруга — смерть
Строит глазки, словно падла в ботах,
И с улыбкой шепчет: “Скоро! Верь!”
             Время-3

Не знаю сколько лет, веков и эр
Нам быть в разлуке:
Смерть королева, Время строгий сэр —
Спроси их! Ну-ка!

Не знаю как и кто нам вновь поможет
Пройти трясину,
И буду ли я прежним Лешей,
Ты — прежней Линой,

Но где бы ни был я и чтоб ни делал —
Я только твой,
И сердцем и умом, душой и телом,
И всей судьбой!

                ГЛАВА 6

«Я пришел к тебе с приветом...»
Фет
– Вот, читайте! — сказал я, подавая ей несколько листов.
– Что это? — удивилась она.
– Это мои стихи. Там все сказано.
– Хорошо, — устало согласилась она. Мы сели на скамеечку, и она стала быстро листать. Лицо ее то хмурилось, то делалось удивленным. Один раз она даже улыбнулась. Прошло около десяти минут.
– Но зачем все это, — спросила она.
– Я тоже поэт и я люблю вас, — ответил я.
– Но поймите, что Сергей был для меня единственным поэтом. Поэтом с большой буквы, и вы извините, но то, что вы написали — это просто словоблудие. Вот послушайте:

Всюду гнойные глупые люди:
Вечно пьяны, обдолбаны вечно…
Даже если скажу: “Не забуду!”
Ты как эхо ответишь: “Конечно”

Ни к чему эти все разговоры —
О любви, о друзьях, об искусстве:
В них порядочно грязи и вздора
И так мало гуманного чувства.

Потому я молчу, и как-будто
Ты смеешься при этом беспечно
И смеясь говоришь: “Не забуду!”
Ну а я отвечаю: “Конечно”

– И это написал он, — закончила она.
Я тихо встал со скамейки, взял свои листочки и не попрощавшись пошел к выходу. Я думал, она меня догонит, но она меня не догнала. Я знал, что я буду делать.

                ЭПИЛОГ

Когда меня обнаружат в ванной, мое тело будет окоченевшим и бескровным. Вода будет смешана с красной краской под названием человеческая кровь. Я не говорю, что это кровь поэта. Тем более кровь Поэта с большой буквы. Я просто утверждаю, что один человек скоро умрет. До свидания.

                ОЛЯ

Я пришел сегодня на кладбище к Оле в двенадцать часов. То есть попросту в полдень. Заметаемые прозрачным снегом, надгробия, казалось, упрекали меня своей неподвижностью за опоздание. “Ведь сегодня день вашей встречи!” — говорило, иногда проглядывая сквозь тучи на небе красноватым негреющим светом, солнце. “Ведь сегодня день вашей встречи!” — молчаливо говорили мне чахлые деревья, обсыпанные белым инеем, как будто одетые в саван. “Ведь сегодня день вашей встречи!” — хрустел под ногами снежок, и я шел все быстрее и быстрее, пока не вышел к простой бедненькой могиле, с надгробием без фотографии, но с табличкой, на которой было написано:
             Ольга Пономарева
                1979–1999
Это все придумал я. И я же придумал, что каждый год в день нашей встречи (а не в день ее смерти) буду приходить сюда и мерзнуть столько, сколько смогу.
Короткий зимний день клонился к закату, когда я услышал какие-то крики и шум. Я долго искал место, где так отчаянно шумели и так отчаянно женский голос кричал: “Не надо! Не надо!” И, наконец, я нашел вытоптанное место среди могил, и сидящую на одной из них красивую молодую девушку. Одежда ее была в беспорядке: куртка разорвана, юбка сбилась складками выше колен, чулки заляпаны чем-то белым. На губе ее краснела свежая ссадина. Я протянул ей руку. Она взглянула на меня исподлобья, схватила мою руку своими гибкими изящными пальцами и встала на ноги. Пока она оправляла юбку, я осмотрелся: рядом никого уже не было.
– Может быть, вам нужна моя помощь? — спросил я.
– Отвали, козел! — резко крикнула она красивым высоким голосом.
– Простите, если помешал! — галантно раскланялся я, с заметной долей иронии.
– О. Господи! Еще один! — в притворном испуге опять крикнула она, оглянулась, как затравленный мышонок, и побежала к выходу с кладбища. Я уже замерз, и мне не оставалось ничего другого, как последовать за ней. Мне вспоминался морозный декабрьский день, когда я пришел в Таврический сад полюбоваться на только что открытый памятник Есенину, и встретил там свою Олю, загадочную девушку с тонким нервным лицом и грустными глазами поэтессы...
На остановке маршрутного такси мое плечо кто-то осторожно тронул. Я оглянулся и увидел девушку с кладбища. На ее губе по-прежнему краснела свежая ссадина, но одежду она, как могла, привела в порядок.
– Ты не можешь дать мне десять рублей? — застенчиво сказала она. — Эти козлы отобрали у меня сумочку.
Я протянул ей десятку и сел в свою маршрутку. Сквозь заднее окно отъезжающей машины я видел, как она побежала на свою остановку. Ее белый берет чем-то до боли напомнил мне Олю. И тогда я заплакал.
                ЛЕНА
      (дневник одинокого человека)

1 января 1996 года. Вот я начинаю свой дневник. Сначала позвольте представиться. Зовут меня Алексей, сестра зовет Лешкой, отец — Лешей, мать — Лешенькой... Мне 20 лет. Я учусь, не скажу, что плохо и не скажу, что хорошо. Я физик.
И еще я лирик. Я пишу стихи. Но их никто, кроме моей мамы, не хвалит (Если подумать, то мама — она и есть мама, и она не в счет). Два года назад я пришел в литературное объединение Шестипалого. Он послушал мои стихи и сказал, что есть интересные строчки и предложил мне остаться. Так я и хожу в это ЛИТО, где меня никто не понимает, а только ругают за отдельные недостатки техники. Но разве им понять философский смысл моих стихов?
2 января. Готовлюсь к экзамену.
4 января. С утра к моей сестре приперлась ее подруга, Лена. Они заперлись в комнате сестры и стали болтать и хихикать, причем так громко, что в конце концов я бросил готовиться к экзамену.
Вечер. Мы с сестрой и ее подругой, Леной, сидели на кухне и пили вино.
– А вот ты мог бы защитить нас от маньяка? — спросила неожиданно меня моя сестра.
– Если на вас нападет маньяк, а я буду поблизости, — на полном серьезе отвечал я, — я постараюсь побыстрее сбежать куда подальше.
Тут сестра и Лена заявили, что я не мужчина, слабак, трус и тому подобное. Но я-то знал, что пытаться почувствовать себя мужчиной рядом с такими пошлыми бабами, все равно, что пытаться придать себе первую космическую скорость с помощью мускульной силы собственных ног.
Ночь. До экзамена осталось 10 часов.
5 января. Ура! Сдал экзамен.
30 января. Закрыл сессию. Дневник вести лень.
5 марта 1996 года. На собрании ЛИТО Шестипалого лично Шестипалым, а также всеми присутствующими литовцами был подвержен разбору своих стихов, за что и поплатился. На душе тошно. Но есть одно приятное обстоятельство. Когда я весь трепеща ожидал в начале занятия своего разбора, дверь нашего помещения неожиданно открылась, и вошел опоздавший. Я его раньше никогда не видел. Это был молодой мужчина, лет 30, невысокого роста, в стандартной одежде. Он вошел, поздоровался со всеми и сел рядом со мной. Потом он протянул мне руку и представился: «Саша» Я пожал протянутую руку и тоже представился. Так мы стали друзьями.
17 апреля. Мне 20 лет. И мои стихи никто не понимает. За исключением Александра. Сегодня вечером я созвонился с ним. Саша послушал мои новые сочинения и сказал:
– На слух неплохо. Но я хочу тебе предложить первую строчку стихотворения, из которого у меня ничего не получается.
И прочел:
Бесконечная белая ночь...
Я подумал, что белые ночи еще не начались и обещал Саше заняться этой строкой попозже. Потом мы еще посплетничали на политические темы и попрощались. Хороший сегодня день.
30 июня. Окончен третий курс.
1 июля. Сегодня днем встречался с Сашей. Передал ему подборку своих стихов. Мы сидели на траве в парке Муринского ручья и трепались. Я рассказал, что купил книгу Бобинского. Саша спросил, кто это. Я ответил, что он пишет стихи. Тогда Саша рассказал мне про какого-то чувака, стихи которого в свое время очень возбуждали женщин. Александр рассказал, что этот чувак писал про фашистов и композитора Льва Толстого. Странное сочетание! Если подумать, то это оригинально и надо использовать...
Отец предлагает мне ехать на дачу. Говорит, что там никого нет, кроме скучающих котов. Видите ли, коты — голодные.
Ну что ж, я еду...
1 июля. Вечер. 23 часа.
Ну и ну! Ну и встреча! Но все по порядку...
Был теплый летний день(а скорее вечер). Я купил на платформе в Девяткино банку лимонада. Солнце клонилось к закату, окрашивая все предметы легким красным и насыщенным желтым цветами. Я сел в электричку. В вагоне было мало народа. Я выбрал удобное место и стал пить лимонад. Лимонад был дешевый, но в открытое окно дул летний пахучий ветерок, за окном проносились мимо сначала колхозные поля, потом Кавголовское озеро и, наконец, бесконечные леса Карельского перешейка. Я был полон спокойного счастья и какого-то радостного ожидания. Перед станцией, на которой мне надо было выходить, я встал и направился в тамбур, к выходу из электрички. Меня опередила девушка, чуть пониже меня, в кожаной черной куртке. Меня это расстроило и возбудило. Выйдя в тамбур, девушка обернулась и встала у дверей. Она была совсем молода и свежа. В руках у нее был кот. И в ее глазах светилась любовная тоска. Как у Мадонны. Как будто она держала обеими руками на уровне диафрагмы не кота, а собственного ребенка. Это впечатление усиливал обтягивающий твердые круглые груди свитер с декольте. (Куртка спереди была распахнута) «Да, она умеет выставлять напоказ свои молодые прелести, нарочно не застегивая кожаную куртку!» — подумал я. Я внутренне засмеялся и встал в тамбуре напротив этой девушки. Закатное солнце окрашивало ее влюбленные глаза в совершенно бесовский черный цвет. Я улыбался и думал, что вот еще одна «Лена», которая хотя еще очень юна, но наверняка уже пошлая баба, может быть кое-что познавшая в смысле секса, но в любом случае непростительно вульгарная. Мы вышли из электрички на платформу, и я подумал, что сейчас сяду на свой автобус и уже больше никогда не увижу эту девушку. Мы пришли на одну остановку. Через десять минут подошел наш автобус. Я подумал, что сейчас эта девушка выйдет на какой-нибудь (только не моей!) остановке, и мы навсегда расстанемся. Мы вышли на одной остановке. Я стоял и смотрел, куда она пойдет со своими спутниками, видимо мамой и младшим очкастым братом. Они вошли в ворота одного садоводства. Тогда я пошел в противоположном направление к себе. Я был счастлив. В моей груди теснилось какое-то возбуждение. И я написал стихотворение:
Я повстречал вас, где — не помню,
И композитор Лев Толстой
В мои ворота головой
Забросил мысль, что мы — не ровня:

Он грандиозен, он велик,
А я и в мыслях ни на миг
Не захотел сказать вам слово,
Но это вам скорей не ново...
Другое дело, что следил
За вами я до поворота,
Кого-то этим возбудив,
Но никогда, скажу вам, сроду...

Не правда ли, шедевр? Завтра я обязательно подарю копию этого стиха той девушке. А сейчас — спать!
10 июня. Не хочу вести дневник. Я, кажется, влюблен. Девушку, как ни странно, зовут Леной, ей 15 лет и она вызывает у меня неудержимое желание обладать ею. Но я сдерживаюсь. Потому что еще сильнее стучит мое сердце и мои глаза желают видеть ее. Я не могу не встречаться с ней. Она меня возбуждает. Но еще больше умиляет своей чистотой и, извините за выражение, глупостью. Она делает мне такие признания (но не признания в своей любви ко мне), что у меня холодеет душа. Когда я разговариваю с Леной, у меня такое впечатление, что я держу в руках ее обнаженное сердце. Я забываю в эти минуты все на свете. И потом все остальное время думаю только о том, что она мне сказала.
20 июня. Что за прелесть эта девушка! Вы думаете, что она мне сразу сказала, что ее зовут Лена? Нет! сначала она мне назвалась своим детским именем: Ева; и я подумал: «Что за дурацкое имя?» Мы встречаемся не реже чем, раз в неделю. Реже я не могу. А чаще она не хочет.
15 августа. Она мне позвонила в городскую квартиру, но меня не было дома, Видимо, она мне позвонила с вокзала.
1 сентября. Вот и осень. Две недели назад Лена уехала в какой-то городок Мурманской области и обещала вернуться в Ленинград только после Нового года. Саша ругает мои новые стихи и пишет на них пародии. Я совсем пропал. Перед ее отъездом, мы встречались с Леной. Она сказала, что, возможно, это последняя наша встреча. Но я все равно не признался ей в своей любви.
5 ноября. Не хочется учиться, не хочется ничего! Лена, где ты?!
2 января 1997 года. Мне 21 год. И я полный дурак. Я не физик. Я не лирик. Я никто.
Лена учиться где-то в школе недалеко от станции метро Академическая. Там наверное штук двадцать школ. Страшно подумать искать ее там, признаваясь совершенно незнакомым людям в любви к малолетке. После «Лолиты» Набокова все знают, что это такое. Только я ничего не знаю. Не желаю знать!
3 марта. Я завалил сессию. Остаюсь на второй год.
5 апреля. Если Лена меня не любит (а это вполне возможно), то я ничего не понимаю. Совершенно ясно, что нашу встречу подстроили (мой отец? ее мать?). Но я не могу жить без нее.
1 июля. Сегодня пошел на участок к Лене в ее садоводство и встретился с ее бабушкой. Та мне сообщила, что Лена уехала на юг отдыхать.
1 августа. Встретился с Леной. Она вывела меня со своего участка на линию, босая, похорошевшая, загоревшая, и потребовала, чтобы я ее больше не беспокоил. Она сказала, что мы не можем быть не только мужем и женой, но даже не можем быть друзьями и так далее и тому подобное. Чума на оба наши дома! Что с ней? Я ее не понимаю...
1 января 1998 года.
Но догадываюсь. Вот мое новое стихотворение:
Мой дом по эту сторону холма,
А дом ее — по сторону другую,
И не дружны поэтому дома,
Ее и мой, ну прямо ни в какую.

И весь мой путь, вся жизнь моя идет
Сквозь этот холм, сквозь чернозем и глину
Себе я рою путь который год,
Не разгибая сгорбленную спину.

Конечно не бог весть что. Но сессию я сдам.
30 июня. Итак, я бакалавр.
30 июня 1999 года. Итак я не видел Лену два года. В прошлое лето она не появлялась на даче. Она, видимо, закончила школу и искать ее в районе Академической уже поздно. Что еще? Я не знаю ее фамилии. Я не знаю ее отчества. Я не знаю точной даты ее рождения. Но вот что я сейчас думаю по этому поводу. Длительные разлуки с ней закалили меня.
Я теперь точно знаю, что люблю ее одну и больше никого любить не собираюсь. Я знаю, что моя любовь зависит только от меня. На остальное мне наплевать. Даже если я ее никогда больше не встречу.
1 июля. Я повстречался с нею снова. Она прекрасна как никогда. Мы разговаривали. Я сказал ей, что люблю ее. Она меня не понимает. Боже мой, как больно! Лучше бы я ее вовсе не встречал. Когда мы говорили она очень нервничала. Почему? Любит ли она меня до сих пор? Впрочем все равно. Мне слишком больно жить. На рассвете меня уже не будет. Я по собственной воле принимаю эту дозу снотворного. В моей смерти прошу никого не винить...
         ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ

В этом дневнике есть некоторая недоговоренность. Моя задача ее раскрыть. Отец Алексея и мать Лены были действительно знакомы. Более того, после того как Алексей в 1998 году сделал важное открытие в области историософии, они оба были натравлены друг на друга секретными спецслужбами России. Цель этой игры понятна. Все физики России — смертники. И Алексей, чей дневник был старательно изучен спецслужбами, убил сам себя. Что поделать? Он был гением. Но все гении беззащитны. И Лена этого не поняла. Может быть, теперь настанет ее черед после прочтения этого дневника и особенно моих комментариев. Но я в этом не раскаиваюсь.
8 октября 2000 года
С уважением к читателю Осип Николаевич Убей-Кобыла.

                ФИЗИКИ

Я никогда не знал, где она и что с ней. То она посылала мне открытку с Гавайских островов с короткой подписью: Иришка; то писала мне длинное письмо с описанием своего восхождения на Эверест. Иногда мы, правда, встречались, когда летом она приезжала к своей любимой бабушке, и тогда я забывал все свои интегралы, фотоны-лептоны и даже спецфункции. В остальное время... В остальное время меня развлекала охота за истиной. “Что есть истина?!” — спросил Иисуса Понтий Пилат, и мой шеф ему бы ответил: “Истина — это то, что дважды два равно четыре!” Но я даже это подвергал сомнению. Среди моих коллег таких же либералов, как я, находилось немного, но был один... ...Его звали Алексей. Наверное, его до сих пор так зовут, но теперь между нами пол-России, а Россия, как известно, страна немаленькая. Я любил бывать в его гостеприимном доме, и его семья меня всегда чем-то умиляла: бабушка, которая любила говорить о своих знакомых: “живет по-божески, но приворовывает”; мама, моложавая женщина с красивым лицом, наводящим на размышления о чем-то восточном; и младшая сестра, приятная девчушка, казавшаяся из-за своего крепкого сложения толстушкой, с умными веселыми глазами, смотрящими так внимательно, как будто задающими вопрос: “Когда?”
Я часто бывал у них, и в тот день, когда я получил телеграмму со словами “...Ирина Полищук попала в аварию и находится при смерти...” мне тоже нужно было зайти к Алексею и взять у него справочник по специальным функциям. Было начало января. Трамвай, на котором я ехал, не отапливался, и мое лицо щекотал морозный воздух и слабое тепло зимнего солнца. Деревья, дома, люди, все белое, как будто ватное; мое сердце, укутанное в вату пустоты, пытающееся радоваться окружающему миру, но ощущающее лишь холод космоса; ненужный билет, зажатый между пальцами, все это казалось ирреальным и фантастичным.
Дверь открыла Юля, сестра Алексея, сказала, что он вышел, но скоро придет, что я могу его подождать, что мама и бабушка тоже ушли, но мама перед этим испекла вкусные пирожки, и что я, если хочу, могу попить чаю с пирожками, пока жду Алексея. Мне было все равно, и я согласился. Я снял куртку и шапку, надел тапочки и откусил пирожок, чувствуя сладость во рту так, как будто слышал слова: “Предъявите ваш билет!” Мы кажется, говорили о погоде, о каких-то книгах, каких-то стихах. Неожиданно я услышал нечто, что привлекло мое внимание:
– А у меня прыщик на ноге вскочил! — сказала Юля.
Вместо того, чтобы пропустить эти слова мимо ушей, я как идиот спросил от неожиданности:
– Где?
И она задрала свое платье и около края трусов показала небольшое красное пятнышко. Наверное, я закричал, но мои уши этого не помнят. Я выскочил на улицу без шапки. Казалось, что мир рушится, небо сворачивается в трубочку, земля вспучивается под ногами и тонким ломтями падает обратно вниз. Назавтра я попросился на конференцию во Владивосток, и там меня настигла телеграмма со словами: “Я согласна стать твоей женой,” и короткой подписью: Иришка.

       Попытка №2 или Объяснение в любви

“Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое.”
Апостол Павел. Первое послание к Коринфянам. Глава 13. Стих 11.
В свое время я написал рассказ о том, что считал главным в своей жизни. Я до сих пор считаю это главным в своей жизни, но понимаю всю историю теперь несколько иначе. Еще год назад я был девственником, и чувствовал и мыслил по другому. Тогда я не понимал — какое это счастье не быть сексуально озабоченным. Теперь все в прошлом, но остался тот рассказ, и я так и вижу этого “юношу бледного со взором горящим”, который не понимал радости сближения с любимым человеком, и считал, что главное это чувства, а не секс.
               1
   Я люблю её. Она любит меня. Меня зовут Алексей, Её зовут Лина. Вот две постоянные моей жизни. Остальные либо переменные, либо пренебрежительно малые величины. 
Была предыстория моей истории, но я её не помню. В ней фигурировал я в разных лицах, Лина, небезызвестный рок-музыкант и другие фигуранты.
История началась летом в сельской местности под названием Мелковичи в бассейне реки Луги. Помню, я тогда тосковал по девушке на два года старше себя с едва округлившимися бедрами и кое-какими выпуклостями с фасада грудной клетки. Лину я не замечал. Много позже, когда бёдра Лины тоже округлились так, что она казалась толстушкой с двумя крепкими полусферами грудей, я сошёл от неё с ума.
             2
Нас постоянно разлучают, но мы постоянно льнем друг к другу. Я не был прав перед нею, и она меня простила. Правда, спустя три года. Где она была это  время, я не знаю. Знаю только, что в меня верили многие люди, и этим способствовали её возвращению.

          3
Теперь мы вместе. Пусть даже в мечтах, а не наяву. Один мой приятель предложил назвать книжку моих стихов “На грани фантазии и реальности”.Но что есть фантазия, ели она реальней реальности! Мы вместе! Снова! И на всегда!
У нас растут дети и внуки, а мы, как два чутки старика засыпаем, и видим себя молодыми, порознь, и чуть ли не в состояние войны. Но это только сон. На грани фантазии и реальности!
      
   ДВЕ СУДЬБЫ
               1
Я родился болезненным мальчиком. Поэтому меня все обижали. Чтобы поправить здоровье мама с папой меня и сестру отвезли к Азовскому морю. Там я бегал без штанишек. Потом мы туда приехали во второй раз. Там нам (мальчикам и девочкам) было хорошо. Я поправил своё здоровье и теперь сам всех обижаю.
           2
         ЧЕРНАЯ ТЕТРАДЬ
             Русь
Русь, Россия, о, как ты жестока!
Азиатские скулы твои
И глаза без любви и без Бога
Вызывают припадок любви.
И кромсают друг друга на части
Твои страшные в гневе сыны.
Словно зубы драконовой пасти
На полях благодатной страны.

      ДРАКОН
Рыло, как у кабана,
Зубы, как у тигра...
Любит хитрого она
За драконьи игры:
То ли в попку, то ли в рот -
Все ей интересно!
И дракон ее поймет
И найдет ей место.
   Иисус и Мария
             1
Того, кто был один из них,
Она навряд ли б полюбила,
Но он, спокоен, мрачен, тих,
Дарил ей неземную силу.
И неземная страсть ее,
Как рыба, плавала по телу...
Он говорил: «Любовь - мое!»
Да! Да! Она его хотела!
               2
Того, кто был один из них,
Он выбрал в качестве Иуды,
Чтоб не чернить своих святых
Учеников, а тот паскуда
Любил ходить вокруг нее,
И строить глазки, и в постель
Тащил чужое, не свое...
Да! Да! И он ее хотел!
         ***
Близок финиш. Ночь темна.
Я тебя люблю.
И за хобот как слона,
За член ловлю.
Ты противный, ты плохой,
Хочешь вновь сбежать,
Не к другому, не к другой,
Заглянуть в тетрадь,

Где  под формулой стихи,
Под стихами - граф...
Хошь, обманывай других,
Но меня лишь love!
         ***
Когда-то девочкой смешной была ты,
И было все по детски у тебя:
На голове - косичка, в сердце - латы,
И ангел над тобой летал, хрипя.

Тебя любили за веселость, бодрость,
Смышленость может быть не по годам,
И твой единственный желанный отрок,
Я сам, шатался где-то там.

И в будущем тебя манило счастье,
И в будущем ты жаждала огня...
Так что ж теперь боишься ты причастья
Беседы телефонной для меня?!
         Виктор Цой
С лицом, красивее не надо,
И голосом, как у сирены,
Ты был звездою звездопада,
Певец российской ойкумены!

Ну что же! Спи спокойно, гений!
Тебя не заглушит другой!
И словно когти приведений,
На стенах буквы: ВИКТОР ЦОЙ.
         ***
Сам себе и миф, и сказка,
Сам себе герой и трус,
И ничтожная подсказка
Превращает даму в туз.

Спросит кто и кто ответит?
Кто погладит по плечу?
Словно дядя Боря в Лете
Погасил опять свечу.

Искупаться бы, но страшно
И охота долго жить:
В этой драке рукопашной
Жизни некого просить...
         ***
О, сколько вас вокруг меня!
Вы, полулюди, полубесы,
Меня не сбросите с коня!
У нас различны интересы:

Вам власть, богатство и разврат;
Мне жизнь, любовь и уваженье;
И нет у вас таких наград,
Что бы меня ввести в сомненье.

             ***
Какому Богу возносить хвалу
За избавленье от чумы прогресса?!
Предпочитаю йогурту халву
И батюшку зануде МНСу,
Предпочитаю чистеньких девиц
Развратным и бестактным малолеткам
И не дрожу при виде ягодиц,
Как лист, колеблемый порывом ветра.

            ***
Из глубины тоскующей души
Смотрю на окружающих с любовью:
Что ждать от этих грешников, скажи?
Что мне сказать привыкшим к многословью?
Что я готов отдать за них свою
Бессмертную божественную душу?
Что вместо них над пропастью стою?
Нет, лучше промолчу, заплачу лучше...
       ***
Лоб покрылся холодной тяжелой испариной,
И рука задрожала травинкой под ветром.
Что ж ты, тертый калач? Что ж ты, перепел жареный?
Иль тебе непонятно, что кончилось лето?!
Иль тебе непонятно, что страстью изменчивой
Суждено тебе жить до скончания века?
Что ж ты, милая девочка, девушка, женщина,
Загубила во мне мужика, человека?!

           ***
Забудем прошлые невзгоды,
Нам в настоящем слишком трудно,
И в дни осенней непогоды
Мы скажем Богу: «Неподсудны!»
Когда осенний ветер влажен,
И листопад вот-вот начнется,
Мы скажем Господу: «Неважно!»
И Бог, наверно, улыбнется.
          ***
Нету слов, чтоб признаться в любви,
Нету слов, для того чтоб сказать:
«Не нужны мне ладони твои,
И в душе непогода опять.»

Не горюй: разлюбить не посмею,
Испугаюсь, сверну с полпути,
Я себя никогда не жалею,
Но тебя не пущу из груди.
          ***
Дни короче, а ночи длиннее.
Холод в сердце, и дождь за окном.
Не зови и не плачь - я сильнее.
Но все это не так, не о том.

Будь красивой и сильной, малышка!
Научись коротать без меня
Эти ночи, короткие слишком,
Эти дни, без любви, без огня...

             3
Меня зовут Линой (хотя бабушка называет меня Полиной) Раньше меня звали Евой, но сейчас с таким именем не проживешь. Я занималась велоспортом и кикбоксом. Я умею готовить вкусную яичницу и куру под фиолетовым соусом. У меня очень много друзей.
Куда бы я не приехал, я там сразу завожу своих друзей. Хочешь стать моим другом?

                ПАЛАТА №6

                1

В этот снежный декабрьский вечер в кабинете главврача больницы № 38 сидели двое. Один из них был сам главврач. Он сидел за своим столом с таким видом и таким чувством, словно являлся его продолжением, а вовсе не живым человеком. Его белый халат оттенял пасмурный свет, лившийся из окна, и тем самым как бы подтверждал право его обладателя принимать жизненно важные решения. Лицо, глаза, остренькая “чеховская” бородка, очки, лежащие на столе — все это не заслуживает внимания, а только раздражает читателя, напоминанием о тех десятках бездушных людей в белых халатах, которых ему приходилось встречать. На столе у главврача лежала справка из поликлиники, единственные понятные простому смертному слова в ней гласили:
Больной утверждает, что часто видит другую реальность, представляющую собой упрощение и трансформацию нашего мира. Диагноз: шизофрения.
Доктор долго разглядывал эти слова, затем поднял глаза и посмотрел на своего пациента. Это был худощавый смуглый юноша в засаленном свитере и джинсах.
Глаза у него прямо скажем были необычные. Но доктор сразу определил для себя, что это глаза шизофреника. Не будем спешить вслед за ним, а хорошенько присмотримся: это были глаза большой ночной птицы, выпуклые и стеклянные, и в то же время в них светились ум и душа. Ум был глубок. Душа необычна, но необычна именно в своей красоте.
– Итак, я могу направить вас в психиатрическое отделение, — сказал врач после долгой паузы.
– Но у меня чисто соматическое расстройство, — попробовал возразить посетитель.
– Молодой человек, вы беретесь ставить себе диагноз? — грозно спросил врач. — В таком случае лечите себя сами!
– Хорошо, я согласен, — сказал молодой человек и закрыл глаза. Врач что-то быстро написал на медицинском бланке и отдал юноше. Тот поблагодарил, встал и пошел в указанном направлении. Его сердце громко стучало. Казалось, оно делает гигантские шаги вместе с ним. Внезапно свет в коридоре поблек и изменился, а сам коридор превратился в одну из знакомых улиц. Юноша побежал по ней, но решил, что так слишком медленно и взлетел. Он хотел приземлиться на перекрестке, но его понесло дальше, дальше и он очнулся в конце коридора. Медицинская сестра помогла ему встать и проводила в нужный корпус.
                2

– Итак, с прибытием в палату № 3, — радостно хихикая (а может быть хрюкая) сказал Александру толстый псих.
– Меня зовут Алексей, — добавил он и Саша огляделся. Это была двухместная палата. Вторым должен был стать он. Первый, Алексей, в пижаме сидел на кровати, закутавшись в одеяло. Рядом, на полу валялись три тапка.
– А почему три, — удивился Саша, показывая на тапки, — У тебя что, три ноги?
– В начале их было четыре, — вздохнул толстый Алексей, — но один остался в палате № 6.
– Это что, как у Чехова? — поинтересовался новоиспеченный псих, но Алексей приложил толстый палец к губам и кивнул на дверь. Вошла медсестра, принесла Саше халат и постельное белье. Саша поблагодарил и она ушла.
– Дождемся ночи, — заговорщически шепнул Алексей и они больше не разговаривали. За окнами падал медленно кружась сероватый в сумеречном свете снег. Дверь в палату была заперта, но не на замок, а на своеобразное, характерное для этих мест приспособление. На окне была решетка. Этаж был первый, и деревья, а дальше ограда больницы не давали никакой перспективы.
Алексей сосал леденцы, время от времени предлагая их Саше. Саша отказывался, его клонило в сон, но когда совсем стемнело, сосед растолкал его и показал необычное приспособление — четырехгранный штырь с ручкой от дверной защелки.
– Пойдем в палату № 6, — шепнул Алексей.
– Зачем? — удивился Саша.
– Палата № 6 — женская! — торжественно провозгласил сумасшедший Дон Жуан, подняв жирный палец к виску и как бы отдавая им честь. Они вышли в коридор и, крадясь вдоль стены, прошли в его конец. Там Алексей повозился с дверью и они вошли в палату № 6...
...В фиолетовом свете бактерицидной лампы две женщины казались ведьмами на шабаше. Они сидели на своих кроватях, поставив посередине тумбочку, и дулись в карты. Одна, постарше, лет тридцати, обернулась к Алексею и недовольно прошептала:
– Опять жиртрест пришел! Ну что тебе надо?
Алексей отошел в сторону и торжественно представил женщинам Сашу.
– Чур, это мой! — громким шепотом закричала совсем молоденькая Ира. Старшая, Катя нахмурилась, но ничего не сказала.
– А мне что за это будет? — задыхаясь от возбуждения спросил Алесей.
– Да дам я тебе, дам, — ответила Катя, встала с постели, запахнула халат, взяла Алексея за руку и они вышли, скорее всего в палату № 3. Ира как голодная кошка облизнула губы и потянулась сидя на постели. Халат ее раскрылся и под халатом у нее были только трусики. В темноте ее глаза призывно блестели. Саша подошел к ней, сел рядом на кровать и поцеловал в губы. Она полезла под его халат, прямо в трусы. У него уже все было готово. Он не прерывая поцелуя снял с нее халат. И пошел серией поцелуев по подбородку, к груди и ниже, ниже, к трусикам. Она изогнувшись сняла с себя трусики и легла на кровать, руками за плечи притягивая его на себя. Саша вошел в нее. Все было черным-черно. И неожиданно, как вспышку света, на голом женском теле он увидел белое белье. “Белое! Белое!” — кричал кто-то и Саша кончил. Потом он услышал, как Ира обозвала его козлом. Оказывается он лежал на ней без чувств пару секунд и несмотря на то, что был легкий, отдавил ей сиськи. Потом они поцеловались еще раз и ночь безумия продолжилась.
                3
– Итак, — сказал психиатр, — вам кажется... э..., — он заглянул в дело, — что вы попадаете иногда в другой мир.
– Это что-то вроде сна, — как бы оправдываясь сказал Саша, — только неожиданно посреди бодрствования.
– Ага, — сказал психиатр, — все понятно. Ну ничего, не пугайтесь. Через полгодика мы вас вылечим.
У Саши от этих слов все поплыло перед глазами и ему представилось, что он выходит из тела. Он летел сквозь стены, ища Иру. Наконец он нашел ее. Она обедала. Он схватил ее за волосы и начал вытаскивать из тела. Тело медленно упало со стула боком на пол. А душа Иры и душа Саши вырвались из затхлого психиатрического корпуса, из больницы с бездушными врачами, из заснеженного города и полетели на юг и восток, туда, где на острове Таити, отныне живут молодожены, муж и жена, по внешнему виду обычные полинезийцы, но хорошо знающие русский язык и имеющие высшее образование. Он — филолог, она — математик. Эта пара должна была погибнуть.
Их на лодке занесло далеко в океан. Но через сорок пять дней они как ни в чем ни бывало приплыли в родное селение, хотя казалось бы элементарно должны были погибнуть от жажды. Они счастливы и скоро у них родится сын. Они хотят назвать его русским именем Алексей.

                В ПУТИ

Он любил ездить на поездах, особенно на поездах дальнего следования. Он всегда с удовольствием собирался в дорогу: жарил курицу, варил яички, делал бутерброды, запасался сменой белья, зубной щеткой и бритвой. Правда последняя ему почти не была нужна: на его юном девственном лице почти не росла борода. Так, только белый пушок покрывал эти розовые с ямочками щеки и округлый мягкий подбородок...
И вот он уже слышит стук колес, разговоры прощающихся остались позади, и он располагается на своем плацкартном месте. Его попутчики: пожилой, неразговорчивый мужчина, юноша, видимо военный, чуть старше его с серьезным смелым лицом и женщина средних лет с красивым пушком над верхней губой, с карими, блестящими глазами, с коротко стриженными волосами и грудным, чем-то пугающим и потому манящим голосом. (О, эти дорожные встречи! Они так пугают нас и манят своей абсолютной бессмыслицей и детским романтизмом.) Она сразу сняла дубленку и оказалась в обтягивающем ее крепкое ладное тело свитере и джинсах. Когда она повернулась и наклонилась, чтобы разобрать свои вещи, джинсы рельефно обтянули ее выпуклый зад. И вот уже прошли первые часы поездки. За окном мелькал заснеженный лес, синеющий в ранних зимних сумерках. И вот уже включился резкий электрический свет во всем вагоне, попутчики уже стали забывать, провожавших их на вокзале, оттаяли в угарном электрическом тепле и стали знакомиться. Он, начинающей поэт, рассказал своей попутчице, что разорвал все свои стихи, понял, что жизнь бессмысленна, купил в кассе билет на первый попавшийся поезд и вот едет “куда глаза глядят”. Он конечно приврал. Он ехал к другу в соседний город, но то, что он рассказывал своей случайной знакомой было настолько романтично, его глаза так сверкали, отражая фотоны, сорвавшиеся с нити накаливания, и его нос так хищно загибался вниз, что она поверила ему. Она рассказала, что едет от тетки, у которой была в гостях, домой, к мужу, что ее муж очень ее любит и вообще она очень счастлива. И это тоже было почти правдой. Пожалуй, только чувство какой-то неудовлетворенности и ощущение того, как быстро проходит жизнь, не давали ей до конца быть счастливой.
На одной десятиминутной остановке он сбегал в ларек за лимонадом и напоил всех своих попутчиков. Выпила и она. Потом поговорили еще о политике, об экономики, о каких-то мелочах. Юноша завел было разговор о восточных единоборствах, но она зевнула, а он стал демонстративно готовиться ко сну, и юноша тоже пожелал всем спокойной ночи. Ночью его руки постоянно тянулись вниз, туда, где между его ног разыгралось воображение. Он так громко пыхтел и ворочался, что она проснулась и недовольно на него посмотрела. Он затих, но уже не мог сдержаться и медленно, очень медленно спустил в трусы. Под утро он заснул младенческим сном, и она с каким-то почти материнским чувством посмотрела на него, вышла и заняла очередь в туалет, чтобы привести себя после сна в порядок. Он сквозь сон почувствовал ее взгляд. Они стояли последними в очереди в туалет. Когда подошла ее очередь, она взяла его за руку, и они с трудом поместились в кабинке. Ее кожа покрылась мелким пупурышками в холоде неотапливаемого туалета, прежде чем он понял свое положение, но как только ее глаза расширились при виде его мужской силы, он снова оказался в прострации.
Потом он не мог себе простить, что не овладел этой женщиной. Не смотря на это, он был ей очень благодарен, и всегда вспоминал ее с какой-то нежностью и тоской.

                ТЬМА

                1

Михаил Иванович Пуговкин возвращался домой с работы. Работал он преподавателем в институте и работа у него, что и говорить, была паршивая.
– Когда-нибудь она меня доконает, — говорил он о своих профессиональных обязанностях. Если бы вы знали его поближе, то могли бы понять, что под словом «она» он не мог больше ничего иметь в виду, так как ни жены, ни дочери, ни матери он или уже или еще не имел. Была одна двоюродная сестра, но она жила в другом городе. Поэтому ничего удивительного, что выглядел Михаил Иванович, как бомж: он был небрит, с красным носом, что выдавало в нем любителя алкоголя, со слезящимися глазами и всклоченными волосами. Пальто, одетое на нем по случаю осени, держалось на двух пуговицах. Брюки были мятыми, а обувь грязная. Но в целом он считал себя приличным человеком, потому что мог поговорить о Канте и Михаиле Булгакове, не ругался матом и исправно посещал свой институт, за что ему исправно платили зарплату.
Когда гражданин Пуговкин подошел к своему дому, он, как человек образованный и, следовательно, мыслящий понял, что свет во всем доме отключили. Этот вывод следовал из того, что было уже темно, соседние дома ярко светились окнами, а его дом стоял в темноте. Михаил Иванович пошел на лестницу, кряхтя и вздыхая поднялся к себе на десятый этаж, ощупью открыл квартиру, с молчаливым упорством захлопнул входную дверь и не раздеваясь пошел в комнату к буфету, где у него хранился коньяк. Надо заметить, что профессор Пуговкин жил один в однокомнатной квартире, состоящей из небольшой прихожей, кухни и комнаты (кабинет, она же спальня, она же библиотека, она же спортзал).
Итак Михаил Пуговкин в темноте пошел к буфету, но неожиданно натолкнулся на кресло. Кресло теперь стояло посередине комнаты, хотя хозяин точно помнил, что утром, когда он уходил, оно стояло у стены. На этом странности не кончались. На кресле сидел человек. Михаил ощупал его лицо. Оно было холодным и влажным., и на ощупь незнакомым. Волосы были длинные и значит это была женщина. Такое предположение подтверждали холмики сисек на груди у этой неизвестной. Товарищ Пуговкин испугался. Он бы закричал, если бы не боялся соседей, которые постоянно приходили ругаться с ним.
Миша осторожно вышел из комнаты, и пошел на кухню, к телефону, звонить в милицию.
Телефон милиции был занят. В этот момент дали свет. Миша поразмышлял секунд десять и решил посмотреть на женщину, оказавшуюся в его кресле, при электрическом свете. Он вернулся в комнату и с порога увидел кресло в центре комнаты. Оно было пустым. Тогда гражданин Пуговкин посмотрел на свои руки и увидел на них кровь. Тут он закричал.
                2

Наутро вечернее происшествие Миша воспринимал как дурной сон. Он сам не понимал, верить ли ему своей памяти или нет. Кровь с рук была давно смыта, кресло по-прежнему стояло в центре комнаты, но оно было пустым. Михаил Иванович решил отложить разгадку этой тайны на потом, оделся и пошел на работу. В этот день студенты института, где работал Пуговкин, могли заметить в поведении своего любимого препода следы нервозности. Он то забывал дописать формулу, то ставил знак равно, затем стирал его и спрашивал у студентов, на чем он остановился. Один раз он сходил в туалет и на выходе из него забыл застегнуть ширинку, за что ему было сделано замечание замдекана. В общем, этот день был далеко не лучшим в жизни Михаила. За окнами института была золотая осень в своем разгаре. Небо было чистое, но ледяное. Солнце то появлялось из-за туч, словно посылая воздушный поцелуй, то пряталось снова. И тогда резче были видны золотые и багряные листья кленов, оттененные вечнозелеными хвоями елок. Под вечер пошел дождь. В сумерках товарищ Пуговкин снова возвращался к себе домой. По-правде говоря он немного трусил. По дороге он зашел в магазин и купил фонарик на всякий случай. Когда он подошел к дому, то в первый раз в жизни поблагодарил Бога за свою сообразительность. Его дом опять стоял темный.
 Миша снова поднялся по лестнице на десятый этаж и светя фонариком вошел в свою квартиру. Снова не раздеваясь он вошел в комнату и направил фонарик прямо на кресло.
Тут он увидел нечто такое, отчего волосы у него на голове зашевелились. В освещенном фонариком пятне виднелась спинка кресла. Фонарик был слабый и освещал пятно около метра в диаметре. Там, где свет переходил в темноту мерцало какое-то сияние, над спинкой кресла в темноте висел круглый шар, а в темноте же под креслом угадывались две ступни. Миша не закричал. Он просто упал в обморок.
                3

Михаил Иванович посмел очнуться только утром. Было уже светло. На кресле никого не было. В голове у гражданина Пуговкина была каша. Он был одет и потому снова вышел из дома. Недалеко, как он знал, располагалась церковь. Это было деревянное строение с крестом на деревянном же куполе. Миша купил в церкви иконку и вернулся домой. В голове по-прежнему была каша, но в груди зародилась надежда. Сегодня у профессора Пуговкина был выходной в институте. Он решил сесть в засаду. Он сидел целый день в своей комнате и смотрел на кресло. Когда стало смеркаться, в кресле из ничего стала материализоваться его давнишняя посетительница. Она была одета в легкий халат, у нее были красивое лицо и фигура, а на виске поблескивала свежая кровь вокруг раны. Миша любовался на нее в сумерках не включая света около получаса, а потом перекрестил ее рукой так, как научила его креститься в церкви одна старушка. В момент, когда он ставил левую точку креста, мертвая женщина исчезла из кресла, и в нем оказался обычный черт в черном фраке с рожками на голове, но без копыт и хвоста. Зато у него была наглая ухмылка и хитрые черные глазки.
– Ну, раз уж вы ударились в религию, — начал черт, когда гражданин Пуговкин оправился от испуга, то давайте поговорим о продаже вашей души.
– Так значит это правда? — спросил Миша.
– Что правда? — в свою очередь спросил черт.
– Ну, насчет Бога и сатаны.
Черт расхохотался.
– Что вы, дорогой! — сказал он Мише, — Просто вы решили поиграть в христианина, и я перед вами. На самом деле любая религия, в том числе и христианская, так же однобока в своих представлениях о мире, как и наука.. Но поговорим о деле.
Миша подавлено молчал.
– Вы намерены продать свою душу? — строго и одновременно торжественно спросил черт.
– Нет, — буркнул неуверенно Михаил Иванович.
– Подумайте, это ваш единственный шанс, — настаивал черт.
– Нет! — уже твердо сказал Михаил Пуговкин.
– Ну что ж, прощайте, — сказал черт и исчез. Больше с Мишей ничего странного не происходило.

         ТРУДНО БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ

                1

Планета ничего не подозревала. Можно сказать, что она спа­ла, пока опасные нелюди в белых халатах трудились над проек­тами ракет и самолетов, которые нельзя засечь радаром. Люди, простые люди, думали, что еще живут в мире, где только что за­кончилась холодная война, где впервые за полвека можно вздох­нуть свободно.
Разведки тоже ничего не подозревали. Одна сторона думала, что обогнала другую, а другая думала, что обогнала первую. И когда первого мая часть людей еще спала, а другая уже бодрст­вовала, произошла катастрофа. Те, кто спал, так и не просну­лись. Бомбы упали точно в точки расчета. Сначала прошла све­товая волна, но люди лежали с закрытыми глазами. Потом по­шла ударная волна: неожиданно окна взрывались, и людей обда­вало горячим жаром, от которого мгновенно нарастали ожоги. Все горело и плавилось, стены рушились, а где-то там, в центре этого кошмара вырастал белый гриб, с яркой шляпкой, с боль­шим раструбом вокруг ножки. Он красовался, как достойное продолжение человеческих свершений, посреди развалин города. На другой, бодрствующей половине Земли люди просто сгорали на улицах, в парках (вместе с деревьями), в лесах (вместе с жи­вотными), на полях (посреди горящих всходов). Также горели и рушились города, городки, поселки, деревни, виллы богачей и хи­жины бедняков.
И после этого кошмара на Землю пала тень Ядерной зимы. Уже остывающие развалины покрывал холодный сероватый снег. Солнце пробивалось сквозь тучи бледным пятном, вместо морей образовались пустыни, вместо лесов — пустыни, вместо саванн и степей — пустыни. Вся Земля превратилась в одну гигантскую пустыню, в которой кое-где лежали развалины, а небо сделалось как серое туманное море, сквозь которое тускло лился свет.
И исполнились слова пророка Иоанна: “И увидел я новое не­бо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и морей уже нет”.
                2

– Александр! Почему не убрана комната?
– Я не успел, мама!
– Почему я все успеваю, а ты бездельничаешь?
– Я решал олимпиадные задачи по физике!
– Знаю я твою физику: наверное, опять новая девчонка. Вечно ты где-то шляешься, тратишь деньги, а я должна убирать твою комнату!
– Мама!
Звонок в дверь. Именно он и решил судьбу первого земного звездолетчика. Пришел папа, и мама стала жаловаться:
– Вот посмотри, твой сынок опять не убрал комнату!
– Дармоед растет!
– Ну все, вы меня заколебали!
И Александр одел куртку и кроссовки и вышел на лестничную площадку. Тут он остыл и стал размышлять: “Как бы отомстить этим козлам? Не прийти, что ли ночевать? Но где провести ночь? У Лехи родители злые, к Маше в гости приехала тетя”. Тут он вспомнил, что у него есть ключ от подвала. Он спустился на пер­вый этаж, открыл подвал и стал плутать в лабиринте труб: где-то было грязно, где-то дуло, где-то ему просто не нравилось. Наконец он нашел удобный уголок и прилег. Он почти сразу заснул. Ему снилась прошлогодняя олимпиада по физике, глупые и сложные задачки, напряженное лицо соседа по парте и неожиданное оза­рение над самой сложной задачей. “Так становятся гениями!” — сказал ему после об его решении учитель физики. Тогда Алек­сандр почувствовал гордость, но теперь во сне его что-то мучило. Вдруг он понял, что заниматься наукой — очень опасное мероприя­тие и для самого ученого и для всех окружающих. “Я сделаю ру­жье против волков”, — думал он во сне, — “А кто-то убьет из него человека”. Этот мучительный кошмар длился и длился, но посте­пенно сон выровнялся и Александр почувствовал блаженную негу.
                3

– Вы говорите, что это все случай, — услышал Александр сквозь сон, — но еще великий Энган доказал, что все маловеро­ятное закономерно в силу своей малой вероятности.
– Опять вы со своей идеей абсолюта, — ответил ему другой голос.
– Ха-ха-ха! Это даже смешно! Вы что забыли, что наши ко­рабли летают на принципе Гинуда?
– Это всего лишь красивая математическая теория и ничего более. И ваша забавная интерпретация этой теории никому не нужна.
Наконец Александр почувствовал, что глаза его открывают­ся, и смутно увидел красивую грудастую девушку, которая скло­нилась над ним. Девушка мягко сказала:
-Не обращайте внимания на этих болтунов: старики почти вы­жили из ума.
 При этом рот ее был закрыт и продолжил улыбать­ся. “Чревовещательница чертова!” — подумал Александр и ре­шительно поднялся на руках. В шестигранной комнате почти не было окон. Были какие-то отдушины. Свет лился сквозь стеклян­ный потолок. Еще была трапециевидная дверь. “Где это я?” — подумал Саша.
– Вы на Лиде, — ответила девушка.
Чуть поодаль сидели два взлохмаченных мужчины неопреде­ленного возраста и ласково смотрели на Сашу:
– Дело в том, молодой человек, — сказал один из них, — что вы находитесь на планете Лиде в системе Таурикона. Ваша пла­нета и все ее обитатели погибли…
“Почему?” — подумал Саша.
–… да, погибли, но почему, вам лучше пока не знать. Вы во время катастрофы оказались в убежище, вас засыпало, к тому же вы впали в летаргический сон. Мы с помощью наших приборов об­наружили вас, единственное живое существо на планете, и спасли.
В голове у Саши была каша. Он ничего не понимал. Он не понимал, почему он, обычный парень из России, вдруг оказался на чужой планете, почему с ним говорят по-русски и почему эти инопланетяне (а может быть не инопланетяне) так похожи на людей.
– У вас слишком много вопросов, — сказал второй старик, — но мы не хотим пока на них отвечать. На наш взгляд вы впол­не взрослый и сознательный человек, и поэтому я предлагаю вам сразу же влиться в наш мир. Вашим проводником будет эта де­вушка. Ее зовут Зоря.
– Можешь звать меня Зорькой, — сказала девушка.
– Меня зовут Александр, — сказал в ответ Саша, — можешь звать меня Сашей.
                4

Они прошли длинным трапециевидным в разрезе коридором, и вышли на лужайку. Саша оглянулся. Дом, из которого они вы­шли, представлял собой странное сочетание параллелепипедов, шаров, фигур вращения и вообще немыслимых геометрических фигур. “Не отставай!” — услышал он голос Зорьки, и они пошли по тропинке сначала через лужайку с обычной земной травой, затем через рощу деревьев, больше всего похожих на пальмы и кипарисы с зеленой, отливающей чем-то лиловым, листвой. Зорь­ка шла как манекенщица на подиуме, легко и упруго. У нее были черные волосы, красивое овальное лицо, нос с горбинкой, кажет­ся, синие глаза, стройная фигура и чуть полные ноги, на которых под кожей при ходьбе перекатывались мускулы. Она была одета в какие-то шорты с длинными раструбами вокруг ляжек и узкие в поясе, что в целом напоминало юбку и во что-то среднее между топиком и кофточкой. Лифчика она, судя по всему, не носила, и ее большие груди плавно колыхались при ходьбе. “Интересно, есть на ней трусики?” — подумал Саша, и Зорька тут же оберну­лась и щелкнула его по носу. На ногах у нее ничего не было.
За рощей они вышли на мощеную дорогу, шедшую перпенди­кулярно тропинке. “Не похоже, чтобы тут ездили машины”, — по­думал Саша. Они пошли по этой дороге, встречая иногда людей, тоже не похожих на инопланетян. Это были в основном молодые девушки и парни, за редким исключением шедшие в одиночестве. Их наряды по степени экстравагантности напоминали наряд Зорьки, некоторые из них были обуты. Все девушки были груда­стыми, бедрастыми и красивыми на лицо. Лица юношей не все­гда были правильными, но всегда чем-то милы и привлекатель­ны. У Саши разбегались глаза, и, когда он заметил, что одна де­вушка нахмурилась и покраснела при виде его, он подумал, что выдает лицом свои чувства. Исключение из этого царства одино­чества составила парочка из мужчины, видимо пожилого, и юно­ши. Саша слышал какой-то шум их речи, но о чем была речь, он не понял. Добило его то, что при ближайшем рассмотрении оба мужчины улыбались, а вовсе не говорили. Наконец они с Зорь­кой вышли на лужайку, на которой стояло несколько летатель­ных аппаратов (колес у них не было), и лежало странное живот­ное, судя по всему копытное, с вытянутой мордой, умными глаза­ми и гигантскими ветвистыми рогами.
– Мы сейчас полетим, — сказала Зорька и подошла к одной из машин. Она открылась, и внутри у нее оказались два сиденья.
– Присаживайся, — сказала девушка Саше и они сели. Ко­гда, казалось бы, никем не управляемая машина взлетела, Зорь­ка продолжила объяснения:
– Эта местность, по которой мы шли, университет. Встречен­ные нами студенты медитировали.
– Они шли на лекцию? — спросил Александр.
– Они шли на диспут.
– Какое архаическое слово!
– Возможно для вас оно архаическое, то точно отражающее суть дела. Кстати, не обязательно так подробно рассматривать представительниц противоположного пола. Кроме животных ин­стинктов, у разумного существа должны быть чувства этического и эстетического.
– А как ты догадалась?
– Ты слишком громко думаешь и чувствуешь. Неужели ты до сих пор не понял, что мы общаемся своими биополями?
                5

Александр стоял перед стеклянной стеной комнаты и смот­рел на город с высоты ста метров. Над городом висели две Луны: желтая и красная. Сам город представлял собой вполне земное зрелище: необычные формы архитектуры скрывала тьма, свети­лись многочисленные окна разных форм и фонарей. Иногда в центре загорались гигантские буквы рекламы. Реклама, судя по всему, говорила о ближайших культурных и общественных собы­тиях. Чужого языка Саша так и не выучил и поэтому прочесть ничего не мог. Он отошел от окна и подошел к зеркалу. Из зерка­ла на него смотрел смуглый черноволосый красавец, в легкой куртке и широких штанах. Глаза по местным меркам были не­взрачными, черты лица правильные, в изгибе губ притаилась боль. Да! Сколько раз он ошибался в этом мире! Первым делом Зорька предложила ему поработать над собственной внешно­стью. Пожилой профессор Иман поместил его в нечто среднее между скафандром и душем. Воображение Александра сразу же захотело сделать его качком, но душ не подчинился. Тогда Саша заменил безвольный подбородок более приемлемым, сделал бо­лее мускулистые руки и ноги и придал волосам более здоровый вид. Потом Зорька предположила исправить ему линию губ, и он согласился. Это была его первая ошибка. Теперь его губы стали его предателями, точным барометром его настроения. Жизнь в новом облике сначала очень понравилась Саше. Он чувствовал себя молодым и сильным и не прочь был бы попробовать свои си­лы на Зорьке. Но та ему предложила самостоятельно погулять по городу. И он, как дурак, согласился. Это была его вторая ошибка.
В городе Саша как будто забыл, что все его мысли и чув­ства достояние окружающих: он раздражался, злился, вожде­лел и просто хамил при виде необычного и, по его мнению, смешного. Взрослые люди вели себя в ответ сдержанно. Но из­редка встречающиеся дети не могли сдержаться и упражня­лись над Александром в остроумии. Одна девочка даже под­мигнула ему и спросила, нет ли у него денег, кажется намекая на то, что готова отдаться за деньги. Саша пробурчал, что де­нег у него нет, и девочка, хохоча, отошла. Под вечер ему встре­тился в парке пожилой мужчина. Он сказал, что его зовут Сан­гир и он историк по профессии. Он спросил у Саши, не разре­шит ли Саша ему поговорить с ним. Саша устало согласился. Тогда историк рассказал, что было время, когда люди Лиды тоже говорили ртами и прятали друг от друга свои мысли и чувства. Но потом, когда это стало невозможно, появилось не­сколько принципов поведения: во-первых, доброжелательность по отношению ко всем окружающим, во-вторых, медитация, чтобы уметь контролировать свои эмоции, в-третьих, приобрете­ние высокого эстетического чувства, чтобы своими убогими представлениями об окружающем мире не калечить окружаю­щих людей, и, в-четвертых, искренность во всем, то есть чест­ность в отношениях с людьми. Саша поблагодарил историка за занимательный рассказ и вернулся в свое жилище, больше по­хоже на квартиру, чем на номер в гостинице, потому что ника­ких гостиниц здесь в помине не было.
Зорька вернулась к себе, написав записку что будет его ино­гда навещать, и чтобы он привыкал к новой жизни и не скучал. И вот теперь Саша стоит вечером первого своего дня на планете Лиде в системе Таурикона посреди комнаты и готов завыть от тоски.
                6

С утра Саша пошел в библиотеку. Библиотека находилась в красивом мрачном здании, больше всего напоминавшем готиче­ский собор или дворец. Книг там почти не было, книги хранились по большей части в музеях. Здесь были микропленки и гипноша­ры, как их называл для себя Александр. Такой шар надо было взять в руку (все равно левую или правую), сесть в удобное крес­ло и закрыть глаза. Тогда в мозгу начинали проявляться воспо­минания и знания, которых до тех пор не было. Поначалу от это­го у Саши болела голова, но потом он привык. Он попросил у библиотекаря гипношар по истории их планеты. Но это оказа­лась сплошная математика и статистика. Тогда он попросил учебник попроще, и ему дали учебник для детсада. Саша остался доволен. Лидяне произошли от двуруких и двуногих млекопитаю­щих. Эволюция пролидян тоже была индустриальной. Этим объ­ясняется внешнее физическое сходство двух рас (землян и лидян). Что касается более древней биологической истории, то в лидий­ской науке давно и прочно восторжествовала теория панспермии, то есть космического происхождения ДНК. Потом была длитель­ная история со своими взлетами и упадками лидийской цивили­зации, были свои палачи и свои мученики, свои полководцы и свои ученые, были три мировых войны, две научно-технических и одна биологическая революция. В результате лидяне имели то, что они имели, и что видел Александр. Его мучил только один во­прос: отчего погибла Земля. На этот вопрос библиотекарь отве­тить не мог и послал Сашу в секретариат мирового совета. Миро­вой совет располагался на окраине города, куда Саша добрался на сверхзвуковой электричке. Это было нечто среднее между ви­денным им университетом и дельфийским святилищем древних греков. Даже нарядная одежда здесь напоминала тогу древних греков и их же хламиду. Встреченная Сашей девушка вся в мел­ких кудряшках направила его к одному зданию и даже вызва­лась проводить, но наученный горьким опытом с Зорькой, он от­казался. В здании сидел пожилой, судя по седой бороде, мужчи­на и юноша, который сразу же встал и вышел. Старец выслушал Сашу, как ему показалось, несколько хмуро и ответил, что Земля погибла в результате Ядерной Войны. Это известие почти не уди­вило Сашу. Он спросил, один ли он выжил и, если один, то поче­му выжил. Старец тоже хмуро и торжественно ответил, что вы­жил Саша один, потому что его замуровало, и он впал в момент катастрофы в летаргический сон. Только тут Саша заметил, что старец говорит ртом, четко произнося русские слова.
– Тебя ожидает великая миссия, — продолжил старец, — но прежде ты должен пройти испытание.
– Но почему вы говорите по-русски? — спросил Саша.
– Первый совет тебе, землянин, если ты хочешь показать се­бя достойным миссии: не задавай лишних вопросов. Иначе ты мо­жешь не получить ответа и выдать свой интерес. Но на этот во­прос я отвечу. На Земле работают наши археологи.
У Саши на языке завертелась просьба послать его на Зем­лю, но он задавил даже саму мысль об этом.
– Я готов к испытанию, — сказал Саша
– Хорошо. Можешь звать меня старейшиной. Я, как предсе­датель совета старейшин, который ты вначале назвал координа­ционным советом, предлагаю тебе отправиться в экспедицию на соседнюю планетную систему, к Сириусу, как называется у вас эта звезда. Там открыта архаическая цивилизация. Ты должен самостоятельно прожить в ней три дня.
– Хорошо, — ответил Саша.
Тогда вошел юноша и жестом предложил Саше следовать прямо за ним, видимо прямо на космодром.
                7

Последний инструктаж Александр проходил в ракете. Лейте­нант Руль объяснял Саше:
– Говорю в последний раз по-русски: все обитатели Аояна планеты в системе Сириуса, люди с голубой кожей, из-за более насыщенного ультрафиолетового излучения Сириуса. Ты будешь выброшен в центре города Иикана, на тебе будет плащ с капю­шоном, какой носят местные нищие. Языка и обычаев ты не зна­ешь. Я бы рассказал тебе чего-нибудь, но инструкция запрещает. И чисто дружеский совет: не лезь без толку в драку, уходи от прямого столкновения, а то точно не выживешь.
– Это все очень интересно, — отшучивался Саша, — а вот ты скажи, почему тебя зовут Руль, а не Нос, Иллюминатор или Со­пло?
“Шутки шутками”, — думал Александр, — “Но интересно, прямо скажем, другое. На что они рассчитывают? Что я голыми руками раскидаю толпу дикарей?” Эти мысли он додумывал уже в спусковой ракете, больше всего напоминающей американ­ский шатл. Они приземлились в пустыне, и его на верблюде с завязанными глазами и в одежде нищего доставили в город. По дороге он слышал возгласы. Что-то вроде: “Хмам-харам, уалум-трым”. “Странный язык”, — думал Саша, но дни, проведенные в обществе лидян, подсказывали ему другую мысль: “Не более странный, чем русский”. Его высадили у какого-то большого шершавого на ощупь камня, и сказали снять повязку через ми­нуту. Саша досчитал до шестидесяти и снова увидел свет. В его голове возникла фраза. “И увидел я новое небо и новую зем­лю…” Но откуда была эта фраза он вспомнить так и не смог. Под ярко-фиолетовым небом лежало какое-то кладбище, среди которого ходили и разговаривали люди. Где-то рядом возвыша­лась могила видимо местного царя. Это была четырехгранная стела с четырьмя памятниками вокруг нее, изображавшими ка­ких-то уродливых гуманоидов. Только спустя полчаса Саша до­гадался, что это было не кладбище, а город: дома находились под землей, а наверху видимо из бахвальства, а может быть из каких-то эстетических соображений возвышались метки над до­мами. Этот вывод следовал из того, что под каждое из надгро­бий вела лестница, а с другой стороны из отверстия вился ды­мок и пахло чем-то вкусным. Саша мысленно провел прямую че­рез две точки, одной из которых был он сам, а другой стела с уродами и пошел прочь от этой стелы. Ему встречались какие-то синеватые люди с впалыми изможденными лицами, в лох­мотьях, которые беспрерывно галдели, даже тогда, когда ни к кому особенно не обращались. Вскоре Саша вышел к городской стене. Собственно это была не стена, а парапет для прикрытия воинов и ров. Ров со стороны города был отвесным, а со стороны пустыни полого поднимался к барханам и колючкам. Саша пе­регнулся через бойницу и упруго по-кошачьи спрыгнул на дно рва. Тут же со стены загалдели два лиловых субъекта с какими-то пиками. Саша решил, что разглядывать их не стоит, и при­шпарил в сторону пустыни. Вскоре ему надоело ранить босые ноги о колючки, он остановился и оглянулся. Погони не было. Остаток дня Саша провел в пустыне, ища воду. Воды он так и не нашел, но на горизонте увидел гору. “Пусть будут горы”, — подумал Саша, — “Все-таки какая-то цель”. Ночью Александр чуть не окоченел от холода. Спасла только лидийская перестрой­ка функций организма, которую он видимо, прошел, когда изме­нял свою внешность: он сильно отощал, но не замерз. Всю ночь Александр с тоской смотрел на небо, ища глазами солнце. Но так ничего и не нашел.
                8

Утром Саша пошел к горам. К середине дня он достиг пер­вой гряды. Здесь была зеленая трава, и не было колючек. Вско­ре Александр заметил деревянный крест. Рядом стоял колодец. Саша решил понаблюдать за этим хутором. Вскоре из-под кре­ста вылез абориген неопределенной наружности. “Бабушка бо­жий одуванчик”, про себя решил Саша и подошел к ней. Та не испугалась. Саша поднял руки вверх и улыбнулся. Затем он ткнул себе в грудь, раскрыл рот и облизнулся. “Оусан”, — ска­зала старушка. Саша замахал руками в знак того, что не пони­мает, затем ткнул в колодец и снова облизнулся. Бабушка бро­сила в колодец черпак на веревке и медленно его вытащила. Затем поставила черпак рядом с колодцем на землю и отошла на пять метров. Саша подошел и выпил. Неожиданно бабушка оглянулась и быстро юркнула под крест. Саша от неожиданно­сти чуть не выронил черпак: со стороны гор летела эскадрилья драконов с фиолетовыми людьми за плечами. Они явно замети­ли Сашу и захотели его поймать. Бежать было бессмысленно. Когда эскадрилья приземлилась на землю, с нее сошла дюжи­на людей в ярких лохмотьях с луками и колчанами со стрела­ми за спинами. Судя по всему, это были воины. Они жутко гал­дели, обступили Сашу и стали тыкать его кулаками. Он, жалко улыбаясь, телепатировал им, что не понимает их. Они видимо поняли это сами, дали ему по шее, так что у него подкосились ноги, связали его, погрузили на дракона и полетели в сторону гор. Это путешествие Саша не запомнил, так как его постоянно тошнило. Наконец они прилетели в горный город, чем-то напо­минающий города инков, только этот город был жилой. Потом его отвели в какой-то погреб или тюрьму, кинули что-то похо­жее на лепешку и заперли. Так кончился второй Сашин день. Ночью было не так холодно, как в пустыне, к тому же откуда-то долетал дым,. и пахло чем-то вкусным. Саша съел лепешку и заснул.

               9

На третий день Саше, наконец, улыбнулось счастье: его на­кормили, напоили, вымыли, одели и отвели во дворец правителя. Там он страшно улыбнулся фиолетовому мужчине в яркой одеж­де, и тот почти пять минут не переставая, смеялся, тыча в Сашу пальцем. Затем его отвели в угол и там посадили в клетку. Зал был полон приближенными правителя, исключительно мужчина­ми в ярких одеждах разной степени сохранности. Неожиданно за­трубили трубы, забухали барабаны, и в комнату вбежало полдю­жины почти обнаженных фиолетовых девушек. Они очень искус­но танцевали, и все было бы вполне прилично, если бы в конце танца приближенные во главе с правителем, не набросились на девушек и не изнасиловали их. Сашу вырвало, он отвернулся и больше не смотрел. Скоро стемнело. Где-то за окном горел кос­тер. Пришла полуобнаженная девушка, убрала в клетке и накор­мила Сашу. Саша непрерывно улыбался ей и телепатировал са­мые дружелюбные чувства. Она улыбнулась и стала хихикать, но вошел стражник, и она убежала. Стражник запер клетку Саши и вышел. Всю ночь Александру снились кошмары. Под утро в ком­нату пробралось двое лидян, и на вертолете они отвезли его к ра­кете.
                10

Через месяц Саша стоял в той же комнате на Лиде и смот­рел в зеркало. Снова была ночь, и в зеркале отражался совсем другой человек: нос, волосы, губы были прежними, а глаза при­обрели влажный блеск и какую-то аскетическую суровость. Не­ожиданно трапециевидная дверь отъехала и вошла Зорька. На этот раз ее наряд был особенно экстравагантен. Это была про­зрачная кофточка и длинная белая юбка, из-под края которой виднелись босые ноги. В ушах у нее были длинные сережки. Она весело улыбалась и сказала ртом по-русски:
– Я же говорила, что буду тебя иногда навещать. Ну что ты стоишь такой удивленный?! Обними же меня!
Потом ближе к утру, лежа на плоской низкой кровати в цен­тре комнаты он спросил у нее:
– Как называется Таурикон по земному?
– А ты так ничему и не научился, — шутливо ответила она, — впрочем, я тебе скажу. Он называется Альфа Центавра.
– Ближайшая звезда к Солнцу, — отозвался как эхо Саша.
– И такая разная судьба, — довершила Зорька, — как у старшего и младшего брата.
Но младший брат мертв.
– Пока, — ответила Зорька, — Пока. Представь себе, что все можно вернуть назад: сесть в машину времени и вернуться на двадцать лет. Ты бы согласился?
– Да. Чтобы спасти Землю!
– А тебе это по силам?
– Теперь по силам.
– Тогда в путь! — сказала Зорька, и назавтра Саша уже ле­тел на ракете к Марсу, где лидяне заканчивали строительство машины времени.

                ТЕНЬ

                1

В начале зимы Олег уже начал мечтать, как на следующий год первого сентября он наденет школьную форму, возьмет в руки портфель и цветы, и пойдет в школу. Ожидание этого события становилось все мечтательнее и радостнее еще от того, что Олежка уже с год как умел читать и писать, узнал, что он русский, и что всем обязан дедушке Ильичу.
Слыша эти слова (дедушка Ильич), а так же другие слова, например такие, как Великий Октябрь, советский человек, революция маленький человек не мог удержать слез, в его груди просыпалась гордость, и он чувствовал себя в строю других людей, маленьких и больших, толстых и тонких, мальчиков и девочек, тетенек и дяденек, но все они были красивы, честны и благородны, потому что они были СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ.
Первого сентября оказался на редкость скучным праздником. Школьная форма жала. Олег весь взмок под ярким сентябрьским солнышком, цветы завяли. В довершение всего в колокольчик дали позвонить не Олегу, такому красивому и умному, а какой-то носатой девчонке в белом фартуке, черной школьной форме и белых, отливающих чернотой (что стало особенно заметно, когда ее поднял на руки десятиклассник), колготках. Эти колготки особенно доканали мальчика. “Стоило надевать” — думал первоклашка, — “грязную домашнюю одежду на такие костлявые ноги”. Но все же настроение приподнятости оставалось и в классе, когда учитель деловито и нудно рассказывал, как Советский Союз борется за мир во всем мире. Этот учитель, а точнее учительница, совсем молоденькая женщина в самом соку, совсем не вызывала у Олега раздражение, но то, что она говорила, казалось ему фальшивым и ненужным. И дело не в том, что первоклассник что-то ЗНАЛ, а дело в том, что он ТАК чувствовал. Потом раздали учебники и первоклашек отпустили.
                2

Глеб вырос в семье несчастливой и достаточно озлобленной: отец изменял матери, и мать при сыне назвала его гегемоном и приспособленцем. Однажды Глеб спросил мать, что это значит, и мать объяснила сыну, что отец, имея два высших образования, работает грузчиком в порту, потому что там больше платят, что во всем виноваты коммунисты, что коммунисты довели страну до ручки, и что скоро они вспомнят ее слова (под словом “они”, а точнее “вы” она имела ввиду мужа и сына). Глеб ничего не понял, кроме того, что его отец не такой, как все, его мать не такая, как все, и что сам он должен быть не такой, как все.
Когда Глеб познакомился с Олегом (это было второго сентября), он уже знал, что Олег не такой, как все, потому что он умный и красивый. “Значит, мы должны быть друзьями!” — подумал Глеб, и третьего сентября Олег с Глебом были уже друзья не разлей вода. Они вместе разбили глиняный горшок с цветком в классе, вместе до слез раздразнили школьную красавицу Алену и вместе записались на плавание. Только Глеба взяли, а Олега нет, только у Глеба был красивый подчерк, а Олег исписал все прописи каракулями, только Глеб с удовольствием дружил с гопниками, а Олег считал их врагами советских людей за курение, за мат и неопрятный вид. Это создавало некоторый диссонанс в отношениях между друзьями и подготовило ту трещинку, которая потом стала пропастью между ними: Глеб влюбился в одноклассницу Таню и сказал об этом по секрету Олегу, а Олег никому не сказал по секрету, что, как и большинство одноклассников, сохнет по Алене. И однажды утром в октябре, когда уже начал собираться класс, Глеб увидел в окно, как под золотыми кленами идет Алена в школу, и ее догоняет Сергей, их одноклассник, и закричал: “Тили – тили – тесто — жених и невеста!” И только Олег возразил: “Чего ты орешь? Ну и что?” Тогда Глеб еще громче закричал: “Сергей в женихи записался!” На что Олег резонно возразил: “Сам-то ты в Танькиных женихах ходишь!”
Потом их разнимали, когда они лупили друг друга уже в партере на полу. Обоим поставили два по поведению, и Глеб понял, что Олег такой же, как все, потому что влюбился как все мальчики в классе в Аленку, а сам он особенный, потому что вздыхал по дурнушке Тане, потому что вообще Олег “красный”, и что он опасный конкурент, на его, Глеба, лидерство в классе, а Глеб давно понял, что быть особенным, это значит быть первым, потому что только единица отличается от остальных чисел тем что стоит перед ними. Он еще не знал тогда, что перед единицей стоит ноль, а самое последнее число, это бесконечность, то есть Бог.
                3

С тех пор авторитет Глеба в классе стал возрастать, а авторитет Олега падать. Олег подружился с Сергеем, а поскольку Сергей был троечником, все троечники стали смотреть на него, как на равного им по умственным способностям. А Олег все больше и больше увлекался революционной символикой, революционными песнями и играми. Наиболее радостным событием в его жизни, хотя и с привкусом горечи, как первое Первое сентября, стал прием в пионеры. Олега и Глеба принимали в первую очередь. Их привезли на автобусе в какой-то дворец, построили в красивом (красивом от слова красный) зале и под музыку каждому повязали на шею галстук. При этом один их одноклассник упал в обморок, а сосед Олега стояла с таким выпученными блестящими глазами, что знай Олег, что такое зомби, он бы подумал, что его соседа зомбировали. Потом всех новоиспеченных пионеров свозили на том же автобусе на Марсово поле, провезли мимо Ленина на броневике, так что у всех настроение в этот день было приподнятое. На тех, кого приняли в первую очередь, их одноклассники долго были в обиде, потому что на фотографии третьего класса часть школьников была в галстуках, а часть нет. Тогда считалось, что это большой позор. Все пионеры сразу включились в активную жизнь: их заставили выучить Интернационал, каждый день одевать на школьную форму галстук, а наиболее “активных” время от времени затаскивали в пионерскую комнату, и пионервожатая предлагала им обсуждать ничего не значащие вопросы. Школьные дела, которые кто-то за них давным-давно решил.
                4

Все изменилось со средней школы, когда в жизнь Олега вошли гопники и одновременно физика. Физика стала его единственным спасением. В его сознание эти точные формулы, эта отточенная красота и логичность казались музыкой небесных сфер. И тогда он решил, что физика станет делом его жизни. Олег читал книги из библиотечки “Квант”, читал биографии великих естествоиспытателей и во всем стал прозревать один закон: ЦЕЛЕСООБРАЗНОСТЬ. Когда он узнал о принципе Оккама, он чуть не зарыдал от восторга. Принцип простоты и принцип красоты — вот основа мира. Так он думал, будучи еще школьником. А Глеб…
Глеб наоборот легко приспособился к новым условиям. Он легко находил общий язык и с гопниками, и с классом, и с классным руководителем, и, пользуясь этим постоянно, издевался над Олегом на переменах в словесной форме. Классный руководитель, похоже, был доволен этим: на словах он защищал Олега, а на деле поддерживал Глеба. Однажды Олег не выдержал и вызвал Глеба на откровенный разговор, после того как тот сказал:
– Ты не мужчина, раз терпишь от меня такое!
– А я не считаю, — возразил Олег, — что насилием можно чего-то добиться. И тем более вразумить такого дурака, как ты.
– Дурак — это ты! — возмутился Глеб. — Посмотри на себя: с тобой никто не дружит. Даже Сергей теперь в моей компании, А все потому, что ты слабак.
– Слабак — тот, у кого слабина в голове.
– У меня оценки лучше, чем у тебя.
– Оценки — это большой показатель!
– Ты что же, считаешь себя умнее учителей?
– Я считаю, что ум и знание — это разные вещи. Зазубрить может и кролик, а понять — только человек!
После этого разговора Глеб стал еще больше ненавидеть Олега, но в конце седьмого класса родители Глеба развелись, разменяли квартиру, и Глеб переехал в другой район и поступил в другую школу. А Олег стал физиком.
                5

В эти годы Россию сотрясал один социальный катаклизм за другим: неудавшийся путч августа девяносто первого, повышение цен, противостояние Думы и президента и так далее и тому подобное. Олег почти перестал верить в коммунизм, но, по-прежнему, верил в разум, в красоту, в справедливость, в благородство. Он научился думать и понимал, что политики провозглашают одно, а делают совсем другое: провозглашают справедливое общество — и захватывают власть; провозглашают законность — и творят беззаконие; обещают принести мир и процветание своей стране, а приносят гражданские войны. И коммунисты в этом смысле не выдумали ничего нового. Кроме того, Олег понимал уже, что такое психотехника, психотронное оружие, манипулирование сознанием. И поэтому ненавидел и презирал политиков, психоаналитиков, продажных писателей и ученых. Он поступил на физический факультет ЛГУ, который к тому времени стал СПбГУ. Первая сессия далась ему с кровью и сукровицей, но вторая прошла почти “на ура”, хотя и не без мандража.
Он стал своим в стенах этого стекляно-бетонного бункера науки под названием студгородок в Петергофе. Он научился мыслить не только физически, но и мыслить в общечеловеческом значении этого слова. Дух свободы захватил его. Он по-прежнему был атеистом и материалистом, но в дебрях его материалистического сознания, как искорка, уже разгоралась идея абсолюта: бесконечности, вечности, идеала, и всего того, что называют подобными словами. На самом деле он всегда был идеалистом, но говорил и мыслил в словах, которые ему навязали с детства, при этом чувствовал совсем не то, о чем говорил.
Однажды он встретил Сергея, который по-дружески с ним поздоровался, и Олег тоже обрадовался такой встрече, и они разговорились.
– А Глеб, ты знаешь, — сказал Сергей, — сдружился с черной кожей и свастикой: не то баркашовец, не то лимоновец.
– А ты? — спросил Олег.
– А я, понимаешь, отслужил в армии, и вот женился, и даже, ты знаешь, счастлив!
И они по-дружески попрощались
                6

Он встретил ее в Мариинке. Ни с того, ни с сего Олегу пришло в голову пойти на Дон Кихота. Он здраво рассудил, что и сам в каком-то смысле является рыцарем печального образа. Они сидели в ложе Бенуа. Он и она. И он заговорил с нею. У нее было странное имя Ева, добрые, пугливые глаза и хрупкое тело, которое, как ему показалось, зазвенело на декабрьском морозе, когда он ее провожал до метро. Они условились встретиться через неделю, но через два дня она позвонила ему, и сказала, что у нее заболела бабушка, и она уезжает в Апатиты. Она была еще школьница, и поэтому он не имел права любить ее как мужчина, но он любил ее именно так, и поэтому в январе, когда уже закончились школьные каникулы, он поехал к ней в Мурманскую область. Разум — его путеводная звезда — помог ему отыскать ее школу в Апатитах, хотя он не знал ее адреса. В школу его не пустили, и он ждал на школьном крыльце. У него замерзли руки, прежде чем она с тремя подругами вышла из школы, и тогда он сказал:
– Здравствуй, Ева!
Ни она, ни ее подруги не обернулись. И тогда он сказал повторно:
– Здравствуй, Ева!
Тогда девушки ускорили шаг прочь от школьной двери. Он догнал ее и почти ей в ухо в третий раз сказал:
– Здравствуй, Ева!
Тогда она обернулась, все лицо ее озарилось изнутри улыбкой. Она отрывисто сказала подругам: “Ну, мне пора!” и убежала. Он догнал ее, когда она уже снова была с подругами.
– Идите, я вас догоню! — сказала она подругам, и затем они говорили. Потом этот разговор они оба припоминали с трудом. Она сказала ему, что ее бабушка его не одобрила, что у нее тут есть жених, что она несвободна, и чтобы он оставил ее в покое.
Он сказал ей, что любит ее, что если она не станет его женой, он сойдет с ума, что он убьет себя, если она отречется от него. Видимо он говорил не очень убедительно, и ее это забавляло и вызывало женскую гордость. Он уехал ни с чем. Был январь девяносто восьмого года.
                7

Сессию он все таки кое-как сдал, но от перенапряжения у него помутился рассудок. Он видел, как перед его глазами шныряют электроны, как за ближайшими домами вырастает ядерный гриб, считал, что психотронные агрегаты теперь стоят в каждом доме, и что они постоянно калечат людей, а его в особенности, что он плутает в каком-то мраке, без огня, без цели, без смысла. В марте его отправили в Скворечник.
                8

Колеса горькие на вкус, кровать жесткая, еда не вкусная — вот три мысли, которые остались в голове у бывшего физика. Соседом по палате оказался очень бодрый молодой человек, который постоянно пошлил и кривлялся и вообще чувствовал себя как рыба в воде. В начале апреля Олег понял, что его зовут Глеб. Из разговоров с другими “однополчанами” он понял, что Глеб кого-то избил, и чтобы не попасть в тюрьму закосил под психа. “Хрен редьки не слаще!” — решил для себя Олег, но у Глеба был свой резон. Он пытался понять: кто он? Зачем он живет? Правильна ли дорога, которую он выбрал? О своих выводах он никому не рассказывал, но глаза его день ото дня становились чище, и рассудок становился прозрачней и острее. Он уже понимал, что он — только тень Олега, что куда Олег, туда и он, Глеб, что он часть той силы, что вечно хочет добра и вечно совершает глупости. И вот они, Олег и Глеб, два психа, вместе в сумасшедшем доме.
                9

Их выпустили в один и тот же день в конце мая. Вовсю щебетали птички, старушки торговали свежей редиской, и молодая травка была так зелена и так привлекательна, что оба они шлепнули на нее свои измученные тела и стали говорить.
– Ну и что ты нашел в своем НБП?
– Я стал человеком.
– А я нашел Бога.
– Это одно и то же.
– А что такое, по-твоему, Бог?
– Христос!
– Нет, Христос — это человек, ставший Богом, а я говорю о Боге, который был еще до Христа, еще до того, как выдумали само слово Бог, и вообще до того, как было сказано первое слово.
– Ну, я не знаю.
– А это вообще нельзя назвать, а можно только почувствовать: Нирвана, Дао, Царствие Божие — все просветленные говорили об этом.
– Но ведь был еще и Магомет!
– Что такое мусульманство, ты уже узнал в своем НБП.
– Но ведь он тоже был учителем!
– Учение узнают по плодам, а я не знаю народа, которому Аллах принес бы мир.
                10

В марте 2003 года президент сам себя объявил царем, и патриарх венчал его на царство. Олег позвонил Глебу, они захватили недельный запас еды и пришли на сборный пункт, где им выдали автоматы и боекомплект. Питер не подчинился Москве.
И тогда на Питер сбросили термоядерную бомбу в десять мегатонн. Глеб сгорел заживо, а Олег подыхал в бомбоубежище от лучевой болезни, и перечитывал письмо, которое он получил от Евы из Германии полгода назад, в котором она писала о том, как она счастлива с мужем, и что она ненавидит его, за то что он не изнасиловал ее той же зимой.
               ЖИВОТНОЕ

Ам-ам... Сыплется мелкий снежок, а кажется, что сверху падают маленькие белые косточки... Ам-ам...
Пес всегда подозревал, что там наверху сытно и тепло, а здесь... Лучше и не вспоминать. Ребро у меня сломано, потому что сопляк с золотой цепью на шее ударил меня ботинком в бок. Люди с золотыми цепями, новые русские — гадкие люди, а сопляки из новых русских самые гадкие люди, гаже котов. Низший сорт. Отбросы. От них за сто метров несет прокисшей спермой и дорогим вином, но поесть у них никогда не выпросишь.
Господи! До чего болит бок! Тот сопляк садился в мерседес с приятелем, таким же сопляком, и накрашенной хихикающей девицей, которая визгливо заорала на пса, когда он попытался понюхать ее чулки. Пес давно уже научился различать мерседес и запорожец по запаху резины и дорогого лака, который, казалось, говорил ему о лучшей жизни для собак и иных странах, где собак не мучают, а тех кто все таки мучает собак, судят как преступников и бешенных тварей. Ам-ам... Летят снежинки... Ам-ам... Вообще-то жить можно, — рассуждал пес. Если сегодня меня не поймают те, кто делает беляши из собачатины, то годик я еще протяну. Главное — зубы. Зубы целы, значит, есть чем рыться в помойках, есть чем защищаться от собачатников. А вот этот, наверное, не собачатник. Дай-ка я понюхаю ему брючину. Пахло холостой жизнью, дешевыми обедами и человечностью.
– Боб! — сказал мужчина средних лет, худой, среднего роста и в очках, — Бобс! Вот тебя то мне и нужно.
 На глазах его появились слезы, он достал из кашолки сосиску, очистил ее от пленки и бросил рядом с собакой на снег. Пес не заставил себя ждать. Дальше... Да дальше вы все сами знаете. Фамилия собачьего благодетеля была Преображенский, только он был не профессор, а аспирант, бывший аспирант, биолог, заболевший шизофренией и ставший инвалидом. Звали его Филиппом. Отчество — Филиппович. И он был одинок. Целыми днями он торговал газетами, потом приходил домой, кормил и выгуливал пса, и потом, поздно вечером, говорил с ним. Потому что больше ему говорить было не с кем.
– Животное! — он называл пса животное, — понимаешь ли ты, что такое, когда не с кем поговорить и некуда идти? Потому что невеста тебя бросила, потому что ты шизофреник; мать умерла, потому что не могла жить в мире, где нет справедливости, а отец сделал обрезание, женился на еврейке и эмигрировал в Израиль, хотя по крови чистокровный русак.
– Нет жить можно, но нужно иногда кому-нибудь сказать об этом, сказать эти слова: “Жить можно!” Даже больная душа имеет право быть прекрасной, и иногда говорить о себе, хотя бы с тобой, животное.
– Голод, холод, нищета — все это совершенно не страшно. Страшнее, когда до тебя никому нет дела, когда на тебя всем наплевать. Вот я, человек с университетским образованием, что я знаю о России, о ее народе. Лишь то, что услышал по радио. А этого так мало, и это такая ложь, что лучше уж совсем ничего не знать.
Весь этаж над квартирой Филиппа Филипповича купил новый русский. По ночам он часто устраивал “концерты по вашим заявкам”, и однажды, когда аспирант Преображенский окончательно измучился бессонницей, он набрал “02” и попросил на законном основании прекратить безобразие. Через полчаса явился наряд и спросил, почему их побеспокоили, ведь в доме все тихо. И вправду, в этот момент музыка и смех не оглушали Филиппа Филипповича, но стоило ментам уйти, как все началось по новой. На следующий день, вечером, к биологу зашел сосед сверху, новый русский и сказал буквально следующее:
– Ну ты, падла очкастая, или ты мне завтра скажешь, что в этой стекляшке или ответишь за ночной базар.
Он кинул на стол ампулу с жидкостью.
– Но мне нужно оборудование для экспериментов, — возразил Филипп Филиппович.
– А собака на что? — заржал представитель новой буржуазии. — На ней и испытаешь!
Потом он ушел, а биолог, не долго думая, позвонил знакомому нотариусу, договорился о встрече, съездил на встречу, вернулся, вскрыл ампулу и ввел жидкость себе в вену. Пока у него окончательно не помутилось в голове, он говорил с собакой:
– Ну вот, животное, я завещал тебе квартиру, а товарищу завещал мебель. Ты теперь будешь талисманом собачьего приюта. До свидания, животное.
Пес ничего не понимал, кроме того, что творится, что-то страшное. Когда его хозяин закрыл глаза и затих, Животное подошел к нему, понюхал его холодную руку и пронзительно завыл. В этот момент новый русский отрыгнул пиццей и сказал своей шестерке:
– Скоро подохнет. Опиум подействовал.

                ДЕЛО №1011

Два месяца назад в одной из центральных газет появилась заметка следующего содержания: “В Санкт-Петербурге рас­крыт новый факт о совращении несовершеннолетних учителем школы. Некто господин Иванов, учитель истории, совратил свою ученицу и бросил. Та забеременела и, боясь расскрытия своей связи, покончила жизнь самоубийством, наглотавшись снотвор­ного.”
Я специально изучал материалы следствия. Вот некоторые факты об учителе Иванове Сергее Владимировиче. 1976 года ро­ждения. Холост. Детей не имеет. Закончил ИСТФАК СПбГУ в 2000 г. и в том же году поступил на работу в школу, где и случи­лось происшествие. Учился на кафедре истории средних веков. Диплом на тему: “Попытка философского осмысления схоласти­ки Фомы Аквинского”. Говорят, его диплом вызвал бурную дис­куссию между историками и философами в день защиты. В итоге оценка три (удовлетворительно).
Судя по беседам с преподавателями школы, куда пошел ра­ботать Иванов, в школе у него тоже не все было гладко. Учителя были в основном пожилыми людьми (в основном женщинами), как говорится людьми “старого закала”. Многие до сих пор вери­ли в святость дедушки Ленина и победу идей коммунизма. По­этому христианские проповеди нового учителя истории в ушах многих звучали по меньшей мере дико. Дальше сошлемся на дневник ученицы господина Иванова из десятого класса Иры N:
3 сентября. У нас в школе молоденький учитель истории, очень интересный, с симпатичными усиками и опрятно, не по мо­де одетый.
5 сентября. Странный он какой-то. Начал урок совершенно дико. Сказал: “Здравствуйте, дамы и господа! Я намерен всем вам ставить только пятерки, но в награду прошу внимательно слушать меня во время лекций”. Дальше он рассказал, что вся история России представляет собой одну гигантскую ошибку. И прочую дребедень.
1 октября. Лекции становятся все интереснее и интереснее. На последнем занятии Сергей Владимирович предложил про­вести дискуссию о коммунистах и их государстве. Все стали дружно орать, что коммунисты козлы. Тогда Сергей Владимиро­вич согласился и предложил более тесную формулировку: Ком­мунисты — преступники. Коммунизм старший брат фашизма. Коммунистов надо судить. Тут Петров, этот гнусный очкарик, сказал, что современная Россия много унаследовала от СССР. Тогда учитель сказал, что по мнению христиан. любая власть яв­ляется насилием над человеком и потому преступна. Тут душеч­ка Козлов сказал, что власть церкви не менее преступна. На что учитель сказал, что возможна только одна церковь — семья, и возможен только один храм — человеческая душа. Тут прозвенел звонок и прервал дискуссию.
29 октября. Я, кажется, влюбилась в учителя истории. Мне постоянно снятся его синие глаза и миленькие усики. Один раз мне даже приснилось, что он меня трахает. Интересно, какой у него член?
5 ноября. Призналась Кате о своей любви к Сергею Влади­мировичу. Она меня подняла на смех. Думаю, что она тоже в не­го влюблена, но завидует мне, так как я более симпатичная.
7 ноября. Не могу больше сидеть на лекциях этого пидараса. Ему, похоже, больше нравятся мальчики, чем девочки.
9 декабря. Сегодня была у него дома. Два часа дожидалась его в подъезде. Наконец он пришел с рынка с какой-то кошелкой. Поздоровался со мной и спросил, не может ли он мне чем-нибудь помочь. Сказал, что лучше поговорить у него в квартире. Он живет один в однокомнатной квартире. Обстановка бедная. Много книг. Предложил выпить на кухне чаю. Я бросилась ему на шею и по­целовала. Точнее, попыталась поцеловать, но он меня оттолкнул…
Козел!
На этом дневник кончается. Первого января Ира отрави­лась. После вскрытия оказалось, что она беременна. Прочли дневник. Подозрение пало на Иванова. Директор школы злорад­но выставил учителя истории в черном цвете. Следующий доку­мент — протокол допроса подозреваемого Иванова.
Следователь: Гражданин Иванов, вы признаетесь в связи с несовершеннолетней вашей ученицей Ириной N?
Иванов: Нет.
Следователь: При обыске у вас в квартире найдены порно­графические журналы, в том числе с фотографиями обнаженных несовершеннолетних девочек. Как вы это объясните?
Иванов: Эти фотографии делал не я.
Следователь: Но вы их купили.
Иванов: Я их купил вполне официально в ларьке у метро.
Следователь: Хорошо. Тогда как вы объясняете то, что Ира N была беременна?
Иванов: Я тут совершенно не при чем. Я не имел с ней связи.
Следователь: А кто?
Иванов: Я слышал от учеников, что она связалась с Козло­вым.
Следователь: Допустим. А как же ее дневник? Там ясно ска­зано, что у вас была связь.
Иванов: Да, один раз она была у меня дома и, судя по всему, хотела мне отдаться. Она сказала, что любит меня. Но я попы­тался ей объяснить, что не люблю ее, а люблю совсем другую женщину, и отправил домой.
Более ничего существенного Иванов не сказал. Его осуди­ли. Он проходил по делу о совращении несовершеннолетних за № 1011.

           ОТКРЫТИЕ ВЕКА

“В чем суть принципа относительности?” — не раз спраши­вал себя Андрей. И сам себе отвечал: “То, что верно для экспери­ментатора в данной системе отсчета, все равно инерциальной или неинерциальной, не верно для экспериментатора в другой систе­ме отсчета. В этом есть проблема!”
Однажды днем его прошибла мысль: нет единого космоса, есть набор отдельных систем отсчета, набор счетный или даже конечный. Это был решительный удар по теории поля. Андрей так обрадовался своему открытию, что позвонил Косте и сооб­щил ему о своей догадке. Костя ничего не понял. Андрей тоже сначала ничего не понял. Но потом до него дошло, что новая па­радигма в физике — это новое оружие массового уничтожения, сверхоружие сверхмассового уничтожения. Поэтому он решил по­молчать о своем открытии и подумать, как ему быть. Дело клони­лось к вечеру. Холодный май 2001 года от рождества Христова проплывал за окнами холодными синими тучами. Где-то во дворе подростки играли в мяч. Андрей подошел к окну и увидел прохо­жих, тротуар, зеленые деревья. Все это могло в одно мгновенье исчезнуть, если он решится реализовать свою гипотезу. Он вспомнил о Кате. Он ее любил. Любил давно и безнадежно. Он вспомнил ее синие глаза и рыжие крашеные волосы. Он вспом­нил, какой от нее исходил запах в последнюю их встречу. Также он вспомнил, что был бабником до этого и она была вправе ему не верить.
– С таким, как ты, не дружат, — сказала Катя, — таких, как ты, или любят или не любят.
– А ты меня любишь? — спросил Андрей.
– Нет, — одними губами прошептала Катя, и в глазах ее были слезы. Теперь он все это вспомнил. Неожиданно раздался звонок в дверь. Андрей открыл замок, растворил входную дверь и остолбенел. Там стояла Катя. Она сказала:
– Да!
– Что: да? — ошарашено спросил Андрей.
– Да! Да! Да! Я люблю тебя!
– Ну, заходи, — сказал он неуверенно. Катя вошла, скинула туфли, бросила плащ на стул в прихожей и попыталась обнять Андрея. Тот с перепугу ее остановил и подозрительно спросил:
– Что произошло? Ты меня просто пугаешь.
Она закусила губу, отвернулась и сказала:
– Ты сам знаешь.
– Да, я знаю. Но теперь мне нужна не просто жена, любов­ница, содержанка или называй это как хочешь. Теперь мне ну­жен друг. Понимаешь?
– Нет. Теперь у тебя не будет друзей.
– Посмотрим. Чаю хочешь?
– Да.
– Тогда пошли.
Они прошли на кухню, Андрей заварил чай, разлил в две чашки и стал намазывать бутерброды. В квартире была тишина, как будто он был один. Неожиданно звякнуло что-то стеклянное, и послышались сдавленные рыдания. Андрей обернулся: Катя сидела за столом, поставив локти на стол и спрятав лицо в ладо­нях.
– Не надо так драматизировать ситуацию, — сказал Андрей.
– Выпей! — сказала Катя, отняв ладони от лица и протяги­вая ему чашку чая.
Глаза у нее были воспаленные и красные. Андрей механиче­ски выпил чашку. Всю. Залпом. Несмотря на то, что чай был го­рячий.
– Слава Богу, что я не накрашена, а то бы тушь потекла, — с кривой улыбкой сказала Катя, встала со стула и начала разде­ваться.
У Андрея что-то зашевелилось внизу живота. “Не подозре­вал, что я такой извращенец!” — подумал Андрей, понимая всю нелепость ситуации. Он закрыл глаза, где-то рядом шуршал шелк, текла вода, и слышались шаги. Мягкие женские шаги.
– Ты скоро? — крикнула Катя из комнаты Андрея. Он про­шел по коридору и взглянул в свою комнату. Она лежала на его кровати, бесстыже раскинув ноги.
Больше Андрей ждать не стал. Он вернулся в прихожую, одел куртку и кроссовки, вышел из квартиры и зашагал в на­правлении квартиры Кости. Был поздний вечер. Андрей шел твердой солдатской походкой, размеренно дыша холодным паху­чим воздухом. Скоро начало темнеть. Тучи сгущались и, наконец, закрапал дождь. Костя оказался дома. Он встретил Андрея в дверях и, не впуская его в квартиру, сразу после приветствия сказал:
– Вот что Андрей: ты сделал открытие века. И, или ты рас­скажешь о нем людям, либо погибнешь.
– Людям или спецслужбам? — уточнил Андрей.
– Это одно и то же.
– Это далеко не одно и то же.
– Меня не интересует софистика. Возвращайся домой и по­пытайся взять себя в руки.
– Ну что ж, прощай.
– До свиданья.
Тогда Андрей вышел на лестничную площадку, открыл окно и вниз головой бросился на землю. Его труп, одетый в белую куртку, светлым пятном маячил среди травы и деревьев. Чуть позже его увезли.

           МАШИНА ВРЕМЕНИ

В те дни я еще не знал, что существует машина времени. Вернее, было бы сказать, что она может существовать или будет построена. Но подумайте сами, то, для чего время не препятст­вие, существует практически вне времени, то есть было и будет всегда. Но эти соображения меня мало волновали в те дни, о ко­торых я хочу рассказать. Было начало лета 2001 года. Я понем­ногу выздоравливал от хронической простуды, которая была у меня всю предыдущую зиму. Мир казался упругим и цветным, но краски мира были как-то приглушены, как будто размыты четкие очертания предметов, даже резкие, как лезвие бритвы ли­нии, характерные для болезни, потеряли свою актуальность. Я жил какими-то предчувствиями. Однажды в воскресенье я гулял со своим приятелем, которого звали Сергей, по Петропавловской крепости. Был достаточно теплый день. Бледно-синее, как будто улыбающееся сквозь слезы, летнее питерское небо не предвеща­ло дождя. Пахло свежескошенной травой. Где-то в глубине кре­пости проходила выставка средневековых пыточных инструмен­тов. Ворота Трубецкого бастиона были призывно распахнуты. Мы уже выходили из крепости, когда мое внимание привлекла пожилая женщина. Она была по-прежнему красива и черты ее лица, и ее фигура были как-то знакомы. Я не обратил внимания, но хорошо помню, что сказал Сергею:
– Хороший сегодня день.
Он улыбнулся и промолчал. Ночь прошла в смутных ожида­ниях. Меня мучила бессонница. Хотелось с кем-то говорить, и я говорил с внутренним собеседником.
– Ты любишь ее?
– Да.
– Так почему вы не вместе?
– Это зависит не от меня.
– Ответ труса.
Ну и так далее. Заснул я около четырех ночи и проснулся в двенадцать дня. Мне хотелось скорее уйти из квартиры, и я по­шел за газетой. Перед домом мне встретилась женщина лет три­дцати. Черты ее лица и ее фигура были красивы и почему-то зна­комы. Видимо эти события дали толчок моим размышлениям, и теперь я просто уверен, что путешествия во времени не сказка и не бред полупьяного фантаста.

        ЗДРАВСТВУЙ, ДРУГ-ЛЕХА!

Я записываю на диктофон это письмо, чтобы ты знал: я перед тобой ни в чем не виноват. Я умираю, скорая помощь наверняка не приедет, помощи ждать неоткуда. Но я начну сначала. Все началось в тот день, когда ко мне заглянул рослый мужчина в строгом костюме. Нет все началось неделей раньше, когда ты попросил у меня дискету для твоей научной работы. Ты объяснил, что ларек с канцтоварами еще не работает, а тебе нужна чистая дискета. Ну что, вспомнил? А через неделю ко мне заглянул этот мужчина, показал красную книжицу и сказал:
– Ну вот что, Сергей Владимирович, вы чрезмерно нахальны. Если вы не исправитесь, нам придется вас ликвидировать. И еще совет: не одалживайте кому попало пустые дискеты.
Впрочем, на самом деле все началось еще раньше.. В тот день, когда ты сказал мне, что любишь Соню. Нет, я перед тобой ни в чем не виноват. И не моя вина, что она выбрала меня. Хотя недавно я понял, что она сделала это, чтобы отомстить тебе. Эта мысль так меня поразила или, говоря точнее, пришибла, что я больше и не хочу жить. Слава Богу, что жить мне осталось от силы полчаса. А потом на меня упал кирпич. Он совсем чуть-чуть промахнулся, но я понял, что это предупреждение. И тогда я решил действовать. Я собрал надежных ребят и предложил им организовать подпольную организацию. Мы поспорили, но ни о чем не договорились. Ребята были видимо надежные, но не все. Кто-то настучал. А потом я с Катей решил поехать на юг. Но мне предложили работу, связанную с электричеством. И я подумал, что вот она — моя смерть и согласился. В один из дней, когда я уже закончил работу и сворачивал кабель, я заметил, что кабель не отключен от генератора. Я точно помнил, что сегодня его отключал. «Вот он — мой шанс,» — подумал я.
Мне не хотелось больше бороться. Не было сил. Да еще этот случай с Соней. И я решил не отключать снова кабель. Теперь я лежу на земле и умираю. Если диктофон с этой пленкой попадет к тебе, прошу, не суди меня очень строго. Я не хотел тебе зла.
Твой друг — Серега, число.
P.S. Эта пленка попала ко мне спустя десять лет после смерти Сергея. Но я его простил сразу же, как узнал, что он мертв.
             А.М.К.

            ОСЕННИЙ ЭТЮД

Все началось с того, что Коля, парень двадцати лет от роду, влюбился. Был разгар бабьего лета. Начались занятия в университете. Позади были три законченных курса. Впереди — радужные перспективы. И Коля Смирнов влюбился.
Однажды утром в середине сентября он ехал к первой паре из города. Солнце поднималось на востоке. Воздух был свеж и прозрачен. Листья придорожных деревьев только начинали краснеть и желтеть. Небо было таким звонким, что, казалось, если прислушаться, то можно услышать музыку небесных сфер. Все это располагало. Николай вышел в толпе студентов на станции Университет. Холодный осенний воздух опьянял, и Коля был пьян. Он смотрел на студентов и чувствовал с ними какое-то родство. Ему нравились все: и металлист в черной кожаной куртке и черных штанах, и девушка-зубрилка в немодном пальто. Но вот одна девушка обернулась к кому-то из друзей, шедших сзади, и Колю поразило ее лицо, чистое и ясное, как осенний воздух, ее смеющиеся глаза и даже черные, не очень длинные волосы, стянутые резинкой в хвостик.
«Студент Смирнов, — сказал Коля самому себе через полминуты, —неужели ты влюбился?» Он видел впереди себя эту девушку и неожиданно для себя решил с нею познакомиться. «Но что ей сказать сначала?» — думал Коля, — « Здравствуй? Приятный день, не правда ли? Извините, позвольте представиться?» Он чувствовал, что все это банально. Неожиданно пришла решимость
– Вы не замужем? — спросил Коля девушку.
Та оглянулась на него и удивилась:
– Почему вы спросили?
– Если вы не замужем, мы могли бы познакомиться.
– С серьезными намерениями? — фыркнула девушка.
– А вы предпочитаете легкий флирт?
– Я предпочитаю вообще с вами не знакомиться! — сказала девушка и побежала догонять друзей. Коля не расстроился. Он даже не удивился. Он только взбудоражился. Целый день у него была ясная голова и отличное настроение. И только под вечер, когда начало темнеть, ему стало грустно. Он понял, что он одинок, бесконечно одинок в этом большом мире, и даже та девушка, с которой он пытался утром познакомиться, бесконечно далека и непонятна ему. Когда совсем стемнело, Коля шел на платформу и плакал, не стыдясь слез. То было не проявление слабости, а проявление глубоких чувств, на которые так беден наш мир, и которые мало кому понятны.

              ИГРОК В ШАШКИ

Он свернул в темный N-ский переулок. Ярко освещенная улица и его преследователь остались позади. Впереди была раз­вязка. Через двадцать шагов по неметеной мостовой послышался частый топот бега. В последнюю секунду Сергей быстро отошел в сторону, пропуская вперед преследователя, и наотмашь ребром ладони ударил его по горлу. Тот споткнулся и упал. Тогда Сергей медленно возвратился под яркие фонари, на улицу и пошел мимо красочных витрин дорогих магазинов.
Нет, здесь ему ничего не надо было. Он был бедный человек. Просто он был игрок в шашки. Какое это наслаждение: строить каре и баррикады в начале игры, все время страхуясь от комби­наций противника, а затем умело подобранной стратегией исто­щить силы шашек другого цвета и одержать победу. Главное — бояться комбинаций. Все время защищать идущую вперед шаш­ку позади стоящей. А если сзади ничего не стоит, то это шашка-камикадзе. Вот такой шашкой теперь стал он. Рано или поздно его убьют, но он будет бороться до конца.
Однажды Сергей возвращался с работы. Было темно и позд­но, и в подворотне кого-то убивали. Он напал на двоих молодчи­ков и буквально отвернул им головы, но женщина уже была мертва. Это была красивая молодая женщина, богато со вкусом одетая, скорее всего не проститутка, а просто женщина с достат­ком, любящая мать, у которой украли ребенка, а теперь хотели убить и отнять выкуп. Он лежал тут, рядом — красиво перевязан­ные пачки долларов вывалившиеся из сумки.
Сергей взял сумку, а одному из свежеубитых бандитов поло­жил в карман свою визитку. На утро ему позвонили. Он потребо­вал освободить ребенка. В ответ удивились, пригрозили и потре­бовали возвратить деньги. И вот вечером он идет один по улице и ждет новой встречи. Он — шашка-камикадзе.
Внезапно он почувствовал опасность. “Сейчас будет комби­нация противника!” — подумал он. И вправду сзади подъехал черный мерседес. Сергей сделал вид, что ничего не замечает. С улицы к нему подскочили двое. Одному он заехал коленом по яй­цам, а другого ударил раскрытым кулаком по шее. Машина отъ­ехала. Витрины магазинов по-прежнему призывно сияли.
Сергей зевнул и пошел в гостиницу спать. На утро ему по­звонили и предложили принести деньги в назначенное место. Он выдвинул свои условия: ему звонит бабушка ребенка и подтвер­ждает, что ребенок с нею, и он по прослушиваемому телефону сообщает номер камеры в камере хранения Московского вокзала и шифр. Условия были приняты Через час ребенок впервые за трое суток спокойно уснул. А Сергей приняв цианистого калия лежал мертвый в своем номере.
 
             ПОВТОРЕНИЕ

Сегодня очень пасмурный день: с утра льет дождь, ветер срывает с деревьев листья и с прохожих — головные уборы. У одной девушки он растрепал прическу так, что она стала безумно прекрасна, и даже слезы от такого хамского поведения ветра и черные струйки смытой туши не уродовали ее неземное лицо, а лишь придавали ему пафос настоящей трагедии. Сейчас так мало искренности. Я думаю, что если поискать в душах моих сограждан чистоту и потом слепить из нее настоящих людей, то выйдет не больше двух-трех. Да, не больше двух-трех.
В окно автобуса видны дома Квартала. В тот день я тоже приехал на автобусе, но был ясный морозный день декабря. Небо было не то серое, не то белое, и воздух казался ватным, и в этой ватной тишине я вошел под низкий козырек крыльца факультета. Сегодня у меня был семинар. Вела семинар Она. Просто Она. Ну, вы понимаете. Словом Она, в джинсах, обтягивающих ее аппетитный зад, в очень милых сапожках, в модном свитере, который скрывал полное отсутствие бюста, так что ее мальчишеская фигура могла бы навести на размышления о гомосексуализме, если бы не влажный блеск ее женских глаз, очень женских глаз, милые красноватые ушки с серьгами, видные из под короткой стрижки. Потом она спала с моим приятелем, однокурсником.
А мне наплевать. Я не любил ее, и любил своего приятеля больше, чем ее, и поэтому не завидовал ему, а наоборот, радовался за него, и за нее, потому что, наконец-то, ей кто-то помог. Ведь я же видел, как она смотрела на меня, когда я решал задачу и неожиданно посмотрел на нее. Нет, я не хотел ее унизить, просто я почувствовал томную тяжесть ее взгляда, и этот взгляд, когда я его перехватил, так взволновал меня, словно я уже получил зачет по семинару.
Такие дела. А вот и моя остановка. Тьфу-тьфу-тьфу. Лишь бы защитить диплом.

        ПОМОЕЧНЫЙ ВОЗРАСТ

                Никому

Она шла по первому снежку в школу, и снежок вызывал у нее не ассоциации с непорочностью, а желание сесть на него едва округлившимся задом и сидеть до тех пор, пока там внизу не станет тепло и мокро.
          Никому, только ему

Она слышала, как за окном класса кричат мартовские вороны. Сегодня она впервые отсосала у мальчика и чувствовала какое-то неудобство во рту, словно нужно было проглотить слюну, но слюны не было.
       Никому, только ему и его друзьям

Она ехала с подругами в трамвае, и чтобы подцепить одноклассника, ехавшего с ними, заорала на весь вагон:
– А я этим летом впервые поцеловалась!
– Скажи лучше, что этим летом ты впервые ****ась! — заржали ее подруги. За окном медленно падали желтые и красные листья.
            Всем, всем, всем

Она вертела рюмку с коньяком в руках и разглядывала ее на свет. Вечеринка была в полном разгаре. Из соседней комнаты доносились стоны: там кто-то трахал, и кого-то трахали. Она поставила рюмку на стол и улыбнулась накрашенным ртом своему соседу.
             Кому бы еще?

Ее мучили ночные кошмары… По утрам она вставала и тут же курила и пила холодный кофе. Потом она по порядку обзванивала знакомых парней, но все были заняты. Ее посещали мысли о самоубийстве.
Над кроватью у нее на стене было написано:
“Всяк входящий сюда, оставь надежду!”

         ПО СТАРОЙ СИСТЕМЕ

Сегодня я проснулся довольно поздно — в десять утра. Голова болела, но я принял душ, сделал и съел завтрак и приступил к работе. Я положил себе за правило каждый день писать по рассказу, и вот я взял ручку и тетрадь и стал на ходу выдумывать сюжет. Я пишу по старой системе, то есть от руки. Конечно, на машинке, а тем более на компьютере было бы удобнее, но меня уже видать не переделать. Я придумал, что буду вести речь от автора. У меня будет три персонажа: две девушки и парень. Но я не хотел создавать любовный треугольник. Пусть они будут друзьями.
Я писал: «Олег Никаноров был избалованным с детства. Поэтому он никого не любил. Но у него было доброе отзывчивое сердце. К тому же он был красив. Поэтому девушки так и вешались ему на шею. С двумя из них он дружил. Первую звали Маша, вторую — Наташа.»
Тут я остановился, и подумал, что все таки получается любовный треугольник. Я перечитал написанное. Надо добавить ко всему, что почерк у меня ужасный, и я сам его с трудом разбираю.
Вот, что я перечитал: «Олег Никаноров был стандартным студентом. Поэтому мы не станем описывать его привычки. Но его характер заслуживает внимания. Он был бабник. Девушки так и вешались ему на шею. С двумя из них он дружил. Первую звали Маша, вторую — Наташа.»
Я ничего не понял и протер глаза. Конечно у меня неразборчивый почерк, но я помню, что моя рука писала другие слова.
Я перечитал еще раз: «Олег Никаноров был избит до неузнаваемости. Поэтому мы не станем описывать его внешность (вы бы его все равно не узнали). Но он был настоящим мужчиной, и это стоит упомянуть. Он был избит из-за женщины. Он это хорошо понял. Но не понял из-за какой. Он ни с кем не встречался, но у него были две подруги. Первую звали Маша, вторую — Наташа.»
Я истерично расхохотался. Похоже мой черновик решил меня обмануть. Он издевался надо мной.
– Ну, сволочь! — сказал я своей тетради и погрозил ей кулаком. Но она как ни в чем не бывало лежала на столе и даже не подавала признаков жизни. Я взял другую тетрадку и написал в ней сатирический рассказ из жизни поп-исполнителей. Но мне от этого не полегчало. На следующее утро я снова перечитал то, что было написано в первой тетради.
Там было написано следующее: « Маша и Наташа Никаноровы были влюблены в одного парня. Его звали Олегом. Когда они разоткровенничались друг с другом и выяснили это, они решили отомстить своему возлюбленному. Маша предложила написать ему письмо, и Наташа взяла ручку и написала: «Ах ты мудак долбанный, долго ты будешь перечитывать одно и то же?!»

               КТО ТЫ, ЧЕЛОВЕК?

В 8.00 писатель проснулся и начал заваривать чай. Сегодня, как всегда, он думал, что все люди сволочи, политики — сволочи вдвойне, а писатели — втройне. “Нет!” — думал он, — Были среди нас порядочные: Толстой, Достоевский, Тургенев. Чехов, может быть. Но до чего омерзительно быть рупором чьего-то мировоззрения, и даже не мировоззрения, а так — двух–трех идеек, обывательской философии. Как там в древнем Риме: хлеба и зрелищ! И все, и больше ничего нового не придумано.” Он намазал маслом хлеб и не ощущая вкуса пожевал бутерброд. “До чего дошли!?” — думал он, — “Откровенная проституция искусства. Раньше это хотя бы было замазано громкими словами: искусство для искусства, творец с Богом на равных. Куда уж там на равных, когда такое дерьмо собственными руками создаешь?!”
Он подошел к окну. В квартире была тишина. С улицы долетал шум машин и стук дождя по асфальту. “Вот о чем надо писать!” — с тоской и надеждой подумал писатель, — “Так нет же: на потребу толпе вворачиваешь в сюжет убийства, секс, развращение малолеток, занюханные никому из серьезных людей не нужные тайны и фантазии.” Он в последний раз посмотрел на сырое поджарое небо, плывущие по нему тучи, обратил внимание насколько прекрасна и своевременна каждая капелька, стекающая с той стороны стекла, подумал о том как необходим ему этот город и этот мир, и пошел к пишущей машинке на ходу дожевывая мысль, что все мы дышим воздухом и совершенно не замечаем его, как будто это не воздух, а как думали древние просто пустота, и все в мире, где нет ни земли, ни огня, ни воды, наполнено такой же пустотой.”
“Ан, нет!” — ехидно ухмылялся писатель пишущей машинке, заправляя в не лист, — “Есть, есть в космосе вакуум, не все коту масленица, скоро попляшите голубчики, читатели мои бесталанные, когда дышать станет нечем!” С этим ощущением хрупкости своего личного существования и существования на Земле всего человечества он напечатал:
Руцкой встал на бронетранспортер и оттолкнув протянутый ему микрофон заорал:
– Братья и сестры!…

ИСТОРИЯ ПОЛУЧЕНИЯ
ОДНОЙ НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ

             От редактора

Мы предлагаем вам подборку статей и фрагментов статей, которая по нашему мнению наиболее ярко и полно раскрывает историю получения писателем Валентином Ивановичем Ивановым Нобелевской премии. Точнее, как знают многие причастные и непричастные к литературе (а как показывают наши социологические исследования — практически все) Нобелевскую премию он не получил. Герой нашего эссе отказался от Нобелевской премии по также всем хорошо известным причинам. Данная подборка таким образом представляет интерес исключительно для историков и библиофилов.
С уважением главный редактор газеты Новое Время
А.Н. Неешхлебов, 25 сентября 2002 года
Заметка от 1 октября 2001 года, газета “Паровоз”

В этом году на Нобелевскую премию по литературе представлен русский писатель Иванов В.И. Его книги хорошо известны читателям, давно и прочно завоевали свою читательскую аудиторию, и в таком повороте событий нет ничего удивительного.
Немного о претенденте: родился и живет в Санкт-Петербурге, автор двух романов, пяти сборников рассказов и многочисленных статей. Женат. Имеет двоих детей. Предполагается, что внимание Шведской академии наук привлекла его последняя книга “Золотая маска”.
Редакция обещает и дальше информировать читателя о потенциальном Нобелевском лауреате.
1 ноября 2001 года, газета “Новое Время”
Письмо в Шведскую академию наук
от Иванова Валентина Ивановича, литератора, одновременно являющееся открытым письмом к мировой общественности

Первоначально, узнав о том, что меня хотят осчастливить Нобелевской премией, я хотел ответить так: А ИДИТЕ ВЫ В ЖОПУ СО СВОЕЙ ПРЕМИЕЙ! Но потом, подумав, что меня неправильно поймут, я решил аргументировать свою точку зрения. До сих пор Нобелевская премия была высшей оценкой писателя или ученого. Но посмотрим, кому из русских литераторов ее дали. Начнем с поэтов. Ее дали Бродскому, но не дали Рубцову. Ее дали Пастернаку, но не дали Заболоцкому. Можно подумать стихи на русском языке пишут одни евреи. Дальше, два великих русских писателя первой половины двадцатого века, Платонов и Булгаков, вообще никаких премий не получали. В то же время два других великих русских писателя первой половины двадцатого века, Бунин и Набоков, были признаны еще при жизни. Есть ли в этом историческая справедливость? Мне кажется, нет. Допустим, что Платонов не переводим с русского языка. Но тем не менее это не умаляет его, как классика мировой литературы. Продолжим: многие писатели второй половины двадцатого века (я насчитал не менее десятка) писали не хуже Солженицына и не на менее актуальные для русского человека темы. Таким образом все выглядит так, что Нобелевская премия досталась Солженицыну только потому, что он писал на удобные для запада темы. То есть просто подействовал принцип политкорректности. Между этим даже многие средние писатели Соединенных Штатов и Европы получили обсуждаемую нами премию. Ни о какой объективности тут говорить не приходится. Поэтому я не считаю себя вправе быть признанным политиканами.
15 октября 2001 года, В.И. Иванов
Заметка в газете “Паровоз”, 8 декабря 2001 года

К сожалению русские писатели еще слишком спесивы и ограничены. Этих пороков не лишен и господин Иванов. Именно в силу этих обстоятельств мы не можем рассказать своим читателям какую именно сумму получил Валентин Иванович и на какие благородные цели ее израсходовал. Но ведь сколько еще в России голодных детей, нищих инвалидов и обездоленных заключенных.
Вот она — российская ментальность!
Заметка в газете Нью-Йорк Ньюс, 10 декабря 2001 года, (перевод с английского)

Последний скандал с получением Нобелевской премии по литературе показал насколько еще плохо в России с демократией. Как известно, русский писатель В.И. Иванов отказался от награды в достаточно резкой форме, обвинив Шведскую академию наук в подтасовке и некорректности. Но что может сказать о корректности человек, пославший с первых же слов академиков в жопу? К тому же его письмо с отказом оказалось слишком эмоциональным и факты, приведенные в нем, не соответствуют действительности. Так называемые “обездоленные” русские писатели и поэты хотя и являются значимыми для русской культуры, не имеют мирового значения. По этой причине письма мы не публикуем.
Заметка в газете “Новое Время”, 25 декабря 2001 года

В последнее время в западной печати появляется все больше откликов на открытое письмо господина Иванова, опубликованное в нашей газете. Да, гражданин Иванов, лучше бы вы и впрямь послали Шведскую академию наук в жопу, чем долго и по пунктам излагали ей причину своего отказа! Понять вас не только не смогли, но и не захотели. В большинстве средств массовой информации текст письма не публикуется, а сам скандал упорно превращается в политический. Господин Диккенс в газете Индепенденс даже называет нашего писателя платным агентом. Таким образом если в письме речь шла исключительно о европоцентризме, то на западе говорят исключительно об отсутствии демократии в России. Возможно, в России нет демократии, но есть ли она на западе?
Заметка в газете Нью-Йорк Ньюс, 31 декабря 2001 года
(перевод с английского)

Недавно к нам поступило сообщение, что скандально известный русский писатель В.И. Иванов скончался от рака желудка. Как оказалось у него не было денег на операцию. Самое странное в этой истории то, что денежное вознаграждение Нобелевской премии он так и не получил. Теперь не остается сомнений, что в этом деле замешаны российские спецслужбы. Возможно даже, что господин Иванов был убит. Таким образом о демократии в России говорить не приходится.

Журналист Сорокин и его корреспонденции

1 апреля, газета “Солнце”

Проблема нищих в нашей стране до сих пор не решена. Впрочем, многие скажут, что никакой проблемы и нет: нищие были, попрошайничали и будут попрошайничать. Но сегодня мы наблюдаем просто какой-то расцвет “добровольного вымогательства”. Просят все от старух и “не местных” до менестрелей и поэтов (один поэт просил пассажиров электрички помочь ему с изданием книги). Правда менестрели услаждают вас своей музыкой и довольно часто музыка оказывается качественной. Но сути дела это не меняет. Похоже, что скоро половина граждан нашей страны станет попрошайничать у другой половины и у случайно заехавших к нам иностранцев. Симптоматичное явление. А вдруг появиться человек или группа людей, которые захотят использовать этот людской ресурс? Скажем, напялить на голову каски и дать в руки автоматы. Или использовать в качестве бесплатной рабочей силы, а попросту рабов. Вариантов много и один страшнее другого. Хочется задать вопрос: в какую пропасть валиться наша страна?
Ф. Сорокин
10 мая, газета “Бизнесмен”

Недавно я видел на платформе электрички мальчика в малиновом пиджаке, с ранцем в руках и говорящего по собственному мобильному телефону. Это был школьник. Тогда я подумал, что в своей школе он играет роль шута или бизнесмена. Впрочем похоже это одно и то же: бизнес на наших широтах либо разбой, либо шутовство. Последнее сопрягается с сексом, наркотиками и пением эстрадных песенок и пляской эстрадных же плясок. Похоже, что артисты из фильма Данелии “Кин-дза-дза” это недосягаемый идеал для наших артистов. Те знали одно слово — ку, наши не обходятся по крайне мере без трех слов, впрочем конечно матерных. Повторяя на разные лады “я тебя люблю — а ты меня любишь?” они заколачивают такие деньги, которые нашим до перестроечным инженерам показались бы не трудовыми доходами. Но наши артисты труженики: они надрывают себе глотку, растягивают связки рук и ног, пытаясь доказать нам собственную духовность. Давайте наконец поверим им!
Ф. Сорокин
29 июня, газета “Четверо”

Не знаю как вам, но мне семья из двух взрослых человек и произвольного количества детей кажется наиболее привлекательной. Ни шведская тройка, ни четверка племени мумба-юмба не кажутся мне ни достижениями цивилизации, ни следствием ее деградации. Скорее это вопрос нравственный. Если вы не хотите, чтобы ваши дети точно знали что вы их папа (или мама), то конечно объединяетесь в конгломераты разнополых существ для занятия развратом. Но ведь в конечном счете дело не в разврате, а в элементарном отсутствии эстетического чутья. Когда находят выход своей любви в сексе Ромео и Джульета, это прекрасно. Но когда совокупляются хозяйка бара и налоговый инспектор, это элементарная пошлятина, и никакой экзотикой не спрятать животного блеска в глазах женщины и глуповато-самодовольной улыбки на потном лице мужчины. Совокупляйтесь, граждане!
Ф. Сорокин
5 июля, газета “Солнце”

Нищий студент характерный персонаж всех времен и народов. Когда же студент не голоден, не обтрепан, не замерз и не хочет спать, это уже не студент, а маменькин сынок, скучающий в вузе без всякой перспективы получит знания, но с перспективой получит диплом. Студент настоящий — это соль земли, наиболее передовая часть нашей молодежи. Маменькин сынок — это трутень, мешающийся под ногами у настоящего студента и мешающей ему развратом, пьянством и употреблением наркотиков. Впрочем это достаточно общая схема, потому что в некоторых вузах учатся молодые люди из семей со средним достатком или у черты бедности, а иногородние озабочены только вопросом собственного выживания. Но это не отменяет деления студентов на настоящих студентов и трутней, им мешающих. При этом линия раздела проходит совершенно независимо от социальных, экономических и прочих характеристик молодых людей. Это скорее вопрос нравственности.
Ф. Сорокин.
1 августа, газета “Крематорий”

Сегодня в 12.20 по московскому времени был сбит не опознанной иномаркой журналист Ф. Сорокин. Через час после происшествия он должен скончаться в реанимации больницы № 15.
С уважением одной ногой в могиле ваш Ф. Сорокин.

              КОРОЛЬ ПО ПРАВУ

Сон был странен и страшен. Я был на какой-то планете с со­вершенно черным небом, в долине, окруженной горами. Это было похоже на компьютерную игру, только трехмерную и суперреали­стичную. Когда я проснулся, то так и подумал:
“Что мне эти компьютерные игры, когда такое снится!” Раз­будил меня протяжный истерический вопль соседки: “Убирайся из моей квартиры!” И грубый нахальный ответ соседа: “Не убе­русь!” “С добрым утром!” — подумал я. Потом еще некоторое время лежа в постели я вспоминал все самое светлое, что мог вспомнить: лето на даче, зиму в Мончегорске, ее морозное лицо. Но тут сосед принялся что-то назойливо сверлить. У меня созда­валось впечатление, что сверлят мне голову. “Да!” — подумал я, — “Эта скотина хорошо приспособилась к тому, что я слышу его мысли”. И уже никакие болезненно-хрупкие ее мысли не могли меня ни умилить, ни успокоить, ни утешить. Я встал, оделся, поел что-то, что подвернулось под руку и пошел гулять. День был фев­ральский, но оттепель превращала его почти в весенний.
Мне вспомнился Александр Блок:
Скрипнула дверь. Задрожала рука.
Вышла я в улицы сонные.
Но скоро мои собственные мысли стали забиваться мыслями прохожих: грязными, безумно-жестокими, восторженно-изувер­скими и так далее (эпитеты подбирать в том же духе). Боже мой! Когда это началось? Наверное в тот день, когда я родился. А мо­жет быть в тот день, когда она впервые узнала о моем существо­вании. Нет, скорее всего в тот день, когда я пошел в школу и по­нял, что такое грязь. “Вот она, грязь!” — подумал я, увидев куря­щего и непрерывно сплевывающего пацана, может быть чуть старше меня. А потом я учился, учился уже в университете, и моя собственная сестра отдала меня милиции, а та отправила меня в желтый дом, а точнее скворечник. Произошло это так. Я готовился к экзамену, очень утомился и пошел прогуляться. Когда я вернул­ся, она уже была дома. Она курила на кухне. Никто кроме нее у нас в семье не курит. Курят в моих воспоминаниях вообще исклю­чительно отбросы общества. Я сказал, что хочу поесть. Она ска­зала, что первая заняла кухню. Я нагрубил. Она нагрубила. Она подошла ко мне вплотную, выпустила мне в лицо струю дыма и сказала, что Я НЕПРАВИЛЬНО СЕБЯ ВЕДУ. Тогда я взбесился и оттолкнул ее. Ей этого оказалось достаточно. Она сказала, что я сломал ей ребро, вызвала милицию. Добрые дяди милитоны про­катили меня до участка в луноходе, как уголовника. (Никогда им этого не забуду. Впрочем возможно это был обряд посвящения в диссиденты.) Но психушка превозошла мои лучшие ожидания. До сих пор при воспоминание о ней мой мозг дервенеет, и мне хочется превратиться в каменного болвана. Представляете! Здоровый че­ловек сидит в небольшом замкнутом пространстве, с решетками на окнах, с запорами на дверях, среди людей практически невме­няемых, его кормят чуть ли не жаренными членами в каше, плюс к этому колеса и уколы, плюс к этому привязывают к кровати, ес­ли ты пытаешься возмущаться. Ужас! Когда меня вызвал на при­ем лечащий врач, я ему так и сказал:
– Да вы, дорогуша, просто изуверы со своими коллегами. Меня, которого две тысячи лет назад назвали бы царем, как Христа, или учителем, как Будду, вы держите в клетке, словно дикого зверя. Вы отдаете себе отчет, что вы преступники, хуже Иуды, Понтия Пилата и Каифы вместе взятых?
Он мне конечно не поверил. И вот скоро весна. Я устал как собака. И от людской грязи, и от своего бессилия с этой грязью что-либо сделать На улице пахнет талым снегом. Воздух чуть сы­роват, но это даже приятно. Я иду и стараюсь не смотреть на по­хотливые лица встречных людей. Скоро весна. Скоро встреча. Скоро воскресенье.
 
             ПОГОВОРИМ О ЛЮБВИ

                1. АД

Он поступил на 28-ое отделение вечером 5 декабря 199… года. Был тихий час, свет горел приглушенно и вместе с этим мысли человека текли приглушенно:
“Что было бы, если бы я не ударил сестру? Да и вообще сестра ли она мне? Я могу доказать, как теорему, что она мне не сестра. Итак, исходные данные, я — Иван Иванович Иванов… Стоп. Или я — Иван Тимофеевич Несчастный? Впрочем, это не важно. Родился двадцать пять лет назад, рост 183 сантиметра, вес 140 килограммов. То есть я толстяк. Но что мне в этом? Я могу доказать, как доказывают теоремы, что меня специально травили гормонами. Первое: моя мать была худа. Второе: мой отец был худ. Третье: моя сестра… Эээ. Это не надо. Итак, вывод: я должен быть худ. Я — Иван Иванович Несчастный или… Стоп. Я — Иван Тимофеевич Иванов.”
Впрочем, уважаемый читатель, пора выбираться из бреда больного человека и обратиться к фактам. Имя: Иван. Возраст: двадцать пять лет. Рост: 183 сантиметра. Вес: 140 килограммов. Диагноз: шизофрения. Образование: закончил математико-механический факультет ЛГУ имени Жданова. Вы конечно помните эти постройки не далеко от берега Финского залива за Петергофом. Серый бетон. Нелепые мозаики и барельефы, больше всего напоминающие иллюстрации журнала “Крокодил”. Просторные светлые аудитории. Профессора и студенты. Много студентов. Особенно студенток. О! эти студентки ЛГУ. Они умны, они красивы, они женственны, и (черт подери!) я буду последним вруном, если не скажу, что они достойны любви.
Но Иван никого не любил. Он был болен. У него болело все. У него болела душа. Когда он учился, он думал только о том, как бы сдать сессию. Теперь он думает постоянно, но о чем, вы уже знаете.
Мир без любви.
Что это такое?
Это когда душа человека любит одинаково всех и в целом никого. Это когда нет избранной точки отсчета. Это когда ценишь человеческую жизнь вообще, но не ценишь в частности ни одного человека из окружающих тебя. Иван покрылся холодным потом и уснул после ужина почти моментально. Виноваты были лекарства.
Ему ничего не снилось. Утром резкий электрический свет и тьма за окном, уборка постели и так изо дня в день, изо дня в день. Что может случиться с тобой, если ты сошел с ума? Ничего. В лучшем случае умрешь, но это мы припасем на сладкое.
Ее звали Наталья Петровна. Она была не первой молодости, но все еще красива. У нее было доброе сердце. Когда Иван в первый раз послал ее на ***, она чуть не заплакала. Во второй раз он послал ее про себя, ничего не произнося, смотря в ее глаза и внутренне удивляясь, почему ему так тепло и хорошо. Он сделал это по привычки, как мы иногда, уколовшись или занозившись, говорим “черт!”, хотя мы не сатанисты, и не призываем лукавого ни в свидетели нашей маленькой трагедии, ни в защитники. Он послал ее на *** по привычке, вместо того, чтобы сказать: “Я люблю вас!”
Тогда они сели на маленький диван в конце холодного коридора, по которому гуляли психи, и стали говорить:
– Как ты себя чувствуешь, Иван? — повторила она свой вопрос. Он снова улыбнулся и ничего не ответил.
– Почему ты не ходишь на свидания с сестрой? — сделала вторую попытку она, и тут (о! чудо!) Иван сказал:
– Вас зовут Наташа!
– Наталья Петровна, — строго поправила она, — но для тебя я могу быть Наташей.
Он посмотрел в окно, где, медленно кружась, падал рождественский снег.
– Ты любишь мороженое? — неожиданно спросил он.
– Да, Иван, — просто ответила она.
– Зови меня Ваня. Так всегда звала меня моя мама. Ты знаешь, когда я понял, что люблю тебя…
– А ты любишь меня?
– Не перебивай. Когда я понял, что люблю тебя, я совершенно перестал мучиться. Да, теперь я совершенно здоров. Ты позволишь мне поцеловать тебя?
– Тише, тише, потом, — говорила она быстрым шепотом, все больше и больше отодвигаясь от него. Она уже думала, что это его привычный прием, что он опытный соблазнитель, Дон Жуан, Казанова и де Сад вместе взятые, и тем хуже и больше ей хотелось ощутить тепло его тела, его дыхание на своих губах и все, что женщина хочет от любимого ею мужчины.
………………………………
Он вспоминал. Однажды на перемене к нему подошла однокурсница и попросила закурить. Он не курил. Тогда она улыбнулась, хотя в глазах ее были слезы, и спросила, почему он ни с кем не дружит. Он ответил, что у него много друзей.
– Нет, я имею в виду, почему у тебя нет подруг?
Он смутился и агрессивно попросил разъяснить вопрос.
– Ты что, не понимаешь? — спросила она прозрачным, почти хрустальным голосом, и таким же взором посмотрела на него. Тогда он еще больше разозлился и нахамил ей. Он говорил:
– Я не понимаю, почему тебя так заботит моя личная жизнь. Я могу иметь подруг и могу их не иметь, и если их у меня нет, то я считаю, что мне так будет удобнее!
Ну и так далее.
………………………………
На следующее утро он проснулся совсем здоровым. Он даже удивился тому, что мысли у него текут плавно и спокойно, а отрава лекарств не мешает ощущать силу собственного тела. Он решил поговорить с врачом. Сразу после завтрака он попросил сменщицу Натальи Петровны позвать врача, и у них состоялся следующий разговор.
– Я совершенно здоров, — сказал Иван.
– То есть ты чувствуешь себя лучше? — спросил врач.
– Нет. Я совершенно здоров и прошу меня выписать.
– Это невозможно: нужно еще несколько недель, чтобы проверить стабильность твоего состояния.
– Хорошо, — согласился Иван, покрываясь холодным потом под пижамой, при мысли, что его выпишут, и он уже больше никогда не увидит свою Наташу (как он называл ее про себя). Он с трудом дождался ее смены. Она пришла, когда он спал, поэтому ему не удалось сразу вызвать ее гнев, мешая ей работать. Когда он проснулся, она уже сидела на диванчике (на их диванчике!) в конце коридора.
– Как вы жили эти дни без меня? — спросил он, и она сразу решила, что он совсем не здоров, раз начинает так глупо. Но она улыбнулась и ответила:
– Мы с мужем ходили в театр.
– У вас нет мужа!
– С чего вы взяли?
– Я просто знаю это.
– Это потому что у меня нет кольца на пальце?
– Нет, потому что даже если бы у вас и был муж, то с этого момента его нет.
Она уже раскаивалась, что затеяла разговор с психом. Она осмотрела его с ног до головы: всклоченные волосы, тройной подбородок, крупная, неуклюжая фигура, слоновья грация движений, но глаза… Она была уверена, что это глаза здорового человека. Он тоже в этот момент в ответ на ее взгляд, откровенно рассматривал ее: женщина за тридцать, лицо без морщин, не полна, но и не худощавая, как девочки школьницы, большой бюст (“Если она туда не подкладывает вату!” — не без ехидства подумал он), узкая талия, широкие бедра, что называется женщина в самом соку, и глаза. Глаза, которые, казалось, излучают доброту и любовь. Он думал, что после первого раза, когда он ее послал, она должна была его возненавидеть, но ее глаза по-прежнему были ласковы с ним. Значит, она простила его! Его, которого никто никогда не прощал!
– Сегодня ведь день свиданий? — спросил он, и она утвердительно кивнула в ответ. — Я согласен встретиться с сестрой. Теперь вы верите, что я здоров? Впрочем, нет, молчите! Это не важно. Лучше дайте мне в награду ваш телефон. Теперь вы, конечно, подумали, что если давать телефон любому психу, то скоро собственная квартира превратиться в сумасшедший дом. Но я ведь не каждый псих. Я вижу, я вам интересен. Неужели у вас нет желания проверить свои педагогические способности и вы не хотите помочь мне выздороветь?
– И для этого я должна дать вам свой телефон?
– Пусть не телефон, но что угодно, чтобы я имел возможность видеть вас.
– Меня переводят на дневной стационар.
– Хорошо, я все понял.
Через две недели его выписали из больницы, и он попросился на дневной стационар.
               2. ЧИСТИЛИЩЕ

За окном медленно падал снег. За окном была зима. Отшумели Новый Год и Рождество, завершилась головной болью попойка с сестрой и ее мужем, снова потянуло к книгам по высшей математики и Достоевскому. Деревья под ватной шубой и в валенках сугробов мерзли в синих утренних сумерках. Светало. Снегопад усиливался. Скоро должен был начаться завтрак.
– Молодой человек!
Иван оторвал взгляд от “Топологии” Бурбаки и посмотрел на незнакомого пожилого мужчину со слегка косящими глазами, в поношенных брюках и пиджаке, за которым виднелась грязноватая рубашка.
– Позвольте представиться: Федор Михайлович. Можно просто: дядя Федя, — сказал он.
– Иван, — просто ответил Иван.
Вот я хотел у вас спросить, — продолжил дядя Федя, присаживаясь на соседний стул за тем же столом, — что думает молодежь о политике?
– Не знаю, — адекватно среагировал молодой человек.
– То есть как? Вы же молодой человек?
– Ну и что?
– Так вы можете сказать, что вы думаете об октябрьских событиях и о Руцком?
– Что я думаю, я вам могу сказать. Я ничего не думаю.
– Так, интересно. И вам наплевать на Родину?
– С чего вы взяли? Просто я не понимаю, какую вы видите связь между Руцким и Родиной?
– Оба на “Р” начинаются, — пошутил дядя Федя. — Но если честно я вас не об этом хотел спросить. Скажите, Иван, в чем смысл вашей жизни?
– Вы некорректно сформулировали вопрос.
– То есть?
– Смысл могут иметь только заранее запланированные действия, а я, что будет со мной через месяц, не знаю и не планирую.
Федор Михайлович надулся и думал было обидеться, но передумал и спросил:
– А как вы собираетесь жить?
– С Божьей помощью, — холодно и сквозь зубы ответил Иван.
– Вот! — торжественно воскликнул его собеседник, подняв палец вверх и указывая им в потолок. — Значит, в Бога вы верите?
– Так же как и в то, что рано или поздно умру.
– А душа?
– О ней позаботиться Бог.
– Простите, а кто вы по образованию?
– Математик.
– А! Ну, тогда понятно!
Подали завтрак. На завтрак была манная каша и яйцо вкрутую. Иван поел и снова погрузился в гомоморфизмы и теоремы отделимости. Один раз из процедурного кабинета пробежала Наташа и в первый раз за время его пребывания на дневном стационаре обратила на него внимания
– Что читаешь? — спросила она, он показал и в свою очередь спросил:
– Как тебе понравились цветы?
– Разориться не боишься?
– Нет. Я недавно получил пенсию.
Потом она снова убежала, а он почувствовал, что лед тронулся.
Дневной стационар был суммой комнат и коридора, куда выходили двери комнат. Имелись мужской и женский туалеты, телевизор, кухня и стол для настольного тенниса. Ивану было смешно. Он не понимал, что он тут делает. Дома он изучал DOS и намеривался устроиться работать программистом. По сравнению с высшей математикой, техника владения персональным компьютером казалась детским лепетом. На завтра дядя Федя демонстративно пришел с Евангелием от Иоанна в протестантском издании, то есть с разными смешными фразами в конце книги. Иван демонстративно этого не заметил. Он перешел с роз на гвоздики, так как денег оставалось в обрез. Когда он шел сквозь заснеженный парк в сгущающихся сумерках, ему казалось, что его тело и душа укутаны в серо-голубую вату, которая сгущается на деревьях и под ногами. Скоро стемнело, и холодные, колкие звезды сделали мир уютным и домашним. Ему захотелось упасть в сугроб и помечтать о несбыточном. Вместо этого он вспомнил октябрь, рваные тучи на небе, мелкий холодный дождь, запах прелой листвы и ощущение близкого конца, которое усиливалось от знания о собственном одиночестве. Теперь он был не один. Его ждали. Он ускорил шаги, и скоро звонил в незнакомую дверь. Открыла сама Наташа в простом легком платье, накрашенная и веселая:
– Ну, проходи, полоумный Дон Жуан!
– Это из Булгакова?
– Нет, это из Мольера.
– Все равно, — сказал он, снимая ботинки и доставая из-за пазухи бутылку шампанского, купленную на деньги сестры.
– Ты хочешь есть? — крикнула она из кухни, куда убежала, почувствовав носом, что что-то горит.
– Да, — ответил он, проходя в середину прихожей и оглядывая ее однокомнатную квартирку.
– Тогда проходи сюда!
– Он вошел в кухню и случайно оказался вплотную рядом с ней. Руки сам и догадались, что нужно сделать: она повернулась в его объятиях и впилась в его рот своими губами. Он чуть не задохнулся.
– Неплохо для первого раза, — сказала она, освобождаясь из его рук и накладывая в тарелки жареную рыбу.
– Ты не против, если я закурю? — спросил он.
– А ты куришь?
– С сегодняшнего дня — да.
– А ты не боишься упасть в моем мнении?
– Я всегда думал, что женщинам нравятся мужчины, которые курят.
– Много ты знаешь. Женщинам нравятся мужчины, с которыми приятно целоваться.
– Да, я должен тебя предупредить…
– Что такое? Ты забыл купить презервативы?
– Нет. Я девственник.
– Ну, это легко поправимо.
– Сейчас?
– Что сейчас?
– Сейчас поправимо?
Она закурила, затянулась и ответила:
– Когда ты захочешь.
– Ты знаешь, я немного побаиваюсь, и поэтому, чем раньше мы начнем, тем лучше.
Она встала, взяла его за руку и повела в единственную комнату.
– Вот здесь мы с дочкой живем, — сказала она медленно расстегивая пуговицы на платье.
– У тебя есть дочь?
– Что-то не так?
– Это она? — ответил вопросом на вопрос Иван, показывая пальцем на фотографию на стене. На ней была десятилетняя девочка, с хвостиком на голове, большеротая и большеглазая, как галчонок.
– Да, — ответил Наташа, расстегивая пуговицы его рубашки. У него дрогнуло лицо, и он попросил:
– Можно я сам?
– Да, — сказала она, натянула халат и предупредила:
Пойду, сотру боевую раскраску. Раздевайся и залезай под одеяло.
Он чувствовал, что близок к обмороку. Когда эта, любимая им, женщина прижалась своим телом к его коже, ему показалось, что он падает в лифте в бесконечную шахту. Он хотел закурить, но подумал, что она спит, и решил не дергаться. Она во сне протянула руку и обняла его за шею. Было видно, что ей хорошо. А ему?… Он чувствовал смешанное ощущение уюта и домашности, и чего-то, что можно было назвать грехопадением, если бы он был Адам, а его возлюбленная — Ева. Но он чувствовал вместо этого, что он жулик на подмостках этого мира-театра, что он играет роль, которую не только не знает, но нарочно уродует своим безобразным поведением. Через полчаса он заснул.
Утром она напоила его кофе и отправила на дневной стационар на выписку. К этому времени он уже знал, что ее дочь зовут Олей, что она провела ночь у бабушки, и что им придется как-то выкручиваться, если он действительно ее любит.
– На что вы жаловались? — спросил его врач.
– На отсутствие любви, — ответил Иван.
– В каком смысле?
– Я думаю, что я был слишком погружен в себя, весь занят своими мыслями и был наказан за это своим организмом.
– То есть?
– Ну, есть же какие-то механизмы регуляции, половые гормоны, инстинкты продолжения рода…
– Теперь, я надеюсь, все в порядке?
– Да, теперь все в порядке.
– Хорошо. До свидания.
– Прощайте.
Он шел по заснеженному городу, вдыхал чистый морозный воздух, и думал до чего все просто. Вот он уже совсем другой человек, чем был два месяца назад. И все-таки ему чего-то не хватало. Этого желтого пятна на небе, на месте, где должно было быть солнце? Этой сладости во рту от леденца из упаковки, которую дала ему на прощанье Наташа? Его предстоящей встречи с работодателем, которая тревожила его и в то же время как-то бодрила? Ему все время казалось, что мир обманул его, чего-то не дал, что было у всех людей и ни разу еще не было у него. Одновременно ему казалось, что он сам обманул мир: не провел всю жизнь среди чужих людей под гнетом лекарств, не остался в тех сумерках сознания, в которых пребывал с самого младенчества, даже когда формально был здоров. Должно было еще что-то произойти, какое-то шестое чувство ему подсказывало, что его кто-то ждет за углом.
Он завернул за угол и столкнулся лицом к лицу с девочкой с фотографии, что висела на стене в комнате, где он провел ночь…
                3. ИСХОД

В Евангелие от Иоанна сказано, что слово — это Бог. Граждане писатели, хорошо ли вы понимаете, что это значит? И если вы понимаете, то зачем вы пишите порнуху, детективы, слезливые бестселлеры из жизни домохозяек? Впрочем, Бог вам судья, а тех, кого отравили ваши книги, пусть судит История.
То есть, если маразматиком родился, то маразматиком и умрешь.
Когда Иван столкнулся с Олей, она от неожиданности выронила книгу, но не подобрала ее, а пошла дальше. Иван наклонился и увидел, что это то самое издание, с которым ходил дядя Федя. Хруст ее ног по свежему снегу заставил его поспешить. Он подобрал книгу и побежал за девочкой. У нее была хрупкая, маленькая фигура, совсем детская, но в то же время в ней ощущалось что-то женское.
– Вы обронили книгу! — крикнул Иван.
– Возьми ее себе, — ответила девочка не оборачиваясь и пошла дальше.
Работодатель оказался веселым толстяком, а, как известно, толстяк толстяка видит издалека, то есть с работой все очень быстро было улажено. Очень пригодился матмеховский диплом Ивана по причине двух четверок не дотягивающий до красного. Так началась новая жизнь, о которой Иван только мечтал в сумерках своей болезни. Он договорился начать работать с понедельника и пошел гулять в парк. Морозное небо было похоже на белое непрозрачное стекло. Снег не шел, и поэтому в гулком воздухе далеко разносились звуки. В парке стояла странная тишина из отголосков города: где-то гремел трамвай, лаяла собака, плакал ребенок, ругались алкаши. А здесь белый снег, отливающий голубизной, если пристально вглядываться вдаль между деревьев и по аллее; ни людей, ни зверей, только один раз дорогу перебежала белка; и собственные мысли, что мир — это ширма, которая скрывает от тебя то, что тебе не нужно знать, но о чем знать хочется, и более того, знать необходимо.
Вечером Наташа устроила семейный совет, то есть не прогнала к бабушке Олю и пригласила Ивана. Когда Иван вошел в комнату и увидел хрупкого галчонка, которого утром задел на улице, он достал из кармана книгу и протянул ей:
– Вы обронили это!
– А! Это ты! — ответил галчонок, но, не вступая в дискуссию, взяла книгу и положила на журнальный столик.
– Ну вот, все в сборе! — с натужной улыбкой сказала Наташа.
– Учтите, я на кухне спать не буду, — сразу в лоб о самом важном заговорила девочка.
– А кто говорит, что на кухне? — сманеврировала мама.
– А может тебе вообще переехать к нему?
– Извини, Наташа, но меня интересует не это…
– Подожди, Иван. А где же ты собираешься спать?
– С вами. Устроим замечательную групповуху!
– Интересное предложение.
– Вы что, серьезно?
– Лично я шучу.
– А я нет.
– И ты хочешь спать со своим папой?
– С чьим папой?
– Твоим.
Тут Иван подавился чаем, которой прихлебывал из голубой чашки с золотой каймой, и чуть не выронил эту чашку на пол:
– Постой, постой, я что-то не понимаю…
– А что тут не понимать?
– Но я же не был с тобой знаком десять лет назад, и потом я до вчерашнего дня…
– А подумать нельзя?
Тут лицо Ивана осветило озарение, и он вспомнил, что десять лет назад умерла его мать и перед смертью…
– …Да, и перед смертью она сказала, что если у нее не будет внуков, то пусть хоть я отнесу свою сперму в специальное хранилище.
– А когда умерла твоя мать?
– В год смерти Брежнева.
– Ну вот, теперь мне все ясно.
– Мама! — объясни. Ты же говорила, что мой отец офицер, и что он погиб в Афганистане.
– Все просто, дети мои. Просто сейчас нет мужчин. Есть либо медузы, либо фашисты.
– А папа?
– А твой папа псих. Так вот, ни от тех, ни от других я рожать не хотела. И решила, что рожу от того, кого не знаю.
– Но как ты догадалась, что Оля моя дочь?
– А тебе обязательно анализ сделать?
– Не обязательно, но все-таки.
– А ты посмотрись в зеркало. У вас глаза голубые по краям, а к зрачку серые. И выражение глаз одинаковое.
Отец и дочь посмотрели друг другу в глаза, потом кинулись оба к зеркалу, и тут повели себя по разному: он сел на журнальный столик, при этом чуть его не раздавив, и вытер ладонью вспотевший лоб, а она закричала и стала танцевать туземный танец или просто скакать по всей комнате.
………………………………
Он вспоминал. Когда умирала его мать, было пыльное лето. Свет Солнца, казалось, извинялся, что не может создать нужную духоту и совсем истребить легкий пахучий ветерок. Ветерок, казалось, воплощал в себе все летние приметы, что вообще люди чувствовали летом в этом городе: влага, зелень, пыль и какой-то полярный восторг перед отступлением вечной зимы. Мать умирала от рака желудка, совсем иссохлась и просила его только об одном (наверное, уже в бреду), чтобы он стал человеком, завел семью, растил детей и забыл о своей проклятой математике. Но он ее не слушал, и думал о том, что скоро поступать на матмех, а он до сих пор не понял, что такое предел…
………………………………
Ближе к ночи они договорились купить ширму и вторую кровать для Оли. Официально оформлять брак решили через год, а этот год просто попробовать жить вместе. С этим Иван ушел к себе домой, через спящий ночной город, чтобы собрать вещи и утром переехать в свою новую семью, о которой он не знал все долгие десять лет, и которая теперь для него была важнее математики.
Через год они поженились.

            СУМАСШЕДШИЙ ДОМ

Он поругался с главной сестрой. Ему надоело ходить в казен­ных штанах, которые не налезали на него, и потому он ходил с го­лой задницей. Среди подобного рода неинтеллигентных чужих лю­дей, какими были психи больницы № 15, это было очень мучитель­но. Сестра обещала запаковать его в смирительную рубашку. Он сказал, что она дура, и его действительно запаковали. Он лежал поздней ночью и думал, что сумасшедший дом не лучшее место для здорового человека. Для больного, впрочем, тоже. Но он был здоров. Его иногда охватывала мучительная тоска, и он думал, что умрет среди этих облезлых стен, диких рож и больничных халатов, видя окружающий прекрасный мир только сквозь прутья решет­ки. В полночь он заснул. Ему снилось, что он внезапно проснулся оттого, что его развязывают, сотни рук лапают его лицо, волосы, тело и просят исцеления. Это были его соседи, но он никого не уз­навал. Потом ему снилось, что прошел день в этом кошмаре, еще день, еще день… Наутро врачи обнаружили его мертвым в крова­ти. Он умер от инфаркта или передозировки лекарств. На его мертвом лице застыла гримаса боли и ужаса. А ему снилось, что он снова поругался с главной сестрой. И все повторилось снова. И только мир удерживался в рамках своих законов.

   ПО СООБРАЖЕНИЯМ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ

Младенец кричал лежа на простыне. Он требовал мать. Но его мать полчаса назад расстреляли. Младенец этого не знал. Он вообще не знал или не желал знать, что он опасный мутант и что с ним нужно держать ухо востро. Он также не знал, что когда он вырастет, он станет универсальным гением в науке и искусстве. Он этого пока ничего не знал. Двое людей в штатской форме, ко­торые вели над ним разговор, тоже знали немного, а точнее ска­зать почти ничего не знали.
– Надо взять анализ крови, — сказал первый.
– Надо взять все анализы, — ответил второй.
– Анатомически это обычный младенец, — продолжил первый.
– Да, — ответил второй. В кармане у него лежала бумага, ко­торая начиналась словами: “По соображениям госбезопасности”…

             ПОД ЗВОН КОЛОКОЛОВ

Невеста в белом кружевном платье, жених в строгом черном костюме, радостные родственники и знакомые новобрачных, де­сяток снайперов на соседних крышах, агент ФСБ в штатском, ни­чего не подозревающие дети в праздничных одеждах, все они за­стыли, ожидая последних слов чиновницы Загса:
–… Объявляю вас мужем и женой. Свидетели, распишитесь.
И вот уже спешит пара рядовых агентов поставить свои под­писи, заплаканная мать жениха и недоумевающий отец невесты о чем-то шепчутся, и вот все спешат за праздничный стол, и толь­ко жених с каменным лицом и невеста с гримасой боли, с омерзе­нием держатся за руки и думают: “Быстрее! Быстрее!”
Он любил другую, а она любила другого…
   

             ГНОСТИК

Рука Славы потянулась к телефонной трубке. Но он остано­вился. Ему вспоминалось: Алексей и Лена такие счастливые на залитом солнцем пригородном шоссе. Стон. Рука опять потяну­лась к телефонной трубке. Другой Алексей поздно вечером на железнодорожной платформе рассказывает:
– А были такие еще гностики, манихеи, павликане, которые считали, что все телесное от дьявола и уничтожали собственное тело.
Первый Алексей в ответ смеется:
– Слышишь, Слава? Твоя философия ведет к саморазруше­нию. Ха-ха-ха!
Проклятая рука снова потянулась к телефонной трубке. Проклятые Алексеи! Весь мир состоит из Алексеев! Все самое лучшее им. И все второсортное им. И третьесортное тоже им. А всем остальным совершенные отбросы. Слава набрал номер главного разведывательного управления и сказал:
– Я согласен.

      ВЗБЕСИВШИЙСЯ МАГНИТОФОН

День начался с яйца всмятку и горячего чая. Надя встала как всегда поздно и сразу включила магнитофон. Заиграла тяже­лая приятная музыка. В этот день Надежда готова была забыть все: и измены очередного любовника, и несварение желудка, и свою обычную похоть к брату, которая нападала на нее каждый раз, когда она приходила домой. Магнитофон перешел с попсы на рэп. За окном падали, медленно кружась, белые прозрачные снежинки. “Вот бы мне такое белье!” — подумала Надя. Магни­тофон перешел с рэпа на мат. “Что-то не в порядке”, — подумала она. “Или это я не в порядке”, — возразил ей внутренний голос. В это время магнитофон заговорил голосом президента Россий­ской федерации. Говорил он совершенно невозможные вещи. На­пример:
– Лично я считаю, что Надежде Михайловне лучше самой застрелиться.
Или такое:
– В очередной раз прошу моего заместителя заметить, что Надежда совершенно не удовлетворена.
Тут Надя не выдержала, побежала в свою комнату и выклю­чила магнитофон. Но чей-то совершенно издевательский голос по-прежнему говорил:
– Итак, вы в России! Привет от русских, мистер Кинг! Ха-ха-ха!

            ДОБРОТА ПО-РУССКИ

Он шел уже полчаса по заснеженному лесу. Он боялся вол­ков. Он боялся, что не дойдет и замерзнет. Лес был страшен. Бы­ло холодно. Ели хлестали по лицу ветвями и снегом. Шаткие бе­резы грозили свалиться на голову. Он шел уже полчаса. Но вот вдали мелькнул огонек. “Что это?” — подумал он, — “Жилье?” И, взбодрившись, прибавил шагу. Скоро уже показалась избуш­ка лесника.
– Эй, хозяин, — крикнул гость, входя в избушку. Из-за печи показались моложавая женщина.
– Хозяйка, — поправила она, — хозяин мой в прошлом меся­це помер.
– Сочувствую. Нельзя ли у вас переночевать? Я сбился с до­роги. Я иду в Дубки.
– Ах, так ты сбился! Ну что же, оставайся. Вот и щи горя­чие. А звать-то тебя как?
– Алексей, — ответил путник.
– А меня Вера, — продолжала тем же равнодушно-озабоче­ным голосом, каким обычно завлекают мужчин одинокие женщи­ны в летах, хозяйка, — но все зовут меня Верка.
– Ну что ж, Верка, — сказал Алексей, съев тарелку щей, — не знаю, как тебя и благодарить. Денег у меня мало, а фантазии еще меньше. Хочешь, я напишу тебе стихотворение?
– Как это?
– А вот так:
Я шел сквозь темный зимний лес
Из Грузино в Дубки,
Меня плутать заставил бес,
Я плакал от тоски,

Но Верка, добрая душа,
Впустила отдохнуть
Того, кто верил чуть дыша,
Что не закончил путь.
– Здорово, — сказал Верка, — Ну, пора спать. Я тебя на рас­кладушке рядом с печкой положу.
– Спасибо, я не привередлив, — уже засыпая, отвечал Алек­сей.
– Ты спишь? — в темноте послышался голос Верки.
– Что? — сквозь сон переспросил Алексей.
– Ничего.
Через полчаса Алексей проснулся оттого, что кто-то гладит его тело. Он хотел подняться, но снова провалился в сон. Ему снилось, что любимая им женщина в Дубках всю ночь сходила по нему с ума. Под утро к ней постучал черный человек и показал фотографии его и Верки. Это был страшный сон. Алексей про­снулся весь в холодном поту. Он оделся, еще раз поблагодарил хозяйку и пошел в указанном направлении. Он шел к своей моло­дой жене.

             БАБНИК

Алексей присутствовал на заседании Петербургского союза писателей. Разбирали стихи некоего поэта Васина. Говорили много плохого и много хорошего. Одна боевая старушка, почти выжившая из ума и поэтому удивляющаяся, как перед ней, вели­кой поэтессой, не падают ниц, заявила:
– Да, Васин не лирик. Но его стихи правдивы. Он не может изобразить любовь. Но воспевать любовь к прекрасной Даме, в то время как у тебя на каждом углу по зазнобе, все равно, что лгать. Пушкин тоже был влюбчив, но он так прямо об этом и писал.
Алексей понял, что это выступление не про Васина, а про не­го. Ему стало обидно. Он вспомнил первого живого поэта, которо­го он видел, Шестипалого. Тот миловался со всеми хорошенькими женщинами, которые ему попадались под руку, имея жену и дво­их детей. Перед Алексеем вдруг возникли призраки: его Лена с влюбленными глазами и обнимающий ее Шестипалый. Трудно передать, что больше всего поразило Алексея в этом призрачном видении. Пожалуй, слезящиеся как у собаки глаза Шестипалого, кажется смотрящие из темницы грешной души и требующие раз­рушить эту темницу. Это было омерзительно. “Он готов принести на алтарь своего безумия хрупкую душу и непорочное тело моей Лены!” — с ужасом предполагал Алексей. “Зачем ему это!” — во­пил внутри него внутренний голос. “Кого угодно, только не ее!” Он очнулся. Собрание шло своим ходом. Какая-то тетка с накра­шенными губами как бы случайно посмотрела на него. Она была не против. Алексея просто тошнило от поэтов, стихов, теток, му­жичков с веселыми физиономиями. “Надо что-то делать!” — ду­мал Алексей, но слишком хорошо знал, что ничего не сделает, ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Никогда.

      ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ ВОЛАНДА

Он сидел в парке на скамейке и кормил голубей. Проходив­ший мимо поэт Шестипалый узнал его сразу.
– Доброе утро, мессир, — сказал он.
Воланд скосил свой черный глаз в сторону поэта и промычал нечто нечленораздельное.
– Позвольте присесть, — не унимался Шестипалый.
– Прошу, пана, — сказал сатана и похлопал рукой рядом с собой.
– Благодарю, — чуть задыхаясь, ответил поэт, сел на ска­мейку и быстро зашептал, — у меня только одна просьба, я готов заплатить за нее чем угодно, хоть душой, хоть жизнью. Верните мне любимую женщину!
– Мы больше не работаем, — устало провозгласил Воланд.
– То есть, как не работаете?
– А вот так.
– Извините, я ошибся, — убито прошептал Шестипалый, встал со скамейки и пошел дальше по аллее. Сатана с любопыт­ством посмотрел ему в след и, наконец, изрек:
– Ну что же, люди как люди: немного истеричны, мечтают о любви, эгоистичны, пожалуй. Половой вопрос их испортил.
Затем он медленно растаял в воздухе.

               ДАВНЫМ-ДАВНО

Давным-давно я был болен. Нервы ломились, в животе коло­ло, на голове сидела шапка бреда. Проклятый галлоперидол ка­лечил душу. Хотелось выть на луну. И вдруг по телевизору песня:
…У нас дома детей мал-мала,
Да и просто хотелось пожить.
И тут мне все стало ясно: жить! Хочу жить! Господи, помоги мне выжить! А ведь у того еще и семейные проблемы. Насколько же легче мне, одинокому, никого не любящему, страдающему от собственного одиночества. Мать еще возилась на кухне с кало­рийным обедом, после которого я каждый раз долго мыл руки от жира. Она, скорее всего, думала, что мне по-прежнему плохо. Но мне уже было хорошо. Я все понял. Жить! Дай мне, Господи, но­вую жизнь! Это было давным-давно.

          ПОСВЯЩАЕТСЯ БЛОКУ

Он шел по заснеженной мостовой, по узким набережным Мойки, над заледенелой водой, где еще полгода назад отража­лись фонари, а теперь лежали помои на грязном льду; вечерний воздух делал окружающий город похожим на декорации второ­сортного театра, и даже не на декорации, а на комнату в комму­налке, где все стеснено и скученно; он, привыкший к просторам новостроек, шел по старому Петербургу и повторял:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет.
“И вправду”, — думал он, — “Исхода нет: девушка, которую я люблю, не со мной; женщины, которых я ненавижу, постоянно крутятся под ногами; друзья предают, учителя отрекаются, роди­тели оказались чужими людьми, и даже природа омерзительно-грязна своим похотливым желанием жить”. Он дошел до нужно­го дома, зашел под арку, купил билет, разделся и услышал:
– Есть две версии гибели Пушкина: одна женская, идущая от Ахматовой, все объясняющая бытом поэта, и другая, более серьезная, говорящая о политической подоплеке...
– Черный человек! — вырвалось у него. Лектор сначала опе­шил, потом улыбнулся и сказал:
– Да! Черный человек.
Он уже не слушал дальше, и в его мозгу крутилось:
Умрешь — начнешь опять сначала,
И повторится все как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

                СТРАШИЛКА

Наши предки были очень беспечны. Именно поэтому мы, по­томки, платим жестокую цену. Однажды вечером Денис выпил много кофе. Сон не шел к нему. Он смотрел телевизор, читал вся­кую ерунду, звонил знакомым и потом уснул. Ему снилось, что он попал в лабиринт. Но это был не простой лабиринт. Это были киш­ки какого-то вычислительного устройства. Денис был электроном, квантом заряженной энергии, которая словно жидкость перелива­лась из провода в провод, из транзистора в резистор, из резистора в микропроцессор. И при этом он мыслил. Мысль заставляла на­ходить информацию в блоках памяти и усваивать ее. Затем Денис попал на дисковод и оказался на дискете. Это было похоже на чер­ную комнату без окон, без дверей. Так бы он и остался в этой ком­нате, если бы та не стала трескаться по шву. И тогда Денис понял, что он информация на дискете, которая лежит в кармане у Кати. “Кто такая Катя?” — спросите вы. Денис хорошо помнил, что встретил ее в компьютерном центре, куда зашел от нечего делать. Из ее речи он понял, что она заядлая программистка. И еще он за­помнил ее черные прямые волосы и синие глаза. “Все дело в гла­зах”, — думал Денис, постепенно просыпаясь и обретая свободу, — “Видимо ее глаза, это дисковод ее души”. Тут Денис оконча­тельно проснулся и понял, что ему приснился кошмар.

                ССОРА

Будьте иногда правы. Когда вы правы, вы совершаете ошибки. И если бы никто их не совершал, мир был бы невыноси­мо скучен. Леша скучать не любил. Он вообще мало кого и чего любил. Когда на душе его было грустно, его спасало одно: мысль об Ире. Кто такая Ира? — спросите вы. А кто такой Ле­ша? — отвечу я вопросом на вопрос. Оба герои моей новеллы. Он некрасивый, но добрый, она злая, но женственная, к тому же красивая до коликов в животе. Однажды Леша сказал Ире: да­вай поженимся. Она засмеялась. Он обиделся. Он не понимал, как два любящих друг друга существа могут быть не женаты. А она не понимала, как могут построить семью два субъекта без средств к существованию. Она хотела иметь детей. Он хотел иметь ее. Бог хотел, чтобы как-нибудь с его помощью обошлось. Вселенная накренилась на оси вращения. “Остается помирить­ся”, подумал Леша и поцеловал в знак примирения Иру, и оба повалились на кровать.

                СТЕРВА

Она любила ненавидеть мужчин.
Однажды Андрей ехал в метро и размышлял о предстоящем экзамене. Рядом с ним, как он видел в отражении стекла, ехала красивая девушка. Неожиданно девушка подмигнула ему. Анд­рей не заставил себя ждать.
– Вы далеко едете?
– Не знаю.
– Кстати, меня зовут Андрей.
– Ну и что?
Прошло еще полминуты, девушка повернулась к Андрею, по­ложила ему руки на плечи и спросила:
– Ты меня хочешь?
– Не очень.
– Ну, хоть чуть-чуть.
– Может быть.
– Я тебе дам, если ты сейчас снимешь брюки.
– Что? — не понял Андрей.
– Сними брюки, скотина!
Андрей послал бы ее к черту, но он почувствовал, что он не может сопротивляться ее воле. “Гипноз!” — мелькнуло в голове у парня, но тот час же он понял, что снимает брюки. На него уста­вилась какая-то старушка. Один мужик подозрительно посмот­рел на него, но ничего не сказал. А девушке демонически расхо­хоталась и вышла на остановке. Андрей стоял со спущенными брюками, хотел и ненавидел эту девушку.
Она была стерва.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЙОНА ТИХОГО ИЛИ МИЛИАРД ЛЕТ СПУСТЯ
   Моё сто двадцать третье путешествие было задумано, как исследование границы нашей Вселенной, которая, как известно, представляет собой гиперпространственный субконтиниум. Проще говоря это как оболочка мыльного пузыря, если под пузырём понимать наш мир. Эту оболочку я должен был проткнуть. В момент старта ракеты у меня зачесалось левое колено  и я наклонился, чтобы устранить дефект своего организма. Когда я вновь открыл глаза, то не увидел панели управления ракетой. Я также не увидел рубки вокруг себя и своих личных вещей, взятых мной на память о своей вселенной. То, что я увидел было ирреально. Это было поле с чистой зелёной травой, покоторому шли мальчик и девочка. На мальчике была майка и короткие штанишки. На девочке было пёстрое платьице. И тогда я понял, что вернулся на Землю...

                ШКОЛА СТРАСТИ

С первой девочкой я познакомился в юности. Мы ходили в один археологический кружок. Я долго боялся к ней подойти. Потом я ей позвонил. Я ей звонил каждую неделю. Она думала, что я влюблен в нее без памяти и играла мной. Мне это надоело и я перестал ей звонить. А она поняла, что уже не может обойтись без моих звонков. Это была первая девочка.
Со второй девочкой я познакомился в институте. Мы вместе делали лабораторную работу. Потом я пригласил ее в театр. Она согласилась. Мне казалось, что мы достаточно близки, и я попросил ее лишить меня девственности. Она сказала, что у нее есть парень, с которым она встречается и она не хочет ему лгать. Я ее не понял и перестал с ней общаться. А она поняла, что не может жить без меня. Это была вторая девочка.
Третья девочка была совсем еще девочкой. Я любил ее. Но она узнала, что до нее у меня были другие увлечения и перестала встречаться со мной. И тогда я вскрыл себе вены.

              ЗОЛОТАЯ МАСКА

Официант принес две чашки кофе и свежую газету. Она поблагодарила и с царственной грацией сделала глоток из чашки. Он, толстый, некрасивый, неуклюже развалился в кресле и раскрыл газету.
– Ты что-нибудь будешь есть? — спросила она.
– Здесь есть — только деньги тратить: порции мизерные, а дерут втридорога! — ответил толстяк. Она покраснела и с чуть заметной улыбкой отчетливо произнесла:
– Долго ты будешь упорствовать в своем жлобстве?
Он отложил газету, посмотрел на нее поверх очков, вывалился из кресла и ничего не говоря пошел к выходу. Она с каменной иронией посмотрела вслед ему и в этот момент лицо ее дрогнуло, будто ей захотелось заплакать, как маленькой девочке у которой отобрали любимую куклу, но она сдержалась и презрительно пожала плечами вслед уходящей фигуре. Потом заказала джин и апельсиновый сок, дотронулась до газеты, оставленной мужем, но передумала и позвонила по мобильному телефону, расплатилась, взяла такси, съездила в свой офис, побывала на съемочной площадке и в типографии, заехала к знакомому режиссеру средних лет и с очень мужественным лицом, провела у него в квартире около часа, пообедала в японском ресторанчике,
Заехала в магазин, где купила новое эротическое белье и вечернее платье и поехала домой. Дома был сплошной кавардак. Точнее, кавардак в комнате мужа: везде валялись книги, на письменном столе лежала большая куча пепла и пахло паленым. Сам муж в семейных трусах и в свитере искал свои старые рабочие брюки. Тут ее лицо окончательно не выдержало, дрогнуло, и она рыдая упала на колени обняв мужские волосатые ноги.
– Лешенька, миленький, остановись, я пошутила, я больше не буду!
– Поздно, Лена. Я устал от этой жизни, она душит меня как жаба, я начинаю терять себя и пишу всякую ерунду. Я ухожу.
– Я уйду вместе с тобой.
– Посмотрим!
Он наконец нашел брюки, одел их, взял чемодан, оттолкнул жену и ушел. Она лежала полчаса на полу в его комнате и наконец произнесла:
– Ну ладно, скотина, сам скоро в ногах валяться будешь. Ничего. Я найду на тебя управу.
И она позвонила по мобильному телефону и заказала столик в ночном клубе.

            ЗОЛОТАЯ МАСКА-2

“И не было ничего удивительного в том, что слушая восхваления своего притворного безумия и тех мучений, на которые он себя обрек, Кураноскэ сидел с самым мрачным видом.”
Рюноскэ Акутагава. Оиси Кураноскэ в один из своих дней.

Она сидела напротив него и мелкими глотками отхлебывала горячий кофе. Любила ли она его, она не знала сама. «“С одной стороны,” — говорила она себе, — “мне нужно обмануть бдительность контрразведки. А с другой — он такой умный, такой красивый, такой талантливый.” И она подумывала не стать ли его женой, не родить ли ему сына. “Да!” — признавалась она себе, — “Наше замужество продлится недолго, ведь он бабник. Но и ОН ничуть не лучше!” Так в сладкой неге она передернула плечами и спросила:
– Ну что будем делать дальше?
– Покатаемся на яхте, — с кошачьими нотками в голосе и кошачьим блеском в глазах сказал он, — Только пожалуйста не бери купальника.
– Что? — удивилась она.
– Видишь ли, — стараясь сдержать внутреннюю дрожь продолжил он, — я хочу захватить фотоаппарат.
– Хорошо, — подумав согласилась она.
Потом, спустя много лет, ОН сравнивал две серии фотографий, одну недавнюю, с НИМ, и другую на яхте, и понимал, что с НИМ она играет, а с ним не хотела или не умела играть. И ЕМУ почему-то вспомнились слова из песни Б. Г.
Что ж я пьян как архангел с картонной трубой?
Как на черном, так чистый; как на белом — рябой…
Такие дела.

              ЧУЖАЯ ПАМЯТЬ

Почему мне иногда кажется, что я обладаю чужой памятью? В моей голове теснятся странные видения: сумрачная рабочая окраина дворянского Петербурга в пыльный летний день, мы с мамой и сестрой ждем кого-то и в ожидании идем в кинотеатр, а там — мороженое и солнечный, улыбчивый фильм Пьера Ришара «Укол зонтиком». Или большой канал Петергофа. Тоже солнечный летний день. Котлета и макароны в столовой, которая, наверное, до сих пор стоит в парке. Правда, перед этим длинная очередь, но все это смутно, смутно. Или совсем уже недавние воспоминания: прогулки с отцом или в гордом одиночестве по Павловскому и Гатчинскому паркам. Опять солнце или дождь. Опять лето или осень. Беляш после прогулки, томик японской поэзии в кармане. И зелень, и вода, и радость существования, и прекрасные пейзажи, и старинная архитектура. Или более старое воспоминание: пробежки через день вдоль Выборгского шоссе. Ослепительное солнце, сердце и легкие работают как мотор, плоскостопые ноги все меньше и меньше болят. И шоссе с машинами, залитое солнечным светом, и аромат дальних странствий, и чувство собственной силы и здоровья. Где все это? Где все это? Почему мне иногда кажется, что я обладаю чужой памятью?

                НАЗАД, В АМЕРИКУ
                (записки сумасшедшего)

Сошел с ума я с детства. Поэтому ничему нижесказанному не удивляйтесь. Что может сказать о себе простой житель Советского Союза (как теперь говорят «совок»)? Только то, что с детства был (да и остался) сумасшедшим. Дедушка Ленин, папаша Сталин, а рядом — Чарльз Диккенс и Джек Лондон (Сэлинджер был тогда непопулярен) Поневоле захочешь «за бугор». Скажем, в Америку. Один мой приятель, чистокровный еврей по национальности, имя которого я умолчу, так и сделал: свалил в Америку. Перед этим он мне проповедовал:
– Евреи умнее русских. Это говорит и статистика, и то, что Ньютон с Эйнштейном были евреи.
Что мне было ему возразить? На проверку Пушкин оказался негром, а я — японцем. Только позднее я догадался, что мой дед был американцем (дед по отцу). Так я обрел вторую родину (или третью — считая Японию, тьфу-тьфу, не сглазить, слава богу, что четвертой не предвидится). Как тут не вспомнить гениального писателя Джека Лондона и его гениальный роман «Мартин Иден». Короче, положение обязывает. И вот я смотрю MTV и американские блокбастеры и говорю спасибо Богу, что живу в нищей, но великой России, и считаю себя русским. Это не национализм. Скорее здравый смысл. Ведь если есть душа, то что поделаешь, не станешь американцем как ни старайся, как не богатей, не развратничай и не объедайся. Вот такие пироги с котятами.

                МОНОЛОГ

Писал стихи… Писал, пока писались. Говорил о любви. С друзьями, с родителями, со всеми. И вот молчу. Стыдно. А еще точнее больно. «Кто я? Что я? Только лишь мечтатель,…» Черт бы побрал все эти мечты и саму способность человека мечтать. Зима. Или осень. Или пятое время года. На душе — волки воют. Слава Богу, что не сажают в «желтый дом» и не морят голодом. Все эти нейролептики — дрянь! Они не лечат, а только калечат.
Сейчас перечитал то, что уже написано. Все не то. Милая, любимая, дорогая; олененок, соколенок, зайчонок; все ласковые имена, которые я могу придумать, где ты? Опять не то. Стыдно. Если бы я был японцем, я бы сделал себе харакири. Вспоминаю гениальный рассказ «Зубчатые колеса» гениального писателя Акутагавы Рюноскэ.
Положение обязывает: ему тоже под конец жизни было стыдно. И еще он сходил с ума.
Аналогия очень близкая. Может быть мы родственники?
Следующим номером программы объявляется Страх. Я боюсь смерти и еще я боюсь страха. Я не хочу бояться. Я хочу веселиться. Но не могу веселиться и могу бояться.
Дружные аплодисменты.
Зачем я живу? Для чего я живу? Я не в силах себя уважать. Все ложь. Даже то, что написано здесь, ложь. «Мысль изреченная есть ложь.» SILENTIUM! Вот и помолчим.

    ТРОЕ В ЛОДКЕ НЕ СЧИТАЯ ПАМЯТИ

Этот рассказ будет полностью автобиографичным. Имена главных героев (в том числе свое) я не изменял. Я думаю, спасет их только то, что фамилию одного я не помню, а фамилию другого не назову. Было мне тогда пятнадцать лет. Моим спутникам примерно по столько же. Мы, я и два Андрея, ехали из Петербурга на Ловать, речку в Новгородской области, где наша археологическая экспедиция вела раскопки. Первый Андрей был мне знаком уже два года: первый год я молчал, второй — активно с ним общался. Это был талантливый юноша (или он старался играть в такого), и область его талантов была мне непонятна. Он любил залезать к человеку в душу, или, говоря точнее, втираться к нему в доверие. С какой целью — мне тоже непонятно. Понятно только, что это был очень талантливый в своем роде юноша. Второй, к которому первый Андрей на протяжении всего путешествия активно втирался в доверие, был мне практически незнаком. С ним я познакомился за время путешествия. Вот некоторые цитаты из его рассказов (говорил он практически не умолкая), которые наиболее ярко его характеризуют:
– Я не люблю часто драться: примерно так раз в год набью кому-нибудь морду и доволен …
– До Болгарии я тоже был закомплексованным, но там кое-чему научился …
– Интересно: я беременная или газом надутая (анекдот)
– Один мой друг хвастался, что у него куртка из человеческой кожи …
– А я вот смотрю на Алексея: он все молчит-молчит и такое впечатление, что все, что мы говорим, он куда-то записывает …
Последняя цитата обо мне. Я никуда ничего на самом деле не записывал. Я просто запоминал. Первый Андрей был со мной умен и тонок, мы вели с ним интеллектуальные разговоры, но со вторым Андреем он разыгрывал роль квакера, которому вздумалось поскорее согрешить. У меня же тогда появились первые проблески шизофрении. Мне было не до обоих Андреев. И только теперь, когда я более или менее выздоровел, имею право судить.

          ТРЕХГРОШОВЫЙ РАССКАЗ

Началось все это одним солнечным летним днем. А закончилось зимой, когда уже выпал снег, дни были короткими и хмурыми и за окнами теплых домов выл ветер. Но начнем сначала. Оля была хорошенькой девочкой. Не будем утверждать, что она была умной, но женского ума ей вполне хватало. К тому же она была из хорошей семьи. Все это делало ее, что называется «сливками школьного общества». Однажды, когда она сидела на пляже с подругами, к ней подошел мальчик из их класса. Он был строен, у него было грустное, красивое лицо, но он был сильно застенчив, и поэтому когда он поинтересовался, нельзя ли ему поговорить с ней, Оля сразу поняла, что это будет объяснение в любви. Это было действительно объяснение в любви. Если бы Оле было не пятнадцать, а сорок, ее сердце безусловно растаяло бы (если до этого оно было холодным). Но Оля была слишком молода, ей было смешно и она приняла это объяснение за слабость. И отшила мальчика. А через полгода он повесился. Оля этого даже не заметила бы, если бы их классная руководительница не устроила собрание с девизом: « Нет самоубийствам!» Это было так скучно, что Оля прокляла тот день, когда мальчик-самоубийца появился в их классе. А потом Оля выросла, но поскольку память угодливо не напоминала ей о тех событиях, она со спокойной совестью ругала « всех этих козлов, которые никого не любят, а только хотят потрахаться».

                СЛУЧАЙ
      (рассказ, написанный пенсионером)

Мы живем в такой стране, где ничего нельзя сказать заранее. В смысле сказать чего-нибудь определенное, а не так как говорят обычно гадалки:
– А ждет тебя, красавчик, богатая невеста и большое счастье. Но остерегайся человека в красном пиджаке и с золотой цепью на шее …
И так далее. Вот скажем, кто является кумиром современной молодежи? Политики — навряд ли, литераторы — маловероятно … Ну конечно же, они! Куда же без них! Все эти новоиспеченные певцы и танцоры (а также певицы и танцовщицы), все эти Бобы Такеры, Кэты Ричмонды и Аленушки-с-прибамбасами. Чему они учат? Странный вопрос. Ну там любви, дружбе, верности, силе и так далее. Но их образы (я имею в виду не музыку, а тексты) — это же пещерный век. Так никто уже не пишет на западе со времен Байрона, а в России — со времен Жуковского. Ладно, я тут хочу поговорить не об этом, о другом. Жил в России (возможно в Москве, возможно в Петербурге, возможно в Новосибирске: а не все ли равно где? Короче, в городе) один парень. И был он самый что ни на есть заурядный парень. Но он был влюблен в одну девушку. А та девушка была дочерью мэра города. А парень был гол, как сокол. И, короче, родители этой девушки, мэр и мэриха, ни за что не хотели отдавать свою единственную дочь замуж за этого голодранца. Короче, Ромео и Джульетта. Так мы их и будем называть. Но наш Ромео был не дурак (а может и наоборот, самый что ни на есть дурак, и к тому же слишком сильно влюбленный). Он уговорил Джульетту сбежать из родного города. И стали они странствовать по всей России необъятной. Тут то и начинается самое интересное. Об их романтической судьбе узнал сначала один поп-исполнитель, а затем и все другие. И стали все эти наши доморощенные дивы объяснятся в любви Ромео, а все эти сладенькие мальчики давать советы Джульетте.
Делали они это не называя имена, но всем было понятно, о ком идет речь. Одни делали это ради денег, другие — по заданию ФСБ, а третьи с совершенно искренней уверенностью, что творят Искусство (именно с большой буквы). И только один поэт, встретив их на вокзале собственного города, пригласил их пожить к себе. И это было начало истинной трагедии. Однажды, когда Ромео ушел в магазин, поэт и Джульетта сидели на кухне в квартире поэта и пили чай:
– Я люблю тебя, Маша, — сказал он ей.
– Не надо, Сергей Иванович, — ответила она.
Он взял ее за руку, она стерпела. Тогда он потянул ее к себе и попробовал поцеловать. Тут вошел Ромео. И произошло конечно смертоубийство. Ромео посадили, а поэта и Джульетту похоронили. Певцы и певицы конечно угомонились. И только я взял на себя смелость записать всю правду, как я ее помню и знаю.
С искренним уважением, сосед поэта, А.Н. Задунайский



     НЕСКОЛЬКО СЛОВ В ЗАЩИТУ СТУКАЧА

Никогда не стучите на любимого человека. На всех остальных стучать скверно, но можно. Но любимый человек!...
В фашистской Германии была горстка эсэсовцев, но они все знали, потому что каждый второй стучал на своего соседа, а тот в свою очередь давал информацию на первого стукача. Наше общество ничуть не лучше. Это только кажется, что мы честные, сильные и смелые. Но прижми любого из нас к стенке — и вот уже готов новоиспеченный стукач. Запугать можно чем угодно: насилием над детьми, насилием над родственниками, физической расправой, неприятностями на работе. Я сам, спасая любимого человека, перетрахал полсотни по идиотски восторженных баб, и ничуть не жалею об этом. Теперь мне это ставят в вину. А также то, что я отдавал свои научные идеи в лапы спецслужб, а также то, что вообще был невоздержан на язык. Так что я, милостивые государи и милостивые государыни, тоже некоторым образом стукач. И единственное, о чем я жалею, это то, что меня не понимает любимый мной человек. Будь я за это проклят!

            ПРОБЛЕМА БОГА

              1. Знакомство

В воскресенье я уехал от родителей. А в понедельник начались занятия.
Кто я такой? Сложный вопрос. Спросите любого: Кто ты такой? и этот любой будет молчать минимум три секунды, прежде чем промычит нечто нечленораздельное в ответ. Лучше опишу себя: я среднего роста, худощавый, костистый, с узким лицом и большими черными глазами. У меня родинка под левой лопаткой и еще одна на запястье правой руки. Кто меня отыщет по этим приметам, получит автограф на моей первой книге.
Итак, был понедельник, листья желтели и падали, и бабье лето, похоже, закончилось не начавшись. Осень сразу стала золотой. Было тепло и, похоже, что листья пожелтели и падали от сухости, а не от старости. Дождя не было. Когда я входил под низкий козырек подъезда и случайно обернулся, надеясь увидеть знакомую девушку (все равно какую, ну хоть какую-нибудь!), то увидел двух на скамейке. У одного в руках была синяя книжка с иероглифами. Я ее сразу узнал и поспешил назад, к скамейке. До меня долетали обрывки фраз: “неплохо”, “ничего не получиться”, “общество поэтов”. Я поздоровался и представился:
– Саша.
Меня спросили:
– Первокурсник?
Я ответил:
– Да.
Тогда тот, что был с книжечкой, сказал: “Алексей!” и протянул мне руку. В это время его товарищ жевал сухую травинку оскаленными в улыбке зубами и смотрел на нас.
– Ну, а я Сергей!, — сказал он после короткой паузы. Травинка по-прежнему висела в углу его рта. Я сел между толстым высоким Алексеем и крепким худощавым Сергеем и сразу приступил к делу:
– Вы ведь поэты?
– Да, — был ответ.
– И хотите создать нечто вроде кружка?
– Нечто вроде, — усмехнулся Алексей.
– Тогда нельзя ли мне присоединиться?
– Конечно можно! — воскликнул Сергей и назвал мне число, время и место... Я поблагодарил, встал и ушел.
Утро следующего дня встретило меня прохладой в открытое окно и прибытием соседей. Оба были иногородние и оба с третьего курса. Они поставили на стол бутылку водки и предложили мне отметить новоселье. Я решил было отказаться, но передумал и выпил пятьдесят граммов. Соседи быстро захмелели и предложили рассказать о себе. Я начал так:
– Пишу стихи…
– Проехали! — дружно завопили они.
– Питерский…
– А вот это теплее!
– Мать умерла, когда мне было две секунды от роду. До сих пор не могу забыть, как, раздирая вагину, я стремился на свет, как все у меня болело, потому что перед этим мать полчаса били и в основном в живот. До сих пор не могу отделаться от чувства вины, думая, что если бы я умер, она осталась жить.
– Занятная байка.
– Это чистая правда.
– Не ври старшим.
– Не вру.
– Ну ладно, Бог с тобой.
– Это ж надо же! — завопил другой. — Опьянел с одного стакана!
Потом они легли спать, а я пошел на лекции. Почему я стал физиком? Спросите лучше: почему я стал человеком? Ответ один: мама таким родила. Ну, об этом уже было. Так вот: мне важно было быть в эпицентре событий, а физика — королева наук. Значит, я становлюсь физиком, и слушаю скучные лекции о пределах, производных, законах Ньютона и векторах с матрицами. Забавно, но не то. Казалось бы: точная наука, то есть наука о Боге, но о Боге ни слова. Значит это детский лепет, и я до сих пор нахожусь в яслях мудрости.

   2. О ТОМ, КАК Я ЧУТЬ НЕ ВЛЮБИЛСЯ

Мы встретились в кафе N-ского общежития. Нас было человек десять — шумных, хитрых, изворотливых. Все читали свои стихи. Алексей, конечно, был мэтром, Сергей пытался руководить собранием, но природная анархия поэтов ему слабо подчинялась. В углу сидела девушка Катя. Она была не очень красива, не очень обаятельна и читала глупенькие стихи. Но мне было интересно: каков вкус ее губ, запах волос, как она раздевается, когда остается наедине с мужчиной, какие издает звуки, когда ей хорошо. Не скажу, что меня часто посещают такие мысли о полузнакомых девушках, но в этот раз впечатление было особенно сильным.
Наверное, у меня блестели глаза.
Назавтра я встретил ее у студенческой столовки, и мы разговорились. Она была второкурсницей, училась средне, на четверки и тройки, но хвосты не отращивала и любила ходить в гости в общежития. Это был тонкий намек. Я спросил, верит ли она в Бога. Ответом мне был удивленный взмах длинных ресниц.
– Если бы я верила в Бога, я бы не училась на физфаке, — был ее ответ.
– И раз ты учишься на физфаке, значит, ты не веришь в Бога, — сделал вывод я.
– Пока учусь, — сказала она, и, не прощаясь, побежала к окликнувшей ее подруге. Я сделал вывод, что если физфак — это ясли мудрости, то большая половина студентов — дети-дебилы.
               3. ДЕНЬ ФИЗИКА

Весной я уже знал, что закончу физфак, и закончу вовремя. Первая сессия была сдана. Хвостов не было, близился день физика. Суетливый Сергей набирал себе помощников из числа недоумков. Они писали графоманские стихи и песни, и рассчитывать им было не на что, кроме как разве на энергичность Сергея. Алексей уже несколько месяцев не появлялся на факультете. Он писал стихи, составлял из них небольшие книги, печатал их в местной типографии и раздаривал. Он стремился оставить след. Деятельность его чем-то напоминала деятельность кота, метящего свою территорию мочой: он был так же взлохмачен, нервен и уязвим. Кошки явно не спешили обратить на него внимание. Впрочем, я часто подслушивал разговоры студенток о том, как их возбуждает местный поэтический талант. Но это были разговоры для других, а не для него. Сергей же цвел и пахнул.
Стихи меня уже не интересовали. Музыка, которую я слышал, превратилась в музыку формул и теорем. Меня по-прежнему интересовала одна проблема: Бог. Вы спросите: почему Бог — это проблема? Я отвечу: раз вы не верите, значит до Царствия Божия так же далеко, как и две тысячи лет назад. Студенты и студентки, преподаватели и преподавательницы, научные работники и научные работницы такие же троглодиты в нравственном смысле, что и древние египтяне, бальзамировавшие кошек и хоронившие их с большой пышностью. Еще один бог был крокодил. Короче, ясно. Ясно, что и кошки, и крокодилы — твари Божии, но Бог-то один. Вы скажете, что это не имеет значения. А я скажу, что отсюда следует много выводов. В частности выводы о верности, долге, чести, моногамии и т.д. и т.п. Современный человек ничего не бережет, потому что боится, что отберут. Современный человек нищий. Нищий духом. И пусть в таком виде его ждет обещанное Царствие на земле, то есть США, но меня интересует то Царствие, где я буду знать то, что верю, и верить в то, что знаю. У меня много любимых предметов и людей. Так я расходую любовь, которую подарил мне Бог. Часть из них разрушена. Другую часть ждет та же участь, и когда это случится, Бог заберет меня к себе.
От нечего делать я зашел на вечер поэзии. Много лиц, много неграмотных и просто бездарных стихов. Зачем это сделал Сергей, можно было понять после первого получаса: он рвался к власти. Вначале выступил неизвестно откуда взявшийся Алексей. Читал очень злые и очень красивые стихи, и я знал, что душа у него болит, а в душе болит Бог. И передо мной опять вставала та же проблема, пока я его слушал, проблема Бога.

      ЕЩЕ РАЗ ВСПОМНИТЬ И ПРОСТИТЬ...

– Здравствуй, Алексей!
– Здравствуй, Лена!
Что было потом? Никаких слез, никаких упреков. Я проснулся на следующее утро и обнаружил, что у меня очень тонкая, покрытая серым пухом рука. Как у паука. Я не испугался. Я просто перекрестился другой еще человеческой рукой. Днем я спрашивал у знакомого:
– Сергей, тебе не кажется, что у меня слишком волосатая рука?
И показал ему свою руку.
– Нет, что ты, Алексей, рука — как рука.
Потом тоже стало со второй рукой. Никто из окружающих ничего не замечал. Вскоре у меня из живота торчало шесть паучьих лап, а глаза стали фасеточными. О, что это было за чувство! Однажды я увидел женщину и возбудился. Но потом мне показалось, что она слишком мала для меня. И я понял, что это паучиха. Через месяц я забыл свою фамилию и номера телефонов своих знакомых. Я почти никогда их не записывал, а держал их в голове. Я перерыл свои бумаги и обнаружил один номер и рядом с ним имя: Маша. Я позвонил и попросил Машу:
– Ты узнаешь мой голос? — спросил я ее.
– Да, — отвечала она.
– А как моя фамилия?
Она заржала, сказала «дурак» и повесила трубку. Вскоре я обнаружил, что у меня изменяется мышление. Меня все время тянуло плести сети и ловить в них добычу. Я сделал последнее усилие над собой, но вспомнил только одно имя: Лена, и простил ее.
Я не знал, что именно ей прощаю, но я чувствовал, что это нечто достаточно серьезное.
И тут кошмар рассыпался. Я очнулся и увидел в зеркале свой прежний человеческий облик.
Потом я записал все, что со мною произошло так, как я это запомнил, в назидание своим детям, чтобы они любили свою мать и никогда ее ни в чем не обвиняли.

       ФАНТАЗИЯ В ГОЛУБЫХ ТОНАХ

Легкий океанский прибой. Кажется сама планета дышит теплым чуть влажным воздухом. Его прикосновения, как прикосновения милой.
– А если родится мальчик? — спрашивает она.
– Я его кастрирую, — равнодушно и одновременно мрачно шучу я.
– Скотина, — неадекватно реагирует подруга.
– Я пошутил.
– Я поняла. Нет, действительно, если родится мальчик, то у него не будет жены.
– А если родится девочка, у нее не будет мужа, — по-прежнему отшучиваюсь я.
– Это терпимо, — возражает она. Мы одни с нею на гигантском острове под названием планета Земля. Где-то в океане плавают акулы. И еще дельфины.
– Пусть скрещивается с самкой дельфина, — уже раздраженно шучу я.
– Ты серьезно?
– Надо подумать.
– Думай.
День клонится к закату. Песок. Океанский прибой. Жаркое, послеполуденное солнце. Я и моя любимая. Мы счастливы.

              МОЯ БОСХИАНА

Небо было ярко голубым, таким ярким, какого я никогда не видел в Питере. Трава была ярко зеленой. И на ней паслись единороги. Я далеко не девственник. Но они не обращали на меня ни малейшего внимания. Я вытянул свою руку вперед и стал ее внимательно разглядывать. У меня всегда были волосатые руки и ноги, но сейчас та рука, которую я разглядывал была чиста, и кожа на ней была мягкая и золотистая. “Что за черт?” — подумал я. И тут же одернул себя: — “Не черт, а рай”
“Все едино,” — не унимался мой внутренний голос, — “если это рай, то где же Бог?!” И тут я почувствовал чье-то присутствие. По спине у меня пробежали мурашки, как будто сзади кто-то смотрел, в моих мыслях установилось торжественное молчание и внезапно эта мысленная тишина стала сгущаться в голос, торжественный и властный. Что он говорил понять было невозможно, это возможно было почувствовать “Ты — человек, но ты Бог, потому что ты в раю. Всякий кто достигнет рая — Бог. Бог — это все жители рая!” “Но я еще не умер!” — попробовал возразить я себе. И передо мной стали проноситься картины моей жизни, мои грешные (грешные ли?) мысли, мои чувства и ощущения в разных местах и в разные моменты жизни. Заунывный голос с надрывом кричал: “Кто ты? Кто ты?”, — и я все больше и больше останавливал свое внимание на одном лице — лице своего отца, желтоватом, почти квадратном, со спокойными, внимательными и в то же время не пускающими внутрь своей души глазами. И снова чей-то истошный голос закричал: “Кто ты? Кто ты?”
И все кончилось. Я проснулся. Грязно-серое питерское небо падало на землю мелким дождем и барабанило в стекла окна. Я был я. Бог был Бог. Мир был мир. И все же какое-то смутное чувство горечи заставляло вспоминать о потерянном рае.

В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО

От автора

Я писал эту драму с одной мыслью: облегчить жизнь актерам, которые будут ее играть. Христа сыграть невозможно. Также невозможно изобразить на сцене автора этой драмы, без опасения сделать это однобоко. Поэтому ни одна роль этой драмы не автобиографична. В то же время автор настаивает на том, чтобы не пытались искать среди его знакомых прототипы героев этой драмы.

Голос Христа
Петр
Павел (Паша в третьем действии)
Иоанн (Алексей в третьем действии)
Мария-мать
Мария Магдалина (Лена в третьем действии)
Фома (Слава в третьем действии)
Лука
Андрей
Стефан
Матфей
Филипп
Иуда
Негр
Первосвященник
Центурион
Остальные апостолы, легионеры, солдаты первосвященника






Сцена 1.

Иудейский дом, дверь в дом, занавешенная тканью, на ткани тени.
Голос Христа: Заповедь новую даю вам: да возлюбите друг друга как я вас. Очень хотел я раньше моего страдания есть с вами эту пасху. Возьмите эту чашу с вином и разделите ее между собой, ибо это кровь моя. Возьмите этот хлеб и разделите его между собой, ибо это тело мое. И вот рука предающего меня со мной за этим столом.
Голоса апостолов: Кто? Кто это? Назови его?
Голос Христа: Да хотя бы он!
(смех апостолов)
Голос Христа: Впрочем все вы в разное время отречетесь от меня.
Голос Петра: Если все отрекутся, то я не отрекусь.
Голос Христа: Истину говорю тебе …
У двери появляется центурион и солдаты.
Голос Христа: … прежде чем пропоет петух трижды отречешься от меня.
Гробовое молчание, центурион делает знак рукой, солдаты врываются в дверь, крики и ругань, свет гаснет.
То же здание изнутри, в центре комнаты длинный стол, за столом та же дверь, на столе — опрокинутые сосуды, чашки и миски, опрокинутая скамья, на другой скамье сидит Петр.
Петр: Что же это произошло? Откуда взялись римские солдаты? Видно и вправду кто-то предал. Только это не я. Я хотя и дурак, но лишнего не болтаю …
Римский легионер входя в дверь: Что ты болтать?
Петр: Ничего, ничего.
Легионер: Ты ученик царя Иудейского?
Петр: Кого?
Легионер: Ну этот (крутит пальцем у виска)
Петр: Нет, нет, что вы.
Солдат уходит
Петр: И зачем я соврал? Наверно мне все-таки страшно. Да, теперь его именуют царь Иудейский. А раньше как только не называли: и отмазавшийся, и Назаретянин …
Входит человек с мечом: Кто сказал Назаретянин?
Петр: Не я.
Человек: Ты его ученик?
Петр: Нет, нет.
Человек уходит.
Петр: Ну положим два раза я отрекся. Но почему именно цифру три назвал он? Не четыре и не десять? Странно.
Входит Павел: Что странно? Ты ученик?
Петр: Чей ученик?
Павел: А чего тогда ты здесь сидишь?
Петр: Да вот, отдыхаю.
Павел: Ладно, я тебя запомню.
Павел уходит, кричит петух, Петр изменяется в лице и плачет.
Входит Иоанн весь в крови.
Петр: Ты где был?
Иоанн: Учителя спасал.
Петр: А я вот три раза отрекся.
Иоанн: Вот и дурак. Лучше возьми меч и пойдем со мной.
Петр: Ты не понимаешь. Как он сказал, так все и будет.
Иоанн уходя: Ничего не будет.
Входит Иуда.
Петр: Я три раза отрекся.
Иуда: Это несущественно. Давай оружие покупать.
Петр (испуганно): Где?
Иуда: Есть тут один знакомый торговец. Требует тридцать серебряников.
Петр: Зачем?
Иуда: Вооружим людей, поднимем восстание. Ты что, не понимаешь?
Петр: А почему так мало?
Иуда: Ну, это добрый человек, он почти за нас. И вообще, у тебя же наши деньги, давай их сюда.
Петр (отдавая кошелек): Держи. Но смотри, чтоб он тебя не обманул.
Иуда: Ну что ты, ну что ты.
Уходит.
Возвращаются апостолы, все, кроме Иоанна, Иуды, Филиппа и Андрея.
1-ый апостол: Надо было лучше драться.
2-ой апостол: Да. Ты и начал драться, когда римляне за мечи схватились.
1-ый апостол: А ты кончил.
3-ий апостол: Ну хватит ругаться. Все равно же теперь не исправишь.
Входит Филипп, ведет за руку негра.
Филипп (смеясь): Вот, смотрите. Иду я мимо храма, а там этот эфиоп молитвы наши читает. Я его спрашиваю: ты хоть понимаешь, что ты читаешь. А он отвечает: не только понимаю, но и креститься хочу.
Негр: Да. Я есть хотеть креститься.
Филипп: Ха-ха! Вы не знаете где тут крестят?
Петр: Помолчи. Без тебя тошно. Учителя схватили.
Входит Андрей плача.
Петр: Андрей, ты где был?
Андрей: У Понтия Пилата.
Петр: Ну и что?
Андрей: А то, что римляне его избили, а потом привели к Понтию Пилату. А тот его спрашивает: «Ты царь Иудейский?» А первосвященник поддакивает: да, царь Иудейский, из Галилеи. «Ах, из Галилеи!» — говорит Понтий Пилат,– « Так это область Ирода, к нему и ведите». А Учитель уже на ногах не стоит.
Петр: Да как ты это все подслушал?
Андрей: Да вот так: юркнул за солдатами и спрятался в углу.
Неожиданный шум, входит первосвященник со свитой.
Первосвященник: Ну что? Все апостолы в сборе?
Петр: Мы … Мы …
Входит Стефан: Ну что ты первосвященник пристал к этим людям? Кого из пророков не гнали ваши отцы? А завтра вы распнете учителя этих людей!
Свита первосвященника бросается на Стефана и убивает его. Апостолы стоят в страхе. Свита и первосвященник уходят. Остается труп Стефана.
Филипп негру: Пойдем, похороним его. Бери за ноги.
Берут труп и уходят. Входит пьяный Иуда.
Петр: Где оружие?
Иуда: Ик… Оружия нет.
Петр: Ах ты предатель!
1-ый апостол: Скотина, ты пропил наши деньги!
2-ой апостол: Да что же это делается!
Иуда: Что же, если учителя сегодня распнут, ученику нельзя и напиться?
Петр: Иуда! Ты больше не апостол. Оставь нас.
Иуда: Пожалуйста, пожалуйста.
Уходит. За дверью тьма и сполохи. Слышны крики:
Распни! Распни Назаретянина! Варавву нам! Варавву помилуй!
Апостолы плачут.
Утро, сквозь дверь луч солнца, в комнате темно, все апостолы, кроме Иоанна, Иуды и Андрея сидят и смотрят кто-куда. Входит Андрей.
Петр: Казнь началась?
Андрей: Да.
Петр: Через распятие?
Андрей: Через распятие.
1-ый апостол: Все мы Иуды!
Петр: Все кроме Иоанна!
2-ой апостол: И Иоанн Иуда!
3-ий апостол: Хватит одного Иуды!
Начинают все одновременно говорить на разных языках (английский, французский, немецкий, китайский и так далее).
Петр вскакивает и кричит: Хватит! Замолчите! Мы сами продолжим дело учителя!
Убегает за дверь и приводит слепого Павла.
Петр: Скажи, как тебя зовут?
Павел: Павел.
Петр: Расскажи, как ты ослеп.
Павел: Я вел солдат из Дамаска в Иерусалим. Ополченцев. Чтобы апостолов поймать. А тут солнце как взорвется! (плачет)
Петр: Ну ничего, ничего. Сейчас все пройдет.
Петр возлагает на Павла руки. Павел оглядывает всех собравшихся.
Павел: Так вы и есть апостолы?!
Петр (скромно): Да.
Павел: Так значит ваш учитель — мессия!
Петр: Да.
Молчание. Входит Иоанн.
Иоанн: Все. Скончался наш учитель. На кресте скончался!
Павел (падая на колени): Господи! Да что же это делается?!

           Сцена 2

Поляна посреди рощи, посреди поляны скамейка.
Мария-мать: Прошло уже сорок дней со смерти сына.
Мария Магдалина: Не говорите так. Он жив.
Мать: Да, слышала я о таких чудесах. И двое из Эммауса говорят, что видели его живым, и ученики говорят, что видели его.
Магдалина: Да что вы! Я сама его видела.
Мать: Ты об этом не говорила. Во сне ты его что ли видела?
Магдалина: Нет. Наяву. Возле гробницы.
Фома входит: Извините, я подслушал вас. Так где ты видела учителя? Расскажи поподробнее.
Магдалина: Он был голый. Я приняла его за садовника. Он сказал мне, чтобы я не боялась. От него исходил свет, яркий но не ослепляющий.
Фома: Так-так. А я тут говорил с одним торговцем. Он тоже видел воскресшего Иисуса. Но он был в белых одеждах, изо рта у него вылетали языки пламени и вообще он выглядел как настоящий Илия.
Магдалина: Так что ж, ты мне не веришь?
Фома: Да нет, верю. И торговцу верю. И тем из Эммауса. Только себе не верю. Потому что уж очень страшно признать, что учитель умер.
Павел входит: Какое замечательное утро! Небо чистое, на деревьях почки набухают. О чем это вы тут беседуете?
Магдалина: Фома упражняется в неверие.
Фома: Вы меня неправильно поняли …
Мать: Да правильно мы тебя поняли.
Павел: Позвольте мне остаться с матерью Иисуса.
Магдалина и Фома уходят.
Павел: Извини Мария, что я буду утруждать тебя, но я тут пишу письмо в Коринф одному знакомому. Не хочешь ли послушать отрывок о любви?
Мать: Читай.
Павел (достает папирус): Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или барабан звучащий. Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а любви не имею, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы …
Мать: Да, пишешь ты хорошо. А Петр говорит хорошо. Только нет вам в том никакой пользы. Сына-то моего, Иисуса, распяли.
Павел: Но ведь он воскрес!
Мать: Ну, может быть!
Возвращается Магдалина.
Магдалина: Павел, а мне не дашь почитать?
Павел (смущенно): Тут я написал о любви …
Магдалина: А ты думаешь, что я о любви ничего не знаю?
Павел краснеет
Магдалина: Ты думаешь, что я знаю только о плотской любви, а о духовной — ничего? Но ведь если это так, то ты и должен мне рассказать все о любви. Ты же апостол!
Павел: Извини Магдалина, мне надо спешить: скоро отходит караван, с которым я хотел отправить письмо.
Павел уходит
Мать: Да, Мария, как была ты шлюхой, так шлюхой и осталась.
Магдалина: Ну что ты, Мария. Просто не нравится мне этот Павел. Помяни мое слово, скоро он и его ученики будут вешать на крестах не согласных с ними. А если не вешать на крестах, так на кострах сжигать.
Входит Иоанн: День добрый, женщины.
Мать: Здравствуй, Иоанн.
Магдалина: Привет!
Иоанн: Я вот тут решил написать кое-какие воспоминания об учителе …
Магдалина: Если будешь читать, я никуда не уйду.
Иоанн: Хорошо, слушайте. В начале было слово, и слово было у Бога, и слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через него начало быть, и без него ничего не начало быть. В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.
Мать: Что-то я ничего не поняла.
Магдалина (плача): Это ты хорошо сказал: «В начале было слово.» И глупой, как я, и умному, как ты понятно.
Иоанн (встрепенувшись): Ты считаешь, что это удачно?
Магдалина: Да.
Иоанн: Спасибо. Тогда я буду продолжать.
Приходит Матфей, ведет за руку Луку.
Матфей: Здравствуйте, женщины. Это живописец Лука.
Мать: Здравствуй Лука.
Магдалина: Привет.
Лука: Я видел мессию и я хотел бы написать его портрет.
Мать (подозрительно): А ты видел его живым?
Лука: Да. Я хорошо его запомнил. Я долго сомневался, справлюсь ли я, но вчера ко мне явился ангел и велел приступить к работе.
Магдалина: Почему же ты не нарисовал его, когда он был жив?
Лука: Видите ли, я сомневался, что справлюсь.
Магдалина: А теперь значит не сомневаешься?
Лука смущается.
Матфей: Ну что вы пристали к человеку? Он же говорит: ему явился ангел.
Входит сумрачный Павел.
Павел: Кто этот человек?
Матфей: Это Лука.
Лука: Я хотел бы нарисовать портрет учителя.
Павел: Рисуй, Лука, но помни, что рисуешь не человека, а мессию, который сошел на землю и воплотился в человека, проповедовал и исцелял, и был распят за нас.
Лука (робко): И воскрес.
Павел (мрачно): Да, и воскрес.
                Сцена 3

Наши дни. Холл технического института, сзади дверь в лабораторию.
Алексей: Так ты говоришь, я спасуся.
Паша (закатывая глаза): Христос дает нам жизнь вечную.
Подходит Слава: О чем базар?
Алексей: Да вот Паша обещает мне излечение от всех болезней, если я крещуся.
Слава: Интересно послушать.
Паша: Слава, ты не хочешь прийти на проповедь в воскресенье?
Слава: Я на шабаши не хожу.
Алексей смеется.
Паша: Если не ошибаюсь шабаш устраивают сатанисты.
Слава: Не ошибаешься.
Паша: А мы веруем не в сатану, а в Бога, поэтому у нас не шабаш.
Алексей: Веры в Бога без веры в сатану не бывает.
Паша: Извини, Алексей, извини, Слава, мне пора идти работать.
Паша уходит.
Алексей: А ты, Слава, не идёшь работать?
Слава: У меня перегорел осциллограф. Как ты можешь слушать такую ерунду?
Алексей: Не такая уж это ерунда. Вот послушай одно место из Библии: любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, но сорадуется истине, все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Ну как?
Слава: Я бы сказал, что это хорошее литературное произведение, если бы меня не убеждали, что это написал Бог.
Алексей: Но это написал апостол!
Слава: Все равно. Во имя этого апостола жгли на кострах. Спроси у Яна Гуса или Джордано Бруно, что важнее — Библия или квантовая механика — и они тебе ответят, что квантовая механика.
Алексей: Да, Слава, ты никогда и никого не любил.
В дверях лаборатории появляется Лена. Она медленно идет мимо Славы и Алексея.
Алексей: Подожди, Слава.
(Подходит к Лене и берет ее за подбородок)
Алексей: Я же тебе сказал, что я тебя не любил.
Лена: Тогда я пойду на панель.
Слава: Девушка, зачем же идти на панель? Кстати, как вас зовут?
Алексей: Ее зовут Лена.
Слава: А не пойти ли нам втроем выпить пивка?
Лена: А вы его друг?
Слава: Да, и меня зовут Слава.
Алексей: Вот и идите выпейте пива.
Слава и Лена уходят
Алексей в задумчивости говорит сам с собой:
Я никого не люблю. Ни Бога, ни эту безумную девушку. Как блестят ее глаза! Я ни в кого не верю, и ни во что не верю. Верить Богу? Но Он так жесток: Он бросил нас, своих детей в этот жестокий мир, где мы так страдаем. Верить людям? Но вот мой ближайший друг Слава не долго думая отбил у меня девушку. Верить в любовь? Но что это за любовь, если она так слаба, если она ищет своего, и не находя его идет на панель?!
Нет! Я насквозь прогнил. Господи! спаси меня!


        ТЕЛЕФОН
     (сцены из городской жизни)
Действующие лица

Он
Она
1-ый друг
2-ой друг
3-ий друг
Оля
Председатель
Галина Ивановна
        ПЕРВАЯ СЦЕНА

Квартира с телефоном, телевизором, магнитофоном.
В квартире Он.
Он: Але!
1-ый: Але!
Он: Привет!
1-ый: Привет!
Он: Как жизнь!
1-ый: Понемногу!
Он: А я, понимаешь ли, решил стать поэтом: делать нечего, инвалидность обеспечит, а тут, глядишь, и печатать начнут. Говорят, писатели хорошо зарабатывают?
1-ый: Так то писатели.
Он: А поэты?
1-ый: Не знаю.
Он: Ну, тем не менее. Я ведь что решил? Рифму я освоил. Размеры тоже. И вот попробовал сочинить. И ты знаешь, получилось! Хочешь послушать?
1-ый: Да, нет.
Он: Ну, тогда пока.
1-ый: Пока.
Он вешает трубку
Он: Кому бы еще позвонить?
Он делает погромче телевизор.
Голос диктора: …опять. Эта трагедия всколыхнула всю российскую общественность Премьер-министр в своем интервью сказал, что (начало цитаты) “борьба с терроризмом наш неотъемлемый долг” (конец цитаты) Сегодня же…
Он щелчком выключает телевизор
Он: Опять терроризм! В прошлом году терроризм, в этом году терроризм, и в будущем году тоже терроризм. Скучно. Как там у Бальмонта:
Я — изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты — предтечи,…
Я тоже изысканность. И тоже некоторым образом русский. И Бальмонт — передо мной предтеча. Ах! хорошо быть поэтом!
Он напевает:
Ты дала другому, сука,
И меня лишила друга…
Включает магнитофон. Звучит песня на попсовый мотив:
Я любила василечки,
Голубые, как река,
И сидела на пенечке,
Так прошли мои века.

Я любила, ла-ла-ла
Но могила, ла-ла-ла
Схоронила, ла-ла-ла
Ту мою любовь!
Я сидела на пенечке
И смотрела в никуда,
Вспоминая о дружочке,
Так прошли мои года.

Я любила, ла-ла-ла
Но могила, ла-ла-ла
Схоронила, ла-ла-ла
Ту мою любовь!
Он: Ах! Хорошая песенка: какой изысканный текст! какая музыка! Вот где настоящие таланты. Так сказать, соль земли Российской. Ну что бы я делал, если бы не этот ангельский голосок?! Только бы выбросил свой магнитофон. Все эти симфонии, фуги, Бахи и прочая дребедень, от которой было не избавиться в дни моей молодости, все это позади. Теперь у нас демократия. Долой насилие над личностью! Кому бы позвонить?
Он: Але!
2-ой: Але!
Он: Привет!
2-ой: Привет!
Он: Как дела?
2-ой: Понемногу.
Он: А я стихи пишу!
2-ой: Поздравляю!
Он: Понимаешь, посетило меня вдохновение, и решил я устроиться поэтом.
2-ой: Ну и что?
Он: Не хочешь послушать?
2-ой: Чего?
Он: ты что, хочешь меня оскорбить? Я тебе уже полчаса твержу. Я вот сочиняю, так скажем, стихи.
2-ой: Ааа!
Он: Слушай, у тебя вообще есть сердце?!
2-ой: Доктор говорит, что есть.
Он: Не в этом смысле!
2-ой: А в каком?
Он: В том смысле, что возвышенное, прекрасное можно постичь только сердцем. Там в груди у человека не только мотор, но и источник всего возвышенного, чем обладает человеческая душа.
2-ой: Погоди, погоди, при чем здесь душа?
Он: Ну, я же стихи пишу!
2-ой: Поздравляю!
Он: С чем?
2-ой: С душой!
Он: Ты... Ты...
Он бросает трубку, включает магнитофон, звучит песня на блатной мотив:
Мы с друганами раз пошли на дело,
И нас засек спецназовский патруль,
И в голове нечаянно пропело:
“Теперь судьба не всем уйти от пуль!”

Ах! Катька! Ах! Лариска! Ах! Натулька!
Я всех любил вас, но теперь хана:
Одна шальная маленькая пулька
Уложит и меня, и пахана!

И не гулять братве по темным стритам!
Не петь свои блатные кренделя!
Ах, девушки, поплачьте по бандитам,
Которых приняла в себя земля…
Он: Да. В этом тексте, конечно, есть свои огрехи. В частности, причем здесь поименно упоминаемые любовницы, которые потом никак уже не участвуют в сюжете, или эта зацикленность на пуле…
Он напевает:
Пуля — дура,
Штык — молодец!
Щелчком включает телевизор:
Голос диктора: Таким образом, вероятность встретить внеземной разум, а равно и жизнь, ничтожно мала и практически стремится к нулю.
Другой голос (робко): Но большое количество звезд…
Голос диктора (менторским тоном): Большое количество звезд не означает большое количество планет вокруг них.
Он выключает телевизор, напевает:
Есть ли жизнь на Марсе,
Нету ли жизни на Марсе, -
Науке это не известно,
А мне тем более!
Он: Але!
3-ий: Але!
Он: Привет!
3-ий: Ну, привет, привет! Чего тебе надо?
Он: Я стихи пишу!
3-ий: Ну и пиши!
Он: Не хочешь послушать?
3-ий: Нет!
            ВТОРАЯ СЦЕНА

Собрание стихотворцев. Вузовская аудитория. Школьные парты. Все битком набито сочинителями.
Председатель: …Таким образом, я подвожу итог. За истекший срок членами нашего союза стали три молодых поэта и один пожилой прозаик…
Голос из аудитории: Про кого?
Председатель: Про заек. Членские взносы платились регулярно только половиной состава нашего союза, и на альманах, такой, каким мы его хотели бы видеть, не хватит средств. Тем не менее, мы решили выпустить альманах на конкурсной основе. Члены комиссии: Апполинарий Самохвацкий, Ева Рубинштейн, Денис Денисов, Аглая Ивановна Гершензон и Лев Красный. Кто “за”, прошу поднять руки! Единогласно! Конкурс начинается прямо сейчас. Выступать будем по списку, составленному комиссией. Кто “за”, прошу поднять руки! Единогласно! Первой мы выслушаем… по списку… э-э-э… Галину Иванову… Или просто Галю… Прошу… Аплодисменты… Поддержим товарищи нашего товарища…
Галина: Я прочитаю вам стихи из моей новой книги “Семь углов”. Предупреждаю сразу, что это название никак не связано с питерскими пятью углами. Угол для меня — это обобщенный символ…
Председатель: Покороче с предисловием.
Галина: Хорошо! Я начинаю:
По углам мои углы
Угол там и угол здесь
Ах! Накройте же столы
Потому что нужно есть
Есть углы и пить углы
По углам моя судьба
Возрождаюсь из золы
Птица — песня — ворожба!
А теперь что-нибудь из белых стихов:
Я
Которую любили двое мужчин
И которая не любила
Когда хотела понять
Кто же из двух
А может быть третий
А может быть вообще никто
А может быть Он
На белом коне
С ружьем и в кирасе
Присниться мне
Как мысль в оргазме
И, напоследок, я хотела бы прочитать…
Председатель: Довольно. Следующим выступает…
Выскакивает Он.
Он: Погодите! Я хочу почитать! Я недавно пишу стихи, но я уверен, они вам понравятся…
Председатель: В порядке очереди. Следующим выступает…
Он: Да погодите же! Я хочу почитать стихи!
Председатель: Следующим выступает… А вы член нашего союза?
Он: Какого союза?
Председатель: Среднерусских литераторов!
Он (оглушенный новой мыслью): Не-е-е-ет…
Председатель: Тогда приходите третьего декабря в комиссариат нашего союза и заполните анкету. Следующим выступает…

           ТРЕТЬЯ СЦЕНА

Квартира, где живет Она. Телефон, радио.
Она: Але!
Оля: Лена, это ты?
Она: Да!
Оля: Как я рада! Ну что, выступила? Что читала?
Она: Твое любимое. Кажется, имела успех. Но не в этом дело. Тут мне один парень послание вручил. В стихах! Читать?
Оля: Читай.
Слышна та же попсовая песня.
Она: Погоди, радио выключу. Ну, слушай!
Там, где с Невою встретясь, Мойка
Под своды Зимнего течет,
И где моя упала слойка
В гранитных набережных рот…
Оля: Погоди! А тебя приняли?
Она: Куда?
Оля: В союз!
Она: Да я давно уже в союзе. Погоди, дальше интереснее…
У соседей включается та же блатная песня.
Оля: Что это ты там слушаешь?
Она: Это не я, Это соседи. Ну, слушай:
Там, где я вам назначил встречу
И руку вам поцеловал
В тот незабвенный летний вечер,
Забытый мной, как идеал,
Оля: Слушай, а в альманах тебя приняли?
Она: Не знаю. Ну, слушай же! Тут самое интересное!
Мне было чудное виденье:
В глубоком небе над Невой
Огромный всадник на мгновенье
Потряс кудрявой головой.

С лицом и строгим, и прекрасным,
Он был как будто кровный брат
Вам, и в глазах мечтою ясной,
И сердцем, скрытым между лат.
Звуки затихают. Сцена погружается в темноту.
И понял я: любовь не птица,
И сердце будет биться так,
Как хочет…
КОНЕЦ

        Статьи

Три ночи с Куртом Вонегутом

                1

Эту книгу дал мне почитать приятель, с которым я договорился о встрече октябрьским вечером двух тысяч первого около метро Сенная площадь, чтобы в свою очередь передать ему книгу стихов и статей Николая Гумилева. Следующую ночь до четырех утра я читал “Бойню № 5”, и когда закончил, то позвонил этому приятелю, но он к счастью спал. Тогда, в ту ночь, мне пришла в голову “гениальная” мысль (и я хотел быстрее ею поделиться), что Вонегут подсознательно оправдывает свой народ и свое правительство за ту долю ужасов Второй мировой войны, в которых они повинны. Никакому нормальному русскому не пришло бы в голову оправдываться перед немцем, скажем за разрушение Берлина, поскольку у русских был Блокадный Ленинград. Но что возьмешь с американца?!
                2

Второй раз я открыл книгу спустя два месяца, когда приятель, который дал мне ее, стал меня избегать. Тогда я прочел “Колыбель для кошки”. Меня поразила неосведомленность Курта Вонегута о том, что “отец атомной бомбы” Оппенгеймер для настоящих физиков, то есть физиков-теоретиков, всего лишь “технарь”, а идеалом нам служат Ньютон с Эйнштейном, которые своими работами повлияли на все мировоззрение. В то же время мне вспомнилось, что мой приятель упоминал лед-девять и автора “Колыбели для кошки” (хотя я тогда еще не читал этот роман), когда я пытался ему объяснить основы своей историософии. Это меня поразило.
Неужели он сравнил меня, сухаря-теоретика, с Оппенгеймером?

                3

И, наконец, сегодня третья ночь, ночь с девятого на десятое декабря двух тысяч первого. Я прочитал половину романа “Дай вам Бог здоровья, мистер Розуотер, или не мечите бисер перед свиньями” и при этом смеялся, как бешеный. На днях меня должны упечь в сумасшедший дом, и этот смех для НИХ лишний повод (Как им понять, что я, чей дед по отцу был американец, ИМЕЛ ПРАВО так смеяться над этой книгой). Шесть часов назад я закончил перепечатывать свою “Тень” в компьютерном центре, и этот роман, который хотя бы и в переводе мне достаточно понятен, навел меня на мысль, что русских и американцев (как писателей, так и читателей) волнуют разные проблемы. Не смотря на то, что и те, и другие — люди с двумя руками, двумя ногами и одной головой, но психология, менталитет у нас разные. И если мы можем понять друг друга в области ответов, то почему вообще одну из наций мучает один, а не другой вопрос, понять уже сложно.
Вот та печальная истина, которую открыл мне Курт Вонегут.

        ОЧЕНЬ КОРОТКОЕ ЭССЕ

Эпиграфом к своей писульке я взял бы слова из книги Станислава Лема о роботах: “В разуме нет ничего сексуального. В сексе нет ничего разумного.” Говоря иначе разум — это импотенция, секс — это безумие. Меня меньше всего волнует психофизиологический аспект этого парадокса. (Вполне возможно он сродни правому и левому мышлению) Другое дело место, где постоянно происходит война этих двух начал, — поэзия. Возьмем Пушкина:

Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем,
Восторгом чувственным, безумством, исступленьем,
Стенаньям, криками вакханки молодой,
Когда, виясь в моих объятиях змией,
Порывом пылких ласк и язвою лобзаний
Она торопит миг последних содроганий!

О, как милее ты, смиренница моя!
О, как мучительно тобою счастлив я,
Когда, склонясь на долгие моленья,
Ты предаешься мне нежна без упоенья,
Стыдливо-холодна, восторгу моему
Едва ответствуешь, не внемлешь ничему
И оживляешься потом все боле, боле —
И делишь наконец мой пламень поневоле!

Возьмем Бунина:

Я к ней вошел в полночный час.
Она спала, — луна сияла
В ее окно, — и одеяла
Светился спущенный атлас.

Она лежала на спине,
Нагие раздвоивши груди, —
И тихо, как вода в сосуде,
Стояла жизнь ее во сне.

Возьмем меня:

Не плачь, любимая, напрасно!
Пусть финиш близится, и пусть
В слезах ты сказочно прекрасна,
(Тебе к лицу печаль и грусть).

Но также ты красива, если
Улыбкой давишься, стыдясь,
Увидев яйца не на месте,
Увидев на головке грязь.

Сравним. Сравнили? И конечно сказали себе, что Бунин развратнее Пушкина, а я вообще развратник проклятый. Как бы не так!
Мы все бойцы передовой Войны разума и секса. У Пушкина побеждает разум, но он прячется за античные драпировки. У Бунина полное затишье и партизанская война, но явно страсть имеет больше шансов на победу. Я откровенно отдаю приказ поднять белый флаг и сдаться сексу. Но это полуправда. Потому что Пушкин описывает половой акт (даже два половых акта), а я говорю только о своих страданиях от измены любимой. Таким образом мой разум сдается чувственности, но начинает в тылу у нее партизанские действия.
Я ищу синтеза.
Но синтеза нет.
Это вызывает невыносимые страдания.
У меня невыносимые страдания, у Пушкина подглядывание в замочную скважину, у Бунина — почесывание в затылке в полном недоумении: Вот лежит голая баба. Что с ней делать?
Таким образом я захвалил себя. Пора себя опустить. У Пушкина и Бунина сохраняется академичность, у меня постмодернизм. Что может быть нелепей? Ведь если строишь дом, согласуясь с новейшими технологиями, то это будет не дом, а бордель для зажравшихся буржуа. А у классиков — старинная дворянская усадьба, родовое гнездо, рыцарский замок.
Мельчаем.
Теперь снова похвалим себя. Удобства: я все говорю напрямую, все вещи называю своими именами, и никакой античный эрос не нужен, у меня ядреный русский дух интеллигента в первом поколении. Но с другой стороны, не все ли равно, что удобства во дворе? А чистый воздух? А свежие овощи и фрукты? Только вот у Пушкина плюс к этому сильный запах немытого тела (Гигиена подкачала). Зато у Бунина все на месте: и философский подход, и мягкий эстетизм, и презерватив в кармане.
Попробуем добавить материала для анализа (как подбрасывают сучья в костер). Вот Тарковский:

Когда купальщица с тяжелою косой
Выходит из воды, одна в полдневном зное,
И прячется в тени, тогда ручей лесной
В зеленых зеркальцах поет совсем иное.

Над хрупкой чешуей светло-студеных вод
Сторукий бог ручьев свои рога склоняет,
И только стрекоза, как первый самолет,
О новых временах напоминает.
Вот я:

Эти сочные губы целуя,
Пирамидки сосцов теребя,
Понял я, что целую другую,
Ту, что долго носила тебя.

А меня... Я ведь даже не помню
Голос матери, руки, глаза!...
Так целуй же, целуй меня томно,
Муравья своего стрекоза!

Тарковский модернист. У него еще борются мифологему (как авторские, так и народные) и архетипы. У меня уже нет никаких мифологем. Я сам — одна сплошная мифологема. Отсюда мой эротизм, возникающий из столкновения архетипов и анализа этих архетипов. Я не столько даже постмодернист, сколько сюрреалист. Не скажу, что мне нравится Дали (как художник). Я бы с удовольствием сам писал картины, и в них было бы больше эротики и анализа. Каждый человек искусства индивидуалист (будь то художник или поэт) И не следует строить последовательность деградации от Пушкина через Бунина до меня. И я, и Бунин, и Пушкин делали одинаков сложные шаги в сторону правдивого отражения человеческой души. И не следует забывать, что при этом сами чувства менялись и прогрессировали. Кто победил в этой гонке — решать читателю. Пусть пока мой читатель — это сексуально озабоченные подростки. Но они вырастут и зерна того нового, что принес я своими стихами принесут невиданный урожай.
Этим я выгодно отличаюсь от производителей дешевой порнухи.

             ФИЛОСОФИЯ ОПЫТА

В начале был опыт. И опыт был Богом. И опыт был у Бога. И все, что началось, началось через опыт.
Вот, примерно, начало Евангелия от Иоанна, если греческое слово Логос переводить русским словом опыт.  Опыт – это эмпирическое знание. Вся наука древних – эмпирическая. Вся современная наука – аксиоматическая (или стремится стать такой). Бог – это наука или знание такого уровня, где аксиоматика и эмпирия почти сливаются. Поэтому Христос говорил: будьте как дети. И ещё говорил: будьте совершенны, как отец ваш небесный. Потому что только в этих двух точках эмпирическое и аксиоматическое знания сливаются.
НО наука – наукой, а жизнь – жизнью. В жизни без опыта (эмпирического знания) не обойтись. Жизнь – это дорога. У неё есть вектор. Она ведёт от рождения к смерти. Но это не прямая, а кривая, которая сильно разветвляется и создаёт лабиринт. Жизнь – это лабиринт, и только наличие реальности (конкретных совершённых человеком действий) делает лабиринт дорогой. Стоять нельзя. А куда идти – неизвестно. Один выбор приведёт в болото. Другой оборвётся пропастью. Третий – подарит счастье. Если ты сделал правильный выбор – у тебя легко на душе. Это чувство называется любовью. Правильный выбор – жизнь. Неправильный выбор – смерть. Но жизнь не кончается со смертью, потому что существует ещё и воскресение. Смерть ради другого – жизнь. Смерть двоих ради ста – жизнь. Смерть ста ради миллиона – жизнь. Там, где есть человек, есть мера: один человек, два человека и так далее. Это основа гуманитарного знания.
Во Вселенной тоже есть вектор – время из прошлого в будущее. Прошлое – это опыт, это Бог. Будущее – это неизвестность, это гибель, это Сатана. Всё что имеет начало, имеет конец. Всё, что имеет конец, имеет начало. В природе не существует лучей, а только прямые и отрезки. Прямая – это реальность: мы исчезнем, а мир останется; земная цивилизация погибнет, а разум не исчезнет; наша Вселенная умрёт, а реальность останется. Реальность выше Бога, Бог выше человека, человек выше животного, животное выше растения, растение выше бактерии, а бактерия выше камня. О реальности сказать можно мало. Пожалуй только то, что она хранит опыт. О камне можно сказать почти всё. Я не люблю аксиоматическое знание: оно даётся большой ценой и служит только умерщвлению если не тела, то души. Противопоставление Восток – Запад, это противопоставление эмпирического и аксиоматического знаний. Среднего не существует: над бездной нет моста. Поэтому нелепа идея о своём пути России.
Последнее, в чём я хочу уверить читателя, это то, что я полностью солидарен с Максимилианом Волошиным:
«Не жизнь и смерть, но смерть и воскресение…»


                ГНОСЕОЛОГИЯ
Человек рождается с определённым знанием. Уже зародыш состоит из клеток, в которых есть ДНК и, следовательно, определённая информация. По мере роста ребёнка формируют три фактора: заложенная в генах динамика организма, окружающая природа и человеческое общество, фактор-X. Этот фактор-X и есть то, что человек получает непосредственно из «предыдущих рождений». Я не утверждаю, что человеческая личность переходит из тела в тело. Я утверждаю, что опыт человеческой личности и всё, чему суждено за него «зацепиться» переходит из тела в тело. Или из одного тела во многие тела. Или из многих тел в одно тело. Но это уже патологии. Поэтому человек смог изобрести такие абстракции, как точка, прямая, отрезок, число и так далее. Эти абстракции он прямо унаследовал от Бога, который и есть непосредственное знание о прошлом нашей Вселенной. Именно поэтому человеку всегда нужна была (и нужна теперь) идея Бога. Божественное знание позволило создать математику, самую аксиоматическую науку. Но в основе аксиом лежит опыт (эмпирическое знание), который есть опыт если не человека, то Бога. Поэтому так важен этот фактор-X. Если бы его не было, ни один учёный не пошел бы дальше детского лепета. И теперь эти учёные заявляют, что мир – это материя, то есть рубят сук, на котором сидят. Мир не только материя, но и информация, а ещё точнее опыт. Информация – это знание в процессе его передачи. Знание о предмете — это то, что позволяет сделать точную копию этого предмета. Предмет — это единица нашей Вселенной, то есть материя. Информация закрепляется в материи (проблему Бога мы оставляем в стороне), а материя формируется информацией. Ни то, ни другое не первично. Первичен Бог. Именно наличие этой субстанции (Бога) создает порядок в нашей Вселенной. Смешны выпады религиозных философов против эволюционной теории или космологии. Но еще более нелепо предположение, что природа слепа. У природы есть глаза — Бог. В конечном счете идея Бога воплотима в аксиоматическом знании, то есть в кон­кретных моделях. Можно вводить случайные параметры, которые будут реализовываться генератором случайных чисел.
Таким образом, человек — не венец природы и не познающий субъект, а всего лишь один из способов накопления реальностью опыта.

ИСТОРИЯ КАК НАУКА И ИСТОРИЯ
КАК МИФ

“История ничему не учит!” Это утверждение сродни филосо­фии негативизма: “ничего на самом деле не существует”. Для ма­терии ничего не существует, потому что мертвая материя без ин­формации — это хаос. Но и история ничему не учит, только тех, кто руководит кораблем под названием страна, то есть капитанов. Но есть еще лоцманы и их история ой как учит. Скажем тому, что все, что можно запомнить, должно быть запомнено (“Рукописи не го­рят”). Главная ошибка всех капитанов, что они не слушают сове­тов лоцманов. Я, как самый современный лоцман, утверждаю, — история как наука не существует. Существует социология, психо­логия, экономика, культурология, политология и так далее совре­менного и прошлого. И если современность отрывать от прошлого, и первое засекречивать, а второе называть историей, то история действительно ничему не будет учить. Единственная гуманитар­ная наука, которая говорит о человеке вообще историософия. Основной её постулат: структура человеческого общества зависит от числа членов, составляющих это общество, но не о  их качества. Пример тому Россия и США в годы холодной войны. Типологически обе супердержавы похожи, хотя одна провозглашает коммунизм, а другая демократию. Но по сути обе страны – тоталитарные империи (возможно таковыми и остаются) Тоталитаризм не идея, а тип государственности, который зависит от численности населения страны. Россия стремится распасться, это вполне понятный выход из тоталитаризма. США стремиться к мировому господству – тоже понятный выход из тоталитаризма. Существует число человек, при котором общество стабильно, то есть описываемо количественно и качественно, и число человек, при котором возникают сложные динамические процессы, описываемые только качественно.
Последнее, что я утверждаю, это то, что кроме историософии существует антропология, учитывающее изменение объёма мозга мыслящего существа, что тоже является немаловажным фактором.
                ИСТОРИОСОФИЯ
   Основной целью историософии является математическое моделирование процессов большой длительности. Такие процессы мы называем долговременными временными функциями. Временная функция – это процесс, протекающий в обществе, длительность которого с точностью в до одного порядка (но не нескольких порядков), определяется типообразующим признаком такого процесса. Существует несколько групп временных функций. Долговременные функции длятся 1200-240 лет ( в обычных условиях; иначе до 6000 лет; например духовные долговременные временные функции). Они бывают четырёх типов: духовные, социальные, этнические и географические. Эти функции определяют развитие культуры, государств, этносов и экономики. Кроме того существуют коротковременные функции. Три первых типа коротковременных функций длится 60-12 лет( в некоторых случаях до 300 лет). Они определяются развитием семьи. Три их типа образуются матриархальной, патриархальной и смешанной семьёй. Следующие два типа коротковременных функций длятся от 15 лет до одного года. Они определяются развитием личности. Два соответствующих типа – это мужчина и женщина. Кроме того существуют ещё два типообразующих признака: сезонные смены климата и циклы солнечной активности. Последний тип длится от девяти месяцев до десяти дней. Этот тип образуется динамикой толпы, то есть большого бесструктурного собрания людей, но определяется периодом беременности женщины (9 месяцев) и периодом созревания плода (10 дней). Видимо организуют толпу в данном конкретном социуме беременные женщины
  Естественно что разные типы временных функций подчиняются типу суперпозиции на одной территории. В то же время временные функции одного типа на одной территории не смешиваются.
  Духовные временные функции впервые открыл Шпенглер. Их суть – развитие культуры: науки, искусств и так далее. За всю историю человечества их было и предполагается всего четырнадцать:
1. Шумеро-аккадская культура 2700-1500 лет до р.х.
2. Египетская культура 2200-1000 лет до р.х.
3. Иудейсая культура 1200-0 лет до р.х.
4. Античная культура 900 лет до р.х. – 300 лет
5 Индийская культура   900 лет до р.х. – 300 лет
6 Китайская культура  700 лет до р.х. – 500 лет
7 Арабо-византийская культура 0-1200 лет
8. Европейская культура 800-2000 лет
9. Русская культура 1700-2900 лет
10. Африканская культура 2500-3700 лет
11. Новоиндийская культура 2500-3700 лет
12. Латиноамериканская культура 2500-3700 лет
13. Славянская культура 3500-4700 лет
14 Ново-арабская культура 4000-5200 лет
   Уже прошедшие и ещё длящиеся духовные временные функции не нуждаются в представлении. Те что ещё не произошли проявляют себя в виде очень длительных (около 3500 лет) до и после духовных флуктуациях. Перечислим их для всех временных функций:
1.6000 лет до нашей эры – 2700 лет до нашей эры – археологическая культура Убейд
1500 лет до нашей эры – 0 год нашей эры – древнее Вавилонское царство
1100 год нашей эры – последние следы изустного эпоса о Гильгамеше среди арабов
2.4500 лет до нашей эры – 3200 лет до нашей эры Освоение долины Нила земледельцами
3200 лет до нашей эры – 0 год нашей эры Древнеегипетские царства
0 год нашей эры – современность копты и арабы в Египте
3. 5500 лет до нашей эры – сотворение мира у иудеев
современность – возрождение Израиля
4. 3500 лет до нашей эры -1100 лет до нашей эры древнеминойская, древнекикладская и древнеэлладская культуры
современность – современная Греция
5.3500 лет до нашей эры – 1100 лет до нашей эры Харапская культура древних дравидов
современность – современная Индия
 6.5000 лет до нашей эры – появление неолитических земледельцев в долине Хуанхэ
современность – современный Китай
7.3000 лет до нашей эры – первые семито-хамиты (аккадцы) в Месопотамии и индоевропейцы на Балканах
современность – современный арабо-мусульманский мир
8. 753 год до нашей эры – основание Рима
современность – Евросоюз
9. 900 лет до нашей эры – начало железного века в Восточной Европе
современность – современная Россия
10.0 год нашей эры – начало железного века в Африке, южнее Сахары
современность – обретение независимости африканскими государствами
11.1200 год до нашей эры – древние Веды, освоение арийцами долины Инда
Современность – современные государства Индо-Китая
12.500 год до нашей эры первые государства доколумбовой Америки
современность – современная Латинская Америка
13.300 год нашей эры – пражско-пеньковская и пражско-корчагская археологические культуры, единый славянский язык
современность – государства Восточной Европы
14 650 год нашей эры – бегство Мухаммеда из Мекки в Медину
современность – современный мусульманский мир
    Социальные временные функции впервые открыл Энгельс. Они возникли из его теории о первобытно-общинном, рабовладельческом, феодальном и капиталистическом строе. Мы вносим в это членение свои поправки. Существуют догосударственные общества, общества с илотским рабовладением, с классическим рабовладением, феодальные, капиталистический и ещё два неизвестных типа. Последние шесть образуют группу целостных социальных временных функций со временем существования в 800-1200 лет со своими законами. Все остальные социальные временные функции являются переходными периодами  и длятся 240-500 лет.
   Вот законы управляющие целостными социальными временными функциями:
1.Все целостные социальные временные функции относятся к шести типам: илотское рабовладение, классическое рабовладение, феодализм, капитализм и ещё два неизвестных
2. Везде, где наблюдаются целостные социальные временные функции они следует строго в перечисленном порядке.
3. На территориях, в развитие государственности которых отсутствовал первый или первый и второй этапы целостных социальных временных функций, наблюдается непосредственное влияние близлежащих стран в которых наблюдается соответствующий этап целостных социальных временных функций.
      Основой социальных временных функций является разделение общества на власть, народ и изгоев. Власть – это люди, управляющие обществом, изгои – это люди, противостоящие власти, народ – это люди не являющиеся властью и не противостоящие ей.  При этом иногда (особенно в целостных социальных временных функциях) между народом и властью и между народом и изгоями возникают прослойки. Это соответственно два класса: рабы и рабовладельцы, феодалы и крепостные крестьяне, капиталисты и рабочие. На примере России рассмотрим действие социальных временных функций:
700-980 годы Переходный период до принятие христианства: создание городов, варяжская колонизация, войны с Византией, чьё непосредственное влияние и привело к созданию феодализма.
980-1865 годы Феодализм в России.
2а. 980-1280 Раннее средневековье: княжеский феодализм.
2б. 1280-1580 Закрепощение крестьян.
2в. 1580-1865 Поздний феодализм.
3. 1865-2160 Капитализм, затем социализм, затем снова капитализм.
   Этнических временных функций гораздо больше, чем социальных. Этнические временные функции впервые открыл Лев Гумилёв. Он ввёл понятия этноса и пассионарности. Если второе является тёмным для нас, то понятия этноса – это понятие противопоставления личности себя другим этносам и чувства единства с людьми своего этноса. При этом не надо забывать, что помимо собственно этнических временных функций возможны псевдоэтнические временные функции на данной территории приравниваемые к этническим временным функциям. Так, если по мнению Лессмана этносы в лесной полосе России впервые появились в эпоху бронзы, то псевдоэтнические временные функции на этой территории известны со времён мезолита. Вот цитата из работы о мезолите данного региона:
«В конце пребореала – начале бореала (8-7 тысячелетие до нашей эры)  в этот регион пришла небольшая группа население, являвшаяся потомками людей оставивших свидерскую культуру. Возможно, что в это же время складывается культура верховьев Волги и ресетинская культура верховьев Оки. Население было достаточно редким. Внутриплеменные связи не были достаточно прочными. Каждая первичная группа имела большую охотничью территорию. Во второй половине 7тысячелетие до нашей эры в регион вторгается группа населения из верховьев Днепра, оставившая нам в Волго-окском бассейне иеневскую культуру. Она вытеснила население бутовской культуры на восток региона, захватив её территорию и продвинувшись на восток до Костромы. Население верховьев Волги видимо не испытывало давление иеневцев. История рессетенской культуры в этих условиях остаётся неясной. Однако иеневская культура, находившаяся во враждебных отношениях с бутовской и потерявшая связь с «материнской» территорией, по видимому постепенно выродилась, что привело в дальнейшем  к облегчению движения бутовцев обратно на запад и ассимиляцию ими остатков иеневцев. Во всяком случае в ранненеолетической верхневолжской культуре, сформировавшейся в регионе в 5 тысячелетие до нашей эры, мы уже практически не находим элементов иеневской культуры. Бутовские же элементы резко доминируют в каменном инвентаре раннего неолита.»
  Самая важная информация, извлечённая из вышенаписанного – это длительность катаклизма 1200 лет: 6100-4900 годы до нашей эры, то есть время временной функции. При этом интересно, что бутовская культура была непосредственной прародительницей волосовской культуры на данной территории; после здесь жили восточные балты и народы финской группы до прихода славян От них (то есть со времён мезолита на данной территории0 в русском языке сохранилась идиома: наврать с три короба. Видимо, в коробах хранились верёвочные письма, типа кипу древних инков. Таки образом долговременные временные функции не могут существовать вне письменности, хотя бы пиктографической или типа кипу ( мезолитические и неолитические рисунки на камнях, возможная праиндоевропейская письменность – хотя бы в виде пиктограмм; мегалиты)
 Географическая временная функция связана с процессом градообразования. Сначала население живёт в деревнях и небольших городках. Потом города постепенно растут, пока не превращаются в мегаполисы. Потом мегаполисы рассыпаются на отдельные поселения или коттеджную застройку больших территорий вокруг центра мегаполиса. Длительность таких циклов совпадает по времени с длительностью долговременных функций.
  Географические процессы известны со времён бескерамического неолита. Достаточно упомянуть Иерихон и Чатал-Хююк. Первый 8-7 тысячелетия до р.х.; второй середина 7 тысячелетия до р.х. – середина 6 тысячелетия до р.х., что тоже составлет длительность долговременной временной функции.(видимо и там, и там существовала пиктографическая письменность; во всяком случае на стенах храмов в Чатал-Хююке полно рисунков)
     Вообще, чем короче временная функция, тем с большей древности она известна. Например, временные функции, связанные с личностью возможно были известны уже в нижнем палеолите, а временные функции, связанные с семьёй, в верхнем палеолите. Правда, есть соображение, что в отличие от долговременных функций, коротковременные функции, связанные с толпой, появились только с появлением государства (так называемые восстания, войны, революции, бунты, перевороты и так далее).
     Но в любом случае четырёхмерная структура временных функций, описанных выше лежит в основе сохранения памяти, и в основном X-фактора, как основного передающего память устройства. Сама же природа появления этого фактора лежит на уровне ядра атома. Видимо минимальная вероятность, дозволенная историческими процессами (один порядок) определяется формулой ; в степени а, где а – число измерений пространства; то есть 6 процентов. Это и есть погрешность аберрации истории (время)
   Возможны также другие группы временных функций. Например короткие ( циклы перепроизводства – 8 лет), средние (открытые Кондратьевым – 25 лет) и длинные (80 лет) волны экономического развития. Если длинна первых стабильна, то длинна последних определяется разницей между кризисом в Штатах перед первой мировой войной и последним кризисом в Штатах и Европе (2008 год минус 1927 год) Средние волны – среднее арифметическое.  Короткие волны создают предприятия, фабрики и заводы; две средних волны – наукоёмкие и работоёмкие отрасли хозяйства; длинные волны (три) – экономики отдельных стран и регионов (рыночные отношения, командно-административная система экономики и развивающиеся (переходные) экономики).
   Что характерно первая группа временных функций образуется перестановкой четырёх элементов, а вторая – трёх. То есть это: менеджер (субпассионарий), инженер (гармоник) и рабочий (пассионарий). Значит четыре элемента – это две пары: пассионарий 1 – субпассионарий и пассионарийи 2 – гармоник. Трёхмерный вид экономических временных функций определяется трёхмерным Евклидовым пространством и стереометрией, которой занимаются инженеры
      Что касается культур доколумбовой Америки, то тут явны те же закономерности. Скажем, развитие культуры Майя с 1500 года до Р.Х. и до 700 года после Р.Х. – это географическая долговременная временная функция. При этом письменность Майя могли получить за долго до первых записей, открытых археологами. Мочика в Перу то же видимо имели свою письменность. О кипу Инков уже говорилось. Ацтеки и Тольтеки в Мексике не продержались каждый больше 300 лет ( и письменности у них не было)


               АНТРОПОЛОГИЯ
      Человек, как разумный вид, появился два миллиона лет назад. Об этом говорят древнейшие каменные орудия, найденные в Африке. С тех пор он прошёл через несколько стадий развития. Вот эти стадия или эры:
2млн лет(с погрешностью 30тыс лет) – 500 тыс лет (с погрешностью 20 тыс лет) – первая эра, эра архантропа.
500 тыс лет – 123 тыс лет ( с точностью 4 тыс лет) – вторая эра, эра раннего палеоантропа (синантроп, атлантроп)
123 тыс лет – 29 тыс лет до р.х. ( с точностью 1 тыс лет) – третья эра, эра позднего палеоантропа (неандерталец) и раннего неоантропа
29 тыс лет до р.х. – 4500 лет до р.х. – четвёртая эра, эра позднего неоантропа (кроманьонец)
4500 лет до р.х. – 1600 год – пятая эра, эра цивилизации
1600 год – 4200год – шестая эра, наша эра, эра научно-технической революции
  Совершенно ясно, что длительность эр определяет множитель 0,25, что может быть лишь вероятностью. Следовательно системообразующий механизм эр имеет квантовый характер, а ещё точнее лежит на грани квантового метода описания социума и классического метода описания социума. Эта грань в каждую из эр была своя и со временем сдвигалась в сторону увеличения возможностей квантового метода:
1. Первая эра 1 * 2 = 2 человека (мужчина и женщина), всё свыше – классический способ
2. Вторая эра 1 * 2 * 2*2 = 8 человек (мужчина, женщина, холерик, флегматик, сангвиник, меланхолик)
3. Третья эра 2 * 2*2 * 2*2*2 = 64 человека (6 типообразующих признаков)
4. Четвёртая эра 2*2 * 2*2*2 *  2*2*2*2 = 512 человек (9 типообразующих признаков)
5. Пятая эра 2*2*2 * 2*2*2*2 * 2*2*2*2*2 = 4096 человек (12 типообразующих признака), минимальное население одного города или нома.
6. Шестая эра 2*2*2*2 *  2*2*2*2*2 *  2*2*2*2*2*2 = 32768 (15 типообразующих признаков) максимальное население сельского пункта – минимальное население современного города.
      Длительность первой эры определяется квантовым уравнением с двумя слагаемыми: мужским и женским. Очевидно, что решение этого уравнения должно дать приблизительно сто тысяч поколений развития. Все последующие эры, определяемые по длительности множителем 0,25 являются решением уравнения с четырьмя слагаемыми: холерик, сангвиник, флегматик, меланхолик. Множитель одна четвёртая появляется из уравнения:
1\а = 1\б + 1\в + 1\г + 1\д , где а, б, в, г, д, - вероятности, чьё максимальное значение, равное единице, даёт максимальное значение вероятности а в 0,25.

            МИР И ДОМ
К настоящему моменту мы можем уверенно утверждать, что в современной России уничтожено само понятие дома. Если люди еще способны мыслить в категориях соборности, то эта соборность связана с самой личностью или со всей Россией, как целым.  Ни семьи, ни общины, ни общества у нас не осталось. (Общества в том смысле, как объединения людей в рамках единой ментальности. Общины в том смысле, что органически связанной с русской ментальностью общности людей, близко знакомых. Семьи в том смысле, что духовной общности двух людей противоположного пола.) Мир изнасиловал дом, и дом сузился до отдельной личности. (Кстати, в сфере семейной жизни это отразилось распространенностью гражданских браков, разводов, бездетных семей и просто обилием содружеств лиц противоположного пола из-за деловых интересов) Эта личность может иметь идеалы и принципы, и тогда она носитель остатков соборности, или их не иметь, и тогда она – живой труп. Разгул преступности связан именно с обилием таких трупов. Личность же оказывается в параллельном мире – параллельном власти официальной, власти преступной и власти средств массовой информации.  Это в итоге самодостаточная духовность. Духовность мученика, чей мучитель безразличие.
Одиночество стало козырной картой самодостаточной личности. Вплоть до безумия. Но поскольку то, о чем здесь говорилось было идеальными типами в Веберовском смысле, то реальный человек современной России это смесь личности и трупа. И в той мере, в которой он готов жертвовать своими идеалами, в той мере он сотрудничает с обществом. Попытки претворить свои идеалы и принципы  в жизнь всегда крайне болезненны, а потому обречены на неудачу: ломаются семьи, мертвеют общественные организации. Сам принцип смерти, особенно смерти духовной выполняется обществом с неукоснительной жестокостью. Выбора два: жить в изнасилованном доме или быть трупом в безумной реальности. Старики выбирают первое. Молодежь выбирает второе. Выбор, который будет сделан большей частью общества, покажет способна Россия к возрождению или нет. Болезненные роды или спокойное умирание. Парадоксальный поступок или разумное безумие. Грязь отшельника или грязь преступника.
Впрочем речь не только и не столько о России, сколько о всем мире. Современная Россия – это сердце мира (тогда как Соединенные Штаты вполне возможно его желудок). Если Россия умрет, мир неизбежно деградирует в смерть. Все другие страны взаимно заменимы. Россия уникальна, уникальна прежде всего своим народом, носителем культуры, выдержавшей пытку двадцатым веком. Весь двадцатый век, с его безбожием, если заметить инвариантность царизма и социализма в отношение экономики и общественной жизни(закрепощение крестьян, засилье чиновников, особая роль промышленности, в царизме – как недостаточно развитая, при социализме – гипертрофированный военно-промышленный комплекс), весь этот век связан с особым типом духовности, чей идеал мученическая жертвенность. Вспомним хотя бы подвиг Матросова. Разрушая дом, двадцатый век не оставлял места для другого типа духовности (трагедия  семей в Гражданскую войну, жертвенный энтузиазм первых пятилеток, годы Великой Отечественной войны, стремление построить коммунизм в хрущевские годы, вплоть до таких отдельных фактов, как жертва Бродским Родиной ради частного дела – поэзии). Устав от жертвенности, личность замкнулась в себя, и не находя выхода, предоставило общественное пространство людям низким и бесчестным, черни. Каков дальнейший сценарий развития бывшего последнего оплота православия, апостольской церкви, неясно. Но от этого зависят судьбы мира.



     ИДЕЯ СОБОРНОСТИ В ПРОШЛОМ И БУДУЩЕМ РОССИИ

Русский человек привык отвечать не только за себя и своих близких. Русский мужик всегда отвечал за своё село, свою волость, свою страну и всё человечество. Отсюда русская мания мессианства. Как-то я слышал в диспуте по телевизору, что горец будет защищать свою честь перед кем угодно, перед одним человеком или перед сотней человек. Это потому, что его семья спрятались в горах, и на человечество ему наплевать. Русский человек испугается не столько количества врагов, сколько по­требности решать самому за себя и нести ответственность за все свои решения. Он привык, что решает община и община несет коллективную ответственность за решение. Поэтому я предлагаю новый тип соборности. Решать самому (если хватит мозгов) и не­сти ответственность за свое решение перед всей общиной и боль­ше не перед чем. Это лучше сегодняшней половинчатой соборно­сти, когда человек принимает решение, а ответственность за свое решение сваливает на общину. То есть, важно понять, что пред­лагаю сохранить идею общего интереса, но коллективное реше­ние заменить частным, с таким условием, что каждый член общи­ны без собрания общины, соблюдает ее интерес. Это требует по­мимо ума у каждого человека наличие у него собственной систе­мы ценности и собственного понимания общего блага. При этом, если первое будет достаточно совершенным, то оно не вступит в противоречие со вторым, так как всегда будет возможность най­ти компромисс между философией и реальностью. При этом со­вершенно ясно, что идея общего интереса, нисколько не хуже за­падной идеи правового общества, а по некоторым параметрам (сопротивляемость внешнему воздействию) даже лучше.

           МАЛЫЙ АПОКРИФ
Христос не был Богом. Будда тоже не был Богом. Они были обычные люди, как Я и Ты. Христос скорей всего был сыном рим­ского солдата и воскрес только потому, что ПРАВИЛЬНО умер. Бог не любит свои творения априори. Но Бог любит тех, кто апостериори остался человеком. Бог может создать любой камень. А потом сделать его неподвижным. А потом снова сдви­нуть. Бог и есть время, но только прошлое. Будущее — это Сата­на. Сатана может сказать: ты никогда не сдвинешь этот камень. А Бог ответить: сдвину, если ЗАХОЧУ. Мы то же можем сдвинуть любой камень, если захотим. И опыт Христа показывает, что даже смерть этому не помеха. Опыт Будды другой: он сказал: я не хочу больше будущего, и остался в прошлом. Опыт Будды – опыт перемирия. Опыт Христа – опыт победы. Мой опыт – опыт борьбы. Моя борьба никогда не закончится. Я не одержу победы и не сдамся, и не заключу перемирия. Я буду отступать и наступать, вырывая у Сатаны секунды и минуты будущего, превращая его в прошлое. Каждое новое время требует нового пророка. И дело не в том, что ситуация меняется (пророки говорят о вечном). Дело в том, что меняются стереотипы мышления, развивается наука, и то, что раньше было простым и понятным, становится громоздким и сложным. Ждите нового пророка!


          БОЛЬШОЙ АПОКРИФ

 Всё в мире дуально – вот основная истина: есть прошлое и есть будущее, есть Бог и есть Сатана, есть женщины и есть мужчины, есть бозе-частицы и есть ферми-частицы, есть живое и есть мёртвое. Третье – это среднее, потому что нет чистых состояний: нет ни женщин, ни мужчин, а есть человек; нет ни прошлого, ни будущего, а есть настоящее; нет ни бозе-частиц, ни ферми-частиц, а есть классическое больцмановское распределение. Только Бог и Сатана – чистые состояния. Они – идеал и антиидеал, истина и ложь (среднее – правда), бесконечность и ноль (среднее – все остальные числа), плюс и минус.
     Поэтому Святая Троица – это весь мир с Богом, сатаной и человеком. Святой дух связывает Бога отца и Бога сына, но если Христос – Бог-сын, то Бог-отец – Сатана, потому что если человек, достигший чистого состояния, стал Богом, то не может быть никакого другого Бога. Стать абсолютно похожим на объект это значит стать субъектом.  Поэтому я верую в Христа, в абсолют, которому Христос стал идентичен,  в Будду, который достиг нирваны, то есть того же абсолюта, но не верую в Троицу.

          ЛОЛИТЫ

        1
-Вот когда ты научишься говорить, тебя и поломают! – говорила Саше его сестра.
Он уже понимал и мог бы уже говорить, но не раз прозвучавшее в отсутствие родителей предупреждение сестры его останавливало. Он молчал. И слушал. Иногда ему давали кусочек хлеба или булки. Он делил этот хлеб на маленькие кусочки и воображал, что это маленькие хлебца – норма выдачи. И ел их один за другим, смакуя. Он ещё не знал, как Христос накормил тремя хлебами и пятью рыбами тысячи человек. Но было похоже. Или как в христианской церкви причащают прихожан.
  Младенчество было тяжёлым. Он постоянно болел простудами и пневмониями. Когда  у него по ночам поднимался жар, и он плакал, отец брал его на руки и убаюкивал. Так в три года он впервые сказал: «Папа!» Он уже не мог молчать, и родители сразу же поняли, что он умеет говорить.
    Так закружилась жизнь. Зимой, под Новый год он вешал стеклянный шар на ветку ёлки, но, боясь уколоться, не слишком далеко и тот падал и разбивался. В квартире (однокомнатной) на двуспальной кровати родителей они с сестрой Леной делали домик из подушек и валиков и так играли. Ему читали детские книжки, и в пять лет он сам умел читать и писать каракулями. Иногда отец их фотографировал, и сохранились фотографии, где он стоит в брючках и свитере, с закинутым за плечо ружьём, а сестра рядом в нарядном платьице держит за руки свою любимую куклу. Потом эта фотография долго стояла в серванте за стеклом на квартире их бабушек (одной – родной, другой – её близкой подруги, тоже почти родной).
   Однажды вечером, когда они сидели на кровати родителей сестра сказала:
-Я скажу маме с папой, что ты порвал мои колготки!
-Но я не рвал твои колготки! Я к тебе даже не прикасался! – возмущался Саша, всё больше и больше чувствуя свою обиду и своё бессилие.
-А я всё равно скажу, что ты порвал мои колготки! – настаивала Лена. – Мама!
Он уже плакал и кричал, что ничего не рвал. Пришли родители и стали его успокаивать, что не рвал – и не рвал, ничего страшного, но Саша хотел правды, он не хотел быть виноватым даже как будто, понарошку. Этот случай научил его не верить людям.
 Поэтому однажды, когда сестра залезла на подоконник в комнате их квартиры, он стал тянуть её за ноги и она упала. За это она взяла его игрушечное ружьё и стукнула прикладом этого ружья его по голове. В этот раз в их квартире была их бабушка, Лидия Фёдоровна. Она не видела, как Саша столкнул Лену с подоконника, но видела, как та треснула его ружьём, и рассказала родителям. Вышел скандал.
     Квартира родителей была недалеко (пять минут езды на автобусе) от квартиры бабушек. Квартира бабушек была двухкомнатная, по комнате на бабушку. Так она была коммунальная, поскольку бабушки формально не были родственницами, но поскольку это было лишь формально, квартира была домашняя, уютная и без внутренних замков. Неродная бабушка, баба Дуся, работала поварихой в детском садике, и иногда, когда внуки гостили у бабушек, угощала их на обед вкусными зразами. Вторая бабушка, родная баба Лида, раньше работала заведующей в том же детском садике, но ушла на пенсию (к тому же у неё было несколько инфарктов) и теперь на досуге занималась вязанием. Иногда к ним в квартиру, когда у них гостили внуки, приезжал их внук Коля, взрослый молодой человек, двоюродный брат Саши и Лены, сын сестры их матери, и привозил кузену и кузине подарки ( как то раз это была пачка жвачки). У бабушек по квартире было разбросано много непонятных бланков с дырочками – перфокарт от примитивной вычислительной машины.
  -Принёс какой-то парень целую сумку! – говорила баба Дуся. – Ходит и ходит. А зачем – непонятно? Куда теперь их девать? Даже как туалетную бумагу не использовать – сплошные дырки!
   В другой раз, когда внуки как-то летом приехали к бабушкам, Саша заметил на столе непонятные бумаги.
 -Один умный мальчик оставил! – ответила на его недоумение баба Лида.
-Но я то же умный! – возмущался Саша.
-Да! – говорила баба Лида. – Но тот – умнее!
 У Саши начались головные боли. Врачи говорили, что это аллергия от цитрусовых и антибиотиков. Он хорошо запомнил один такой припадок на квартире у бабушек. Всё началось как лёгкое головокружение, потом сильная тошнота, потом его положили на постель. Боли приливали и отливали от головы. Он покрылся холодным потом, побледнел и остыл. Он выглядел почти мёртвым. Вскоре его положили в больницу на обследование.
 В больнице они вчетвером, мама, папа, Лена и Саша, долго сидели в больничном дворе, ожидая оформления, потом Сашу отвели в приёмное отделение, он переоделся в домашнее, одел тапки и попал в палату. Тут начался жуткий кошмар. Ко второму вечеру он простыл, у него поднялась температура, и, несмотря на то, что на улице была середина декабря, он лежал под одной тонкой простынёй у открытого окна. Было жутко холодно и неприятно. К середине ночи он пожаловался старшему мальчику, лежавшему в их палате, что вот, его сосед лежит под двумя одеялами, а у него ни одного одеяла и только тонкая простыня.
-Что ж, - ответил старший мальчик, - я должен взять одно одеяло у твоего соседа? Это не по товарищески. У тебя же есть одно одеяло?
-Нет! – ответил Саша.
-Ну, по крайней мере, - сказал старший мальчик, подумав, - твой сосед не простынет. А то будет два больных вместо одного!
 Кое как Саша выздоровел, и у него взяли кровь из вены на анализ. Это делалось так. Ржавой иголкой от шприца прокалывали толстую вену на запястье и начинали её давить. Кровь била фонтаном. Когда пришли за Сашей, чтобы сделать второй анализ, он твёрдо сказал, что не пойдёт. И от него неожиданно отстали. С тех пор Саша боялся до головокружения вида крови.
  Потом его пригласили в кабинет врача, поговорили с ним и отвели в соседнюю комнату, похожую на лабораторию. Его посадили на стул, оставили одного и выключили свет. Он посидел минут десять в темноте, потом свет включился, и его отпустили.
-Ну! Что было? – расспрашивали его мальчики. Саша рассказал. – И ты не испугался? Не заплакал? Значит ты – псих! – уверенно подвели они черту.
   После всех этих приключений в больнице с Сашей ничего особенного больше не было. Он ел, спал, играл с мальчиками в солдатики. Правда был один мальчик… Он, как блатной, лежал в отдельной палате со своей мамой. Мальчики предупреждали Сашу не показывать ему своих солдатиков и не играть с ним. Но смелый Саша однажды пошёл и поиграл с ним. После этого этот мальчик не отдал Саше Сашиных солдатиков, и сказал, что они теперь будут хранится у него. Саша начел скандалить. Прибежала мама этого мальчика. Но Саша был твёрд, и меньшую часть его солдатиков ему вернули.
  Вскоре такая жизнь в больнице Саше надоела и он стал требовать у врачей, чтобы его отпустили домой. Сашина мама тоже на этом настояла, и вскоре он был дома. Он стал нервен и угрюм. Он слушал все гадости и несправедливости, которые о нём говорили, и копил злость. Однажды, когда мама стала рассказывать отцу о его выходках в больнице, о которых ей рассказали врачи, он долго слушал это бред и неожиданно ударил маму кулаком по руке. Он был вне себя от злости. Мама удивилась и обиделась. Так жизнь стала раскалываться на части.
  Летом 1981 года, когда Саше исполнилось пять лет, они всей семёй поехали на Азовское море, чтобы укрепить Сашино здоровье. Это был сплошной праздник: солнце, воздух, тёплая вода, фрукты на рынке, по вечерам – кинотеатр. Он очень загорел и поправился, бегая голышом, без трусиков, но в кепке по пляжу. Рядом, на пляже стояли заброшенные старые ржавые корабли. Саша с Леной и папой забирались туда и ходили, но Саша – очень осторожно, боясь пораниться о какую-нибудь  старую железяку и получить заражение крови. Однажды мама завлекла Сашу на глубину, где Саше было по голову, а маме – по грудь, и стала опускать его в воду. Он не умел плавать и громко кричал, чтобы мама его вернула на берег. Потом, на мелководье он научился плавать по-собачьи.
  Когда они вернулись с юга, жизнь расцвела по-новому. Как-то раз они приехали вечером на квартиру бабушек. Была уже ночь. Загорались огни окон в домах. Внизу, во дворе сгустилась тьма. Горел красный огонёк на верхушке трубы далёкой котельной. Ещё один красный огонёк, мигая, двигался в вышине слева на право. Это был сигнальный огонёк летящего самолёта. Саша стоял у окна в одной из комнат квартиры бабушек и вбирал в себя темноту. Темнота была тёплой и обещающей, как ватное одеяло. Слёзы наворачивались на глаза. Это была новая жизнь.

          2
  Первое воспоминание о детском садике, а точнее о яслях у Саши было такое. Конец дня. В середине дня он описался в штаны. А незадолго до прихода отца туда же обкакался. Отец пришёл, и видя состояние сына, стал ругаться с воспитательницами, затем переодел Сашу, и они пошли домой.
  Потом Саша стал расти. Однажды зимой, на прогулке один из мальчиков их группы, грубый забияка, стал что-то требовать от Саши и грозил разбить ему лицо. Потом он от Саши отстал и стал бить по лицу доской другому мальчику. Тот был весь в крови. Саша пожаловался папе. Папа сказал:
-Он бьёт тебя по лицу, и ты его бей! Он взял палку, и ты бери!
 Вскоре этот совет пригодился Саше, и грубый мальчик больше не смел его задирать. А Саша выбрал другой, бескровный метод борьбы: он стал сильно хватать соперника за бока и бросать его на пол или на землю. Пока Саша тренировался на детях из их группы, всё было хорошо. Но потом воспитательница научила его, что это не хорошо, и Саша стал с умом использовать свою силу – никогда без дела. Потом зимой была ёлка в детском саду. Мальчиков нарядили зайчиками ( в чёрных шортах, белых рубашках и белых шапках с заячьими ушами), а девочек – снежинками ( в белых платьицах и снежиночьих кокошниках на головах). Сохранились фотографии. Потом Саша слышал, как его мама выговаривала его отцу, что он отдал всю получку фотографу (отцу одного из мальчиков на ёлке) за эти фотографии. На что отец отвечал:
-Но их семье нужны деньги! У них маленькая дочь!
 Вскоре Саша научился считать, но ни как не мог запомнить название числа сорок, и называл номер одного из трамваев в их районе «четыредесятый». Он стал выпрашивать родителей покупать ему географические карты, в том числе – карты Ленинграда, города, где они жили. Он изучал эти карты. Ему это очень нравилось. Однажды он выпросил купить себе карту пушкинских мест города. Потом с этой картой он пришёл в детский садик, и показал её воспитательницам. Одна из воспитательниц, увидев эту карту, сказала другой:
-Какая хорошая вещь? Зачем она этому младенцу? Он всё равно ничего не понимает.
-Перестань! – отвечала другая. – Ещё нажалуется родителям. Лучше отдай, они все жуткие ябеды!
 Но Саша всё понимал и запомнил.
 Потом в 1982 году они переезжали в новую трёхкомнатную квартиру в новостройках, далеко от того места, где жили бабушки. Ехать туда нужно было на двух трамваях больше часа. Однажды папа взял с собой Сашу, ещё до окончательного переезда в только что отстроенный дом. Везде лежал строй мусор, бетонные плиты и кольца. Лифт ещё не работал. В доме были голые, бетонные стены. В их квартире тоже, но отец уже установил дверь с замком. Вскоре, в августе они туда переехали. Был тёплый летний вечер. Мебель стояла что – где, куда её случайно затолкали, бабушки приехали на новоселье и остались ночевать. Ночью из детской комнаты в окно был виден двор, дома напротив с горящими огнями окон, подъезд общежития под ярким фонарём; строительный мусор скрывала тьма.
- Ты знаешь? – сказал Саша Лене, когда они поздно вечером стояли у окна, - мне кажется это место загадочным: какие люди живут в этом дворе? Наверное, добрые. А этот фонарь у подъезда мне напоминает старинный замок.
-Мне тоже! – ответила Лена.
 В сентябре того же года Саша пошёл в подготовительную группу детского сада, а Лена во второй класс в новую школу. Детский сад, где учился Саша, был за три трамвайных остановки от их дома. Дело в том, что это был логопедический детский сад, а Саша вместо «р» говорил «ль» и вместо «с» - «ша». Каждое утро его будил папа и по дороге на работу отвозил Сашу в детский сад, а каждый вечер после работы забирал оттуда. Садик был уютный: согрупники, мальчики и девочки, сразу понравились Саше, на одной детских площадок при детском садике стояли друг против друга две крепостные стены (это тогда была большая редкость). По утрам, на завтрак он вместе с детьми ел кашу и пил горячий, вкусный какао. Потом были игры в комнате и на улице, занятия с логопедом по одному из детей, обед, послеобеденный сон, вечерний чай. Их учили шить (Саша вышел в подарок маме на 8 марта петуха на полотенце), писать, читать, считать. Однажды Саша оказался самым умным, сразу правильно научившись называть направления стрелок в географии.
В другой раз, зимой они с детьми под руководством воспитательниц разделились на две группы и играли в военную игру у крепостных стен на улице: надо было найти и отобрать у противника его флаг. Всех, кроме одного товарища Саша отправил захватывать флаг противника, а сам стал охранять свой. Куча детей бросились на него, но он их всех раскидал. Манёвр не удался: они проиграли. В те годы по телевизору шла фильм-сказка «Финист – Ясный сокол». Воспитательница предложила выбрать детям из своих товарищей, кто больше похож на Финиста. Сначала одни показали на небольшого мускулистого и умного Сашиного соперника. Но потом одна из девочек возразила, что Саша больше подходит для этой роли. С нею согласилась воспитательница. В апреле их фотографировали. Саша тогда ухаживал за одной девочкой, Юлей, и попросил у неё её фотография. Какого же было ему услышать, что у этой девочки и так мало лишних фотографий, а одну из них она подарила Сашиному идейному противнику.
-Попроси фотографию у Кати! – сказала она. – Я знаю: ты ей нравишься.
-Да ну эту Катьку! – ответил Саша.
  Он вспомнил, как недавно, зимой он подслушал специально для него подстроенный разговор воспитательниц, что Вася поцеловал насильно Юлю. Тогда Саша пошёл и со всей силы бросил на пол маленького Васю. И ушёл. Но к нему прибежала Юля и потребовала объяснений:
-Зачем ты его так? Он же теперь плачет! Иди, успокой его! Поиграй с ним!
Саша пришёл к Васе и предложил ему поиграть в машинке.
-Ты не умеешь играть в машинки! – возмутился, хлюпая носом, Вася. – Давай построим город из кубиков!
-Ладно, давай! - великодушно ответил Саша.
Теперь Юля неожиданно сказала Саше:
-Я знаю, ты будишь любить одну девушку.
-Но я никого пока не люблю!
-Не важно! Это будет так. Есть ли у тебя просьба, пожелания.
-Я хочу, чтобы она была только моя.
-Это не возможно.
-Как это? Что ж, она будет любить и других? Как это возможно?
-Потом узнаешь. А вот на счёт просьбы…
-Тогда я хочу, чтобы я был у неё первый.
-Это тоже невозможно.
-Ну тогда я хочу, чтобы она рожала только от меня!
-А вот это я тебе обещаю.
 Это было весной, а потом пришёл выпускной день их группы. Всем мальчикам и девочкам мамы подарили школьные ранцы и портфели. Но у Саши уже был ранец и мама ему купила игрушечный пистолет. Потом Саша убеждал приятеля, что подарки сделал не детский садик, а родители. Тот не верил. На самом торжестве дети попарно плясали кадриль. Саша, вздёрнув высоко к потолку нос, плясал с Катей. Его соперник – с Юлей. Потом ели торт и пили лимонад. Саша объелся.
   1 сентября 1983 года Саша пошёл в первый класс школы, где уже училась его сестра Лена.

                3
   Как то осенью Саша с Леной и папой поехали зачем-то на проспект Культуры и там в книжном магазине купили карты по истории и географии за четвёртый и пятый классы. На обратном пути, разглядывая их, папа с упоением рассказывал о шведах под Полтавой, о Куликовской битве и Мамае, который воскликнул: «Вся Русь, - сказал Мамай; и с раной убежал в Сарай!» и о французах под Москвой. Так началось увлечение Саши историей и археологией. Он прочёл школьный учебник за четвёртый класс по истории. Потом взял в районной детской библиотеки потрёпанную книгу о путешествиях во времени с описаниями древности. В этой книге было написано, что археология – наука будущего. Так Саша впервые узнал об археологии и очень её увлёкся. В десять лет он читал вузовский учебник по истории средних веков и три первых тома Всемирной Истории 1956 года издания. Он просил покупать ему и выбирал сам книги по истории и археологии от пралюдей  до средних веков. Уже эпоха Возрождения казалась ему скучной. Однажды мама сказала Саше:
-Я не могу покупать тебе одновременно книги и игрушки! Выбирай что-нибудь одно!
И Саша выбрал книги. Вскоре Саша пошёл в Выборгский Дворец Пионеров и Школьников. Там он сначала поступил в кружок моделирования, где изготовлял модельки машин, кораблей и прочее. Но вскоре мама обнаружила что тут же есть археологический кружок. Саша оказался самым младшим его участником. На занятиях кружка они в основном клеили куски неолитической керамики из раскопок на Чик-озере подпорожского района Ленинградской области. Черепки были запакованы по пакетам по разным квадратам и разным слоям. На пальцах оставались следы клея «Момент».
Зимой, в новогодние каникулы они с кружком съездили во Владимир и Суздаль. Всё начиналось для Саши замечательно. Но во Владимире он разбаловался и закидал снежками красивую одногрупницу. В отместку в Боголюбове, после осмотра храма Покрова на Нерли, взрослые одногрупники пристроились сзади Саши и из под Тишка, когда он смотрел вперёд кидали в него снежки.
-Скажи честное пионерское, что больше не будешь кидаться! – сказал Саша одному из них.
-А я не пионер! – отвечал он. – Могу дать честное октябрятское.
Так начался конфликт Саши с коллегами по кружку. Уже в весеннюю поездку во Львов он переселился из спортзала для мальчиков в спортзал для девочек на ночёвку (потом что с девочками спали взрослые руководительницы кружка) Мальчики всячески издевались и дразнили Сашу. Но всё же путешествия с археологическим кружком по Советскому Союзу запомнились Саше навсегда. Во Львове он каждый день обедал в молочном баре грибным супом и блинами. Как-то в свободное время он под проливным дождём и резким ветром забрался на замковую гору. В аптеке, недалеко от ратуши в старом городе он купил упаковку мятных таблеток и всю обратную дорогу в Ленинград на ночь сосал их. Во Львове, в старой книге он чуть было не купил «Войну и Мир» Льва Толстого, но у него немного не хватило денег, и Саша рассудил, что если он сделает такую трату, ему не на что будет обедать.
   Летом 1987 года археологический кружок Выборгского дворца пионеров собрался на раскопки в очередную экспедицию к Чик-озеру. Отец Саши пришёл к руководительнице кружка, как отец самого младшего его члена, чтобы обговорить детали. Это происходило без Сашиного участия. На обратном пути домой из дворца пионеров папа сказал Саше:
-Я обо всём договорился: мама поедет с тобой и будет поварихой экспедиции. Вам обещали дать отдельную палатку.
-Но я не хочу, чтобы мама ехала со мной! – возмутился Саша. – Если она поедет, я не хочу ехать.
-Даже если ты не поедешь, - увещевал его папа, - мама всё равно поедет: я уже договорился: экспедиции нужна повариха.
 Саше ничего не оставалось делать, как согласиться ехать с мамой.
  Им приготовили тяжёлый рюкзак и ещё несколько сумок. Они с трудом дотащили всё это до лагеря на Чик-озере сначала на поезде до Подпорожья, потом на автобусе, потом несколько километров на лодке. В первый же день маме досталось готовить ужин для всей экспедиции. Были макароны с тушёнкой. Саша наложил себе целую миску, но мама сказала ему:
-Ты же собирался худеть?
И Саша отказался от еды. Потом вечером в их палатке мама сказала ему, что сырые макароны были вперемешку с крысиным дерьмом, но руководительница экспедиции велела их всё таки сварить. На следующее утро мама на завтрак приготовила сладкую кашу. Половина участников экспедиции, детей заявила, что не любят сладкую кашу, а любят солёную. Мама пошла в лес, заплакав, и когда Саша её нагнал, сказала, что уедет домой, раз её стряпня не нравится; но вскоре та же руководительница экспедиции уговорила её остаться.
  Начались будни археологов. Они разбили раскоп рядом со старым, разметив квадраты и стали убирать верхний слой почвы – дёрн, под которым сразу начинался культурный слой. Саша работал медленно, размеренно и монотонно, но постоянно. Один взрослый мальчик, который отлынивал от работы на раскопе якобы из-за травмы и был приставлен к кухне рубить дрова (хотя не делал даже этого) однажды сказал Саше:
-Эй, ты, хилятик! Смотри, как надо работать!
И  меньше чем за минуту очистил от дёрна один квадратный метр. Девочки, приставленные к кухне, тоже постоянно ленились, и мама Саши с трудом справлялась с кормёжкой. Вечерами она постоянно плакала и жаловалась Саше. В общем в жаркое летнее время, когда у Вепсов хозяйничали даже не комары, а пауты, нещадно жаля и летая чёрной тучей по всему берегу озера, Саша с мамой три недели прожили походной жизнью. Сашу презирали другие члены экспедиции, мальчики и девочки, и постоянно над ним издевались. Мальчики спали в палатках с девочками. Однажды один пацан, сжалившись над Сашей, сказал ему:
-Ты не смотри! Твоя видать не из таких!
Одна барышня кавказской национальности, бегая по лагерю в купальники, всё время повторяла припев песни о том, чтобы похудеть, надо больше двигаться, и «поменьше сидеть, лежать». Так она думала оскорбить Александра. Но он уже натерпелся такого позора, что дальше было некуда. Однажды в раскопе он обнаружил обломанный с угла каменный шлифованный топор (естественно без деревянной ручки – топорище) и отдал его девочкам, записывавшим расположение находок. На следующий день эту находку нашла начальница экспедиции у дерева недалеко от Сашиной палатки.
-Ну и растяпа ты! – сказала ему мама. – Не смог сберечь трофей!
-По твоему я его украл?! – возмутился Саша.
-Украл – не украл, а сберечь не смог!
 Саша был возмущён: как? Воровать археологические находки? Ценный научный материал?
  Возвращались они с мамой назад в Ленинград раньше других на две недели с частью группы, которая уже была не нужна при дальнейших раскопках. Еды им на дорогу почти не сделали. Сашина мама сидела в автобусе и ела собранную на Чик-озере чернику. В Лодейном Поле она купила сыну бутылку лимонада. Сгущались сумерки. Было легко, свободно и приятно. Горели дома окон в Ленинграде. Когда они подъехали к своему дому, то обнаружили, что рядом с домом построена новая станция метро. До этого надо было ехать на трамвае пол часа до ближайшей станции метрополитена. Мама говорила Саше, что у папы наверное и хлеба нет. Тяжёлый рюкзак уже не раздражал. Лето было в середине.

                4
  Они с сестрой играли в куклы. Как-то сразу так повелось, что они наряжали куклы и плюшевые игрушки, давали им имена (Серуха Крысятник, Собака Гавка, Лена Биза, Чибка, Жопа, Дура и две Кохи), соединяли их в семьи, играли в их жизнь и учили их. У Саши с Леной царила полная гармония. На праздники они рисовали плакаты и развешивали их по квартире. Однажды зимой Лена сказала Саше:
-Если из названия города Ленинград убрать «р», то получится: Ленин – гад!
 Однажды осенью мама пришла в квартиру и плача сказала:
-Мама умерла!
Так они узнали о смерти бабы Лиды. На похоронах были Лена с Сашей, папой и мамой, баба Дуся, Коля (их двоюродный брат) и ещё одна старушка – подруга Лидии Фёдоровны. На кладбище, перед раскрытой могилой она стала плакать:
-Что же теперь будет? У девочки хоть отец остался, а у мальчика – так вовсе никого!
-Не знаете – не говорите! – отрезала мама. А Лена украдкой сказала Саше:
-Ты слышал?
-Я и так всё знаю! – отвечал Саша.
 Саша продолжал учиться в школе и увлёкся чтением фантастики. Он брал книги в библиотеке и летом читал их. Он читал не только фантастику, но и Вальтера Скотта, и художественные книги по истории. Однажды он привёз на дачу сборник романов Станислава Лемма.
-О! «Солярис»! – воскликнула мама. – Я буду это читать!
 Летними вечерами и ночами Саша с Леной засиживались у себя на чердаке и при свете электрической лампочки – одной на двоих – читали что кому нравилось. Однажды летней ночью после плотного ужина Саша сидел в комнате Лены (Лены не было в этот день на даче) и читал советскую фантастику. Ему очень нравилась советская фантастика и на оборот не нравилась американская фантастика (всякие там Роджеры Желязны и Хайнлайны). Отец несколько раз угрожал с первого этажа отключить свет на чердаке. Наконец он это сделал. Саша лёг на Ленину кровать в гулкой звёздной темноте. У него скрутило живот. Он открыл окно и облегчил желудок на крышу их дачи. Потом ему полегчало и он заснул.
   Они всей семьёй еще раз съездили на юг в 1985 году. Там они жили у прежних хозяев недалеко от пляжа на Азовском море, питались на завтрак и ужин хлебом с кабачковой икрой, а обедать ходили в столовые при местных пансионатах. Целыми днями Саша и Лена сидели на скамеечке и дулись в карты. Потом купались, играли с детьми других «дикарей» и ложились спать. Однажды папа сказал Саше:
-Не заплывай за буйки!
-Но я не заплываю за буйки! – возмутился Саша. – Я вообще далеко не плаваю!
-Не знаю! – говорил папа. – Одна маленькая девочка беспокоится, что ты утонешь.
В другой раз сестра утром дождливого денёчка сказала Саше:
-Обычно кладут подушку под голову! Не понимаю: зачем класть подушку под попу?!
Но летом 1984 года они всей семьёй ездили в Казань к тёте Тане, сестре мамы, матери Коли. Там они гостили у тёти в городской квартире, потом отдыхали на туристической базе на берегу Волги. В один из дней к тёте Тане на городскую квартиру пришли два соседских пацана, соседи по дому. О них Саша подслушал, как тётя Таня рассказывала маме, что они украли у неё золотые часы. Саша с Леной спрятались в шкаф от этих гостей. Но те не поняли игры и стали насильно не выпускать брата с сестрой из шкафа. Тогда Саша обозвал парней ворами.
-Кто тебе сказал? – спросил старший.
-Да уж знаю! – отвечал Саша.
-Так ты в Питере живёшь? – продолжал старший. – Ничего! Я попрошу питерских дружков и они устроят тебе счастливую жизнь!
 В Казани папа несколько раз водил всё семейство в кинотеатр. Сначала брат с сестрой заметили рекламу советского фантастического фильма, кажется «Через тернии к звёздам».
Папа купил билеты и они пошли. Но это оказался скучнейший советский фильм про парашютистов. Проста папа перепутал сеансы. Во второй раз они всё таки посмотрели свою фантастику.
  Так завершалось детство.

             5
При приёме документов в первый класс мама Саши познакомилась с мамой Алексея Волчкова. Их приняли в один и тот же класс 1 «г». Они подружились. Алексей был мальчик способный, бойкий, даже слишком бойкий, и Сашу это настораживало. Саша в начальной школе тоже учился неплохо, особенно арифметике. И когда в третьем классе первого сентября учительница, замещавшая их школьную руководительницу, предложила им выбрать председателя класса, и несколько учеников предложили Алексея, Саша, как и весь класс, поднял руку при голосовании «за».
  Головные боли у Саши больше не возвращались. Как-то осенью 1983 года он почувствовал приближение приступа, но переборол себя. Это было похоже на тошноту, и Саша сначала прислушался к ней, а потом стал отвлекаться.
   Волчков был мастер шутки, но шутки пошлой. Однажды он предложил Саше сцепить пальцы их ладошек, и сложить четыре ладошки вместе. Он говорил, что это девичье лоно и посмеивался. В другой раз они – Саша, Алексей и Лёня Кемрин – играли в солдатиков на пустыре. Саша сражался один против Алексея и Лёни. Он спрятал своих солдатиков в укрытие и обстреливал наступающих солдатиков. Атака провалилась. Но в конце, когда Саша выглянул из-за укрытия, Алексей попал камнем по левой брови Саши. Потекла кровь. Саша никому не сказал, как было дело, а родителям соврал, что упал и разбил бровь. Алексей в общем был очень жесток: наверное, он не чувствовал чужую боль.
  В мае, в конце второго класса учеников повезли на экскурсию по Ленинграду. Саше очень понравилось ездить на автобусе по красивому городу. На экскурсии он познакомился с Григорием Ионисом. Хотя они учились в одном классе, до тех пор Саша  его не замечал. Это был умный низкорослый еврей и они сдружились.  С Алексеем Саша наоборот начал отчуждаться. Как-то весной 1985 года они опять играли в солдатиков посреди тающего снега. Мимо них из школы проходила Лена, сестра Саши, и Волчков попал ей льдиной по голове. Лена пожаловалась родителям, и Саша подтвердил слова Лены. С тех пор Алексей жутко возненавидел Сашу.
   Осенью того же года Саша сидел в холле их школы с Алексеем и Лёней, и Алексей стал смешить Лёню войной Алой и Белой роз. Сашу это раздражало. Почему-то в конце концов он расплакался. Видимо, сказывался гипноз КГБ. Потом в декабре того же года Алексей с друзьями стал обстреливать Сашу снежками. Сначала Саша отстреливался, потом взревел:
-Теперь меня не остановишь! – и пошёл в атаку, но дети разбежались. В конце концов Саша остался один против целого класса. Потом Саше это надоело и он пошёл домой.  Путь был неблизкий, и почти до самого конца его сопровождали, обстреливая снежками, двое: гопник из их класса Дмитрий Устинов и Гриша Ионис. Это особенно удивило Сашу: хотя к тому времени они ещё не сдружились с Гришей, как это было потом, но уже были приятелями. Гриша это объяснял так, что он думал, что они играют. Дома Саша ничего не сказал, но через час пришли мама Сергея Лямина и мама Сергея Киселёва и обо всём рассказали Сашиному отцу. Они прибавили, что их сыновья пытались вступиться за Сашу, но местные гопники их не пустили и побили. Завуч младших классов их школы собрала родительское собрание по поводу этого ЧП. Саша почти сразу заплакал. Алексей хранил презрительное молчание, когда завуч говорил:
-Ну, Волчков! Хоть бы слезинку из себя выдавил!
   Как-то весной 1986 года завуч пригласила Сашу с собой и проверила, насколько хорошо он читает на русском языке. Потом она сказала, что он читает лучше Иониса. Когда Саша сказал это Грише, Гриша объявил, что ему завуч сказала, что он читает лучше Саши.
  Дни текли. Были октябрятские линейки и речёвки, приём в пионеры и перевод в среднюю школу. Там на Сашу с Гришей навалились гопники и Алексей Волчков. Саше очень понравились уроки математики по таблице умножения. Но дальше заглохло: он не мог осилить алгебру. Осенью 1987 года в пятом классе он уже ничего не понимал в математике. На одной из контрольных, бесплодно промучившись полчаса, он сдал тетрадь учительнице и предложил Лямину Сергею:
-Пойдём пить пиво!
И встал посреди урока и вышел из класса.
 Уроки истории у них в четвёртом классе вела завуч младших классов и в основном говорила о коммунистах и роли партии в истории России. Это было очень скучно, и Саша ждал пятого класса с нетерпением. Там начиналась история древнего мира. Никто из его одноклассников не хотел учиться, и они осквернили даже древнюю историю. Но Саша раз за разом показывал на уроках свой интеллект и познания.
  Были и другие интересные уроки. В четвёртом классе уроки литературы и русского языка вела у них молоденькая учительница, энтузиаст своего дела. Во второй четверти четвёртого класса Саша впервые получил пятёрку по русскому в четверти. Он старался. Особенно он любил сочинения. Ещё в третьем классе, сочиняя сочинение на тему о яблоках, он начал так: «Папа подарил мне вкусное сочное яблоко.» В четвёртом классе он один из всего класса сумел раскрыть тему «Мой день».
   Так шли школьные годы. Бушевали и дразнили гопники, доставал Волчков, но Саша с Гришей терпели и учились, потому что нужно было накопить знания, чтобы выйти в люди. Особенно Сашу доставал английский язык. У него были по английскому пятёрки в четвертях и в году, но после русского знать английский ему не хотелось. Он жил своей жизнью, отдельной даже от Григория Иониса. На осенние каникулы 1987 года он поехал с археологическим кружком Выборгского дворца пионеров в Севастополь и горный Крым.

             6
   Севастополь встретил Сашу тёмными тучами и моросью. Был октябрь 1987 года. Их поселили в маленьком домике на территории Херсонеса. Топить его надо было углём, но угля было мало. Бушевали волны, разбиваясь о берег бывшего города. Саша удивился сочетанию раскрытых археологами развалин и рядом – современного города, который начинался сразу за воротами крепостной стены. Но транспорт до ворот не доходил. Ближайшая автобусная остановка была в километре от Херсонеса по улицам Севастополя. Это стало роком для Саши. От непрестанной культурной программы (всё время пешком) у него свело плоскостопые ноги. На второй день он так их износил, что не мог дойти от автобусной остановки до жилища. Знакомец, которому он это сказал, ответил:
-Что ж? Я понесу тебя на себе?
 И Саша, медленно хромая, отстал от своих попутчиков. Этот переход он запомнил навсегда: преодолевая боль, он забывал о высоком и думал только о том, как преодолеть расстояние. В балке недалеко от ворот ему встретились трое здоровенных парней. Один из них приказал Саше:
-Дай двадцать копеек!
-Нету! – отвечал Саша. Тот вроде не поверил, но его товарищ громко шепнул ему:
-Не трогай его! А то ещё как прыгнет – костей не соберёшь!
Город Саше не понравился, но горный Крым пленил его. Сначала они съездили в Бахчисарай и Чуфут-Кале. В Бахчисарае в небольшом дворце и парке (небольшом по сравнению с Петергофом, Пушкиным и Павловском) им показали фонтаны (в том числе знаменитый Фонтан Слёз, воспетый Пушкиным), комнаты гарема и сад. В Чуфут-Кале. К которому надо было подниматься по горной дороге мимо монастыря. Саша вдоволь налазился по развалинам. Внизу им купили по одному крымскому яблоку. Саша навсегда запомнил его вкус. Он его недоел и положил в поэлитиленовый мешочек, а мешочек – в походную сумку.
   На следующий день они поехали на автобусе на экскурсию на Мангуп-Кале – самый большой пещерный город горного Крыма, бывшую столицу Мангупского княжества. На верх вели три балки между отрогами плато горного города, в определённых местах перегороженные крепостными стенами с башнями и воротами. Подъём был тяжёлый: плато сильно возвышалось над окрестностями, и подъём был больше сорока пяти градусов. Под ногами тихо шелестели опавшие бурые листья.
-А ведь турки сюда ещё и пушки тащили! – удивлялась руководительница кружка. – Настырные люди!
  Она вспоминала объяснение экскурсовода об взятие Мангупа турками в пятнадцатом веке, когда пало Мангупское княжество. На плато бил чистый родник, где все напились. Вода была холодной и вкусной. Крайний западный отрог плато был перегорожен стеной. Там была цитадель и тюрьма, где одно время содержали русского посла. Спуск был стремителен и лёгок. Они бежали, чуть не оскальзываясь на мокрой почве и опавшей листве, и смеялись.
  На обратном пути из Мангупа их привезли на автобусе на одну из платформ  между Бахчисараем и Севастополем. В ожидание поезда спутники Саши ели бутерброды, а Саша доел Чуфут-Калекское яблоко и был сыт чистым осенним воздухом горного Крыма и воспоминаниями.
  Вечерами в Херсонесе спутники Саши играли в темноте: бегали и ловили друг друга с фонариками. Саша сидел в доме. В последний вечер к ним в гости пришли соседи из Москвы и пели песни. Всю дорогу назад Саша лежал на верхней полке и насвистывал разные ритмы. Напротив тоже на верхней полке лежал кавказец и тоже чего-то насвистывал. Они переглядывались. Так закончилась эта поездка.
   Следующая поездка пришлась на весенние каникулы пятого класса. Был конец марта 1988 года. Путь лежал через Ригу, в Клайпеду, а потом в Вильнюс и домой. В Риге Саша долго бродил по старому городу, по улицам, на одной из которых была квартира Шерлока Холмса, а напротив – Бернская явка Штирлица; мимо Домского собора и памятника латышским стрелкам; потом он вышел в более молодой город, хотя и не новостройки, и вернулся на вокзал. Там он напился газированной воды из автомата и наполнил газировкой термос. До отправления поезда из Риги в Клайпеду оставалось три часа. Их он провёл на вокзале. Рядом продавали мороженное за три рубля штука, но Саша экономил. В поезде ночью он сыграл в карты с попутчиками.
-Наконец-то оживает! – говорили о нём его попутчики, партнёры по картам. В Клайпеде их поселили на окраине города в довольно приличном коттедже. Саша ночевал с младшими участниками кружка. У каждого была своя кровать. Как-то к ним заглянул один из старших, и Саша стал говорить о политике и перестройке.
-Да ну! Надоела эта говорильня! – отвечал тот, и Саша удивился.
-Сколько ни говори, - продолжил старший, - а лучше не будет!
  После этого разговора Саша сильно изменился: он перестал читать газеты и смотреть по телевизору новости. Он понял одну простую истину: думать надо не лозунгами, а своей головой.
   В Клайпеде Саша накупил книг, в том числе «На заре человечества» - новейшее исследование по антропогенезу. В Паланге, в музее янтаря после экскурсии и посещения местного магазина изделий из янтаря одна из руководительниц их кружка говорила другой руководительнице:
- А Красненков  купил в магазине янтарный браслет – самый дорогой – за пятьсот рублей!
  Потом они поехали в Вильнюс. В это время там выпал мелкий снег. Было холодно. Саша не нашёл книжного магазина и сильно расстроился. Приехали они в Ленинград 31 марта. 1 апреля Саша пошёл в школу, но половины класса и их классного руководителя, Василия Антоновича не было. Их поезд вчера опоздал из Таллинна. С ними был и Григорий Ионис. Кончалась жизнь.

             7
    Он отходил после долгой болезни. 13 апреля 1989 года Саша пришёл в школу и пригласил Григория Иониса на  свой день рождения, который был в этот  день. Гриша отказался. Роман Сивергин сказал Саше:
- Ну что? Вернулся?
  Саша удивился и не понял. Алексей Брунцев отвёл Сашу в угол и стал говорить какие-то непонятные вещи. Изо рта у него пахло яичницей с колбасой.
- Зачем ты мне это говоришь? – удивился Саша.
-А тебе что? Не интересно? – поинтересовался Брунцев.
-Нет, интересно! – отвечал Саша, - Но я не понимаю, зачем мне это знать!
  Брунцев ушёл. Раздался шум: одноклассник повздорил с Ионисом. Вскоре Ионис спросил Сашу:
- Ты где был?
-А что произошло?
-Скоро узнаешь: сегодня контрольная по математике!
   Контрольную Саша написал за полчаса: быстрее Гриши. После этого Роман Сивергин сказал Саше:
-Ты что, был в специальной школе по развитию способностей?
  Саша ещё раз удивился. Вечером к нему на день рождения пришёл Сергей Котов. Они славно поиграли. Жизнь продолжалась.
 Летом Саша поехал в очередную экспедицию с археологическим кружком Выборгского дворца пионеров на Сав-озеро. Они искали неолитические поселения. Это была разведка. День проходил за днём в лазании по лесам и болотам берегов местных озёр, а они ничего не находили. Только раз на дальнем озере, куда Саша поехал как научный руководитель с тремя товарищами и одной взрослой, не имевшей к археологии никакого отношения, удача улыбнулась им. На небольшом мыске, который огибало заросшее болото, узким проливом соединявшееся с озером, они забили шурф, и из-под дёрна появилась неолитическая керамика. Саша закричал от радости и прыгнул от восторга на своего товарища, бросив лопату.  На следующий день они все вместе с руководительницей поехали на это место. Керамики было мало.
-Торфянничик бы найти! – проскулила руководительница. Больше в этот сезон они ничего не нашли. Саша ушёл из Выборгского дворца пионеров в Северо-Западную экспедицию центрального дворца пионеров, располагавшегося в Аничковом дворце на Невском проспекте.
   А жизнь шла своим чередом. Саша участвовал в районных и городских олимпиадах по физике, читал книги по истории и археологии, и фантастику в читальном зале Центральной детской библиотеке Выборгского района. И мучился днями и ночами тоской по любви. Он говорил своей сестре Лене:
-Меня куда-то тянет. Кто-то меня зовёт. Я не пойму – кто?
 Летом 1990 года он поехал с Северо-Западной экспедицией на раскопки средневековых могильников в Мелковичи Новгородской области. Там он наконец сдружился с ребятами, новыми своими коллегами. Однажды вечером, возвращаясь с раскопа в лагерь в кроваво-бордовых отсветах заходящего солнца, его охватила слабость и тошнота. Он шёл и плакал. Через минуту его отпустило. На следующий день в маленьком болотном пруде он стирал свои носки и вдруг подумал, что если приедет мама и всё нарушит. Тут он услышал голос:
-Мальчик! Где здесь археологическая экспедиция?
Это была его мама. Она погостила день и уехала. Осенью этого года они на субботу и воскресенье съездили в Старую Ладогу помочь местным археологам. Было холодно, и на высоком берегу Волхова, раскапывая сопку, Сашу постоянно слепил и глушил песок, разносимый сильным ветром. И Саша заболел гайморитом. Его положили в больницу на три недели, и он не смог поехать с ребятами в Крым. В больнице ему несколько раз прокалывали нос и прочищали гайморовые пазухи от гноя. В свободное время он читал. Его сосед по палате оказался славным малым, и у него были книги Проспера Мериме И Станислава Лемма. Когда Сашу выписали, мир изменился. Он ехал в сопровождение отца домой и удивлялся новым краскам, запахам, звукам. Мир как бы раскрылся и принял Сашу в себя. Было светло, просторно и холодно.
   Потом Саша стал писать реферат по длинным курганам. Он ездил на Свердловскую набережную в Юношеский читальный зал Публичной библиотеки. Однажды он вышел из Финляндского вокзала со станции метро и пошёл на трамвай. Была золотая осень. Было солнечно, но солнце не грело, а только радовал взгляд. На трамвайной остановки позади Саши какая-то девчушка щебетала о своих девичьих делах бабушке. Потом они сели в трамвай, и Саша искал взглядом эту девчушку, пытаясь угадать: кто она? На остановке он так был заворожён её голосом, что не смел обернуться и разглядеть её. Потом она ему повсюду мерещилась, во всех встречных и незнакомых красавицах.
 В конце учебного 1991 года Саша поступил в физико-математический лицей. Гриша тоже поступил, но в другой, и Саша его передразнивал:
-Я поступил в другую школу и мне теперь на всё наплевать!
На что Гриша отвечал:
-Но ты тоже поступил в другую школу.
В июле 1991 года Саша поехал в экспедицию на Ловать. Там они зачистками копали средневековое славянское поселение при сопке. Саша нашёл рыболовный крючок того времени. В экспедиции Саша раскис и отказался ехать с ребятами на раскопки в Сибирь. В июле он прошёл трудовую практику в новой школе. Они убирали местный двор и кабинет ОБЖ после прошлогоднего пожара. В августе того года Саша жил на даче. Однажды с утра он включил телевизор, но нигде ни по одному каналу ничего не показывали, хотя было десять часов утра. Потом в середине дня на телевидение объявились ГК ЧП. Так Саша узнал об августовском путче 1991 года.
   Жизнь шла своим чередом. Сашу всё больше мучило его бессилие и неясная тоска о грядущей возлюбленной.
     УМ  ХОРОШО – А БЕЗУМИЕ ЛУЧШЕ!
  Так начиналась юность. Так завершалось спокойное течение жизни. Впереди были опасные водовороты и испытания.  Но Саша этого не знал. Он чувствовал, и чувства его не обманывали.
   Аллилуйя!

          ЛОЛИТЫ – 2

   ИСТОРИЯ  МОЕГО  БЕЗУМИЯ

Этот
рассказ
проступает
у меня
перед
глазами
весь
огненными
буквами…

           1
Повеситься, повеситься, повеситься…
Этой весной он выдержал вступительный экзамен в физико-математический лицей. На первом туре Саша на черновике решил все двадцать математических задач, но успел переписать на чистовик только две трети. Поэтому его ждал второй тур. В результате всех мытарств первого сентября он поехал в центр города. Его по-прежнему мучило предчувствие большой беды и большой любви…
Повеситься, повеситься, повеситься…
Школьников сразу же взяли в оборот: им выдали половину нужных учебников; на уроке истории они сразу начали конспектировать франко-прусскую войну; на уроке литературы их агитировали читать Довлатова и предложили написать о своих литературных пристрастиях; нескончаемый урок математики удручал маразматичностью преподавателя. В общем, всё это было так не похоже на то, на что рассчитывал Саша. К тому же чувство жжения в затылке всё усиливалось. Саша чувствовал себя не в своей тарелке.
 Второго сентября его с трудом впустили в школу: его школьную форму не дополнял положенный галстук (не пионерский, а чёрный!). Но он сказал, что пришёл написать заявление об отчислении его в обычную старую районную школу. Его пропустили и он написал таки своё заявление и забрал документы. Сегодня утром мама предлагала ему купить школьный проездной билет. Она удивлялась, как можно тратить столько денег на проезд. Но он не собирался тратить эти деньги. Он вернулся домой и заперся в своей комнате, забаррикадировал дверь комнаты изнутри и завесил шторами окна. Он хотел повеситься, но боялся. Всякий раз когда он приступал к действию, он рыдал. Ему было мучительно страшно. Он не знал чего бояться больше: смерти или дальнейшей жизни. Когда наконец у него было всё готово, не выдержал и погнулся крюк под потолком, рассчитанный на люстру. Смерть постепенно отпускала. Он вышел из комнаты и попросил мать отнести свои документы в старую школу. Было что-то шестое сентября.
  В ночь с тридцать первого августа на первое сентября Саша как обычно игрался со своим членом. Неожиданно он кончил. Это было в первый раз. «Доигрался!» - подумал Саша. Было страшно, сладко и обречённо. «Теперь это мой крест!» - думалось ему. Потом онанизм стал его постоянным спутником. У него была своя комната в их трёхкомнатной квартире  и никто не мешал ему развлекаться. Жжение в затылке преобразилось в судороги шейных мышц. Его всё больше и больше раздражали люди. Он часто плакал у себя наедине и издавал не слышные миру крики (чтобы не испугать родственников). Он бесился от отношения к нему людей и ненавидел их за презрение к себе самому.
  Между тем Саша стал учиться в своей прежне школе, в физико-математическом классе. Прежних школьных друзей не было: все разбрелись кто куда. Новые одноклассники были далеки Саше. По-прежнему доставали школьные гопники. С учителями тоже было не всё гладко. Их классная руководительница – преподаватель математики – была хорошим педагогом. Но учитель физики был Саше глубоко противен: он задавал на дом каждый раз по двадцать элементарных задач, которые Саша из принципа конечно не решал, а на уроках путано излагал прошлогоднюю теорию. С другими учителями было и так, и сяк.
   Одноклассники считали Сашу героем нового времени. Он был диковат и малообщителен.  Часто он эпатировал одноклассников своими ответами на их вопросы. Саша гулял один по Шуваловскому парку. Его манили свежий воздух и одиночество. Однажды в поисках истины он взобрался на холм в северной оконечности парка, но холм ему ничего не подсказал, только усилилось чувство обречённости и одиночества. «Надо бы покреститься: обратиться в православие!» - думалось Саше на обратном пути. Но другой голос кричал ему: «Нет! Нет! Ещё рано!» В октябре они поехали в совхоз недалеко от города, где собирали морковку. Саше пришла в голову идея, что надо уйти от людей и поселиться в пустыне. Он собрал мешок морковки и в конце рабочего дня пошёл на север. Первым его открытием было то, что напротив поля располагалась платформа Капитолово. Он пошёл вдоль железной дороги в Кузьмолово, и в голове у него крутился припев песенки: «Спасённому – Рай; а вольному – воля!» Он заплутал в районе Токсово. Спустилась ночь. Саша ходил по Токсовскому парку, голодный, замёрзший и наконец в темноте вышел к речке. У него возникла диковатая идея перейти её в брод. Но потом, плача, он решил вернуться домой. Рядом светились окна дома. Он спросил дорогу к станции и пошёл. Станция оказалась совсем рядом. Вскоре подошла электричка, и Саша вернулся домой.
  Его странности становились всё более явными. В конце концов их классная руководительница и завуч старших классов предложили Саше закончить школу экстерном (последние два года – за один год). Саша неделю думал и согласился. Так началась его гонка на перегонки с безумием. Голова у Саши была ещё светлая. Он легко запоминал учебный материал, тем более, что физика и математика были им изучены в рамках школьной программы ещё в прошлом году. Шли недели. Саша отсиживался дома, не часто ходя в школу к очередному преподавателю сдавать тот или иной урок. Прошла зима. На новы год Саша читал «Откровение Иоанна Богослова», напечатанное в журнале «Знание-сила». Его сестра на это сказала: «Надо бы спросить у своих логосов-йогосов: можно ли читать такие книги?» Она уже закончила школу и училась в институте на вечернем отделение. Днём она работала в библиотеке Института Киноинженеров и ещё находила время увлекаться мистикой. Наступила весна и пора выпускных экзаменов. Между этим Саша продолжал онанировать и ждать чистой большой любви. Но он ненавидел женщин за то, что те насиловали его ментал, пили соки из его сердца и заманивали грязным сексом. Он не знал, что секс – всегда грязь, и мечтал о сексуальном слиянии с горячо любимой девушкой; но кто была она – он не знал. Поэтому зимой он отказался от поездок на Невский проспект во Дворец пионеров в Северо-Западную экспедицию. В последний раз он сидел в уголке в вестибюле и ждал Андрея Иванова, чтобы отдать ему взятую для прочтения книгу у руководительницы кружка. Он ждал, что мимо пройдёт Она. Но Она не прошла, а прошли хихикая две грязные девчонки из их кружка. Наконец прошёл Андрей, и Саша отдал ему книгу и ушёл, чтобы никогда не возвращаться. Через месяц ему позвонила девочка из их кружка и спросила от имени Тамары Александровны, руководительницы их кружка, почему он не ходит на занятия. Саша отвечал в том смысле, что здоровье не позволяет.
-Значит всё?! Всё?! – воскликнула в телефонной трубке девушка.
-Что: всё? – удивился Саша, но ответа не последовало: девушка повесила трубку.
Выпускные экзамены Саша сдавал номинально включённый в класс ребят, старше его на один год. Он написал сочинение (кое-как), сдал английский язык и математику с астрономией. Причём экзамен по математике он по рассеянности пропустил и сдавал его в тот же день, когда и астрономию: оба на пятёрку. Всё это для него было просто и элементарно. Он получил документы в школе и пошёл в приёмную комиссию в университет.

             2
В университете он сдал документы сначала на физический факультет. Каждая поездка в центр города давалась Саше с трудом. Он ненавидел метро: он не знал, куда ему девать глаза в вагоне: всё время казалось, что он смотрит на что-то неприличное. В приёмной комиссии кроме принимавшей документы девушки сидел развязанный парень. Когда Саша показал свой паспорт, он засмеялся:
-О! Новенький!
 До экзаменов ещё оставалось время, и Саша подумывал сдать документы вместо физического факультета на исторический, но тут возникли загвоздки: требовались справки о прививках, которые Саша, учась в школе экстерном, не делал. В конечном счёте он сдавал вступительные экзамены на физическом факультете. По математике он получил четыре, сочинение написал на зачёт, оставался экзамен по физике. Безумие подкатывало к горлу. Казалось, невидимые трубы выкачивают мозг и Сашины мысли из головы во всех направлениях. Утром перед экзаменом по физике Саша сказал маме, что не будет никуда поступать. Мама приготовила ему на завтрак яичницу и заявила:
-Не хочешь учиться – иди работать! Я приготовила тебе яичницу, чего никогда не делала мне моя мать, а ты не хочешь это оценить.
-При чём здесь яичница? – возмущался Саша.
 В конечном счёте он поехал в Петергоф для общения с грубияном-преподавателем. Тот смотрел на Сашу, как на недоумка, недостойного не то что учёбы на физфаке, но и общения с Ним, гениальным. Никакой благожелательности. Саша ответил на все вопросы, рисовал ему графики из головы без расчётов, мучительно пытался вспомнить то, что колебательная система требует устойчивого равновесия, а тот орал:
-Какие ещё склонности? Мы что, на философском факультете?!
На обратной дороге Сашу качало. Он чувствовал, что все его мысли открыты для окружающих: он не мог: ему было стыдно за себя, и за людей, читавших его мысли. В электричке по дороге домой он сидел с закрытыми глазами, что бы никого не видеть и ни о чём не думать, а напротив сидели абитуриенты с географического факультета и неустанно разговаривая время от времени заигрывали с Сашей. Ему было не до новых знакомств и не до девушек. Он сходил с ума.
  На следующий день он твёрдо решил спрятаться на даче. С утра он ехал на электричке, где было полно народу. Его попросили уступить место. Он встал, открыл глаза и те обильно заслезились.
-Наверное мальчик после операции! – предположили старушки и снова усадили Сашу. По дороге от сорок седьмого километра до Дубков он шёл, и не то плакал, не то бредил. Встречные люди смеялись и сочувствовали ему. На даче родители собирались уезжать, и, когда они уехали, Саша, чтобы расслабиться, отдрочил, но это окончательно взорвало его ментал и открыло в астрал. С этого времени Саша постоянно чувствовал открытость миру и людям. Он не мог быть в своей душе наедине с собой. И дело не в том, что окружающие соседи смеялись над ним; хуже было то, что Саша не мог нигде уединиться. Он издевался над людьми: «Кто они такие, чтобы слышать все мои мысли и контролировать каждое моё действие? Они святые? Гении? Герои? Чем я хуже их? Может быть, я не лучше их, но чем я хуже?» Он лежал целыми днями на даче на кровати и пробовал собрать свою душу в один комок. Он забирался мысленно в дальние уголки посёлка и стягивал свои отдельные части души в своё тело. Через неделю ему показалось, что он всё сделал; но тут же всё снова рассыпалось. Вскоре мама сказала ему, что она звонила на физфак и что его приняли в студенты. Он умолял маму поехать туда и забрать его документы.
-У меня такое впечатление, что ты лежишь целыми днями на кровати, и кого-то слушаешь! – однажды сказала мама. – Кого ты слушаешь?
- Космос! – пошутил Александр и с тех пор все психиатры спрашивали его, как он слушал космос. Потом умерла бабушка Дуся. Саша не поехал на её похороны. Это было в сентябре. В октябре наступили холода и родители стали упрашивать Сашу вернуться домой, в город. Выпал первый снег. Больше на даче оставаться было невозможно. Родители пошли на хитрость. К Саше и его отцу на даче пришёл якобы милиционер и сказал, что проживать зимой в дачном посёлке без особого разрешения запрещается. Саше пришлось вернуться в город. Он боялся людей, боялся телевизора, боялся соседей, боялся засыпать, так как, как только он ложился в кровать, на него накатывалась волна эроса и он кончал. Он сидел целыми днями в кресле в комнате родителей и боялся пошевелиться. Он уже не собирал свой ментал в комок; он просто хотел, чтобы его оставили в покое. Он боялся читать, смотреть телевизор, вообще что-нибудь делать, так как это вызывало у него неуправляемый каскад мыслей и ощущение, что он не то парит в воздухе, не то идёт по краю бездны. В конце ноября, вечером к нему пришёл неожиданный гость. Он представился Алексеем Дмитриевичем, и сказал, что он врач. Он выслушал Сашу, и сказал, что тот болен; что его болезнь сама проходит редко (в пяти процентах случаев) и что надо ложиться в больницу. Так Саша оказался в Институте Бехтерева. Пошёл процесс лечения, сначала трудно и со скандалами, потом Саша привык. Ему делали капельницу и Саша погружался в холодную сырую могилу. У него возникало впечатление, что он бесконечно падает с большой высоты. Чувство безысходности становилось физически воплотимым в его шестнадцатилетней душе. Потом капельницы отменили. Саша пошёл на поправку. Его стали отпускать домой на субботу и воскресенье. В феврале 1993 года Саша попросил отца покрестить его. Они пошли в Спасо-Парголовскую церковь, и там Саша стал православным христианином. Его отец стал его крёстным отцом.
 Вскоре Саша окончательно выписался из института Бехтерева и встал на учёт в психическом диспансере.

           3
 Сашина сестра несколько раз заходила к нему в больницу. В последний раз они сидели с Сашей одни в обеденном зале и Лена спросила:
-Ты можешь мне помочь?
-Да! – отвечал Саша. – Он может тебя и любит, но никогда не жениться на тебе!
-Как ты угадал? – спросила Лена.
-Из глубины тела поднялось знание, и ещё я услышал адский смех.
 Больше он её никогда не видел. Родители сказали вскоре Саше, что сестра его начала пить, курить, лицо её опухло, и что Саша её не узнает, когда вернётся домой. Он и вправду её не узнал. Она ходила по мужикам, водила мужиков домой; но не смотря на это он продолжал любить её, как сестру. Её подруга, Анохина Наташа, часто заглядывала к ней. И Саша от нечего делать стал сочинять стихи и посвящать их Анохиной. Где-то в глубине сердца он чувствовал какие-то ритмы и мотивы, и старался выразить это на бумаге, пусть отсутствие навыка сильно мешало ему. Он стал изучать историю карелов, предков его отца, узнал, что были исторические карелы с центром в Приозерске, и есть этнографические, то есть современные карелы. Однажды летом он предложил Лене и её подруге Анохиной устроить им экскурсию в Приозерск. Но не пришла в Девяткино Кузнеченская электричка и поездка сорвалась.
  В мае к Саше заглянула его бывшая одноклассница, Татьяна Иванова, и предложила с их классом провести выпускной вечер, поскольку год назад Саше вообще было ни до каких вечеров, но Саша отказался. Он снова поступил на физфак, хотя сначала он сдавал документы на дневное отделение физики, но в итоге сдал на вечернее отделение радиофизики. Потом перевёлся на дневное отделение радиофизики. Он уже начинал подумывать об объединении физики и истории, но никаких параметров истории, кроме численности населения и территории занимаемой этим населением придумать не мог. Он не знал тогда, что для первых шагов этого вполне достаточно. Татьяна Иванова поступила на матмех. Тридцать первого августа 1993 года Саша съездил на митинг универсантов-первокурсников к зданию двенадцати коллегий. Там он встретил бывших знакомых из физико-математического лицея, и один из них сказал ему:
-Физфак – это неплохо! Вот ПМ-ПУ отстой!
На физфаке Саша познакомился с Алексеем из Самары. Саша стал читать ему свои стихи. Это был первый настоящий его слушатель и критик. Одногрупники не любили Сашу и издевались над ним, не только за то, что слышали его мысли, но и за то, что он был толстый и не успевал на физкультуре. Исключение составляли Алексей Павлович, пришедший после армии, и Станислав Корж, очень серьёзный юноша, старательно учившийся всему, чему учили на факультете. Практически больше ни с кем Саша не общался. Однажды Павлович принёс на занятия первый том собрания сочинений Иосифа Бродского, и Сашу поразили его юношеские стихи, прозрачные, звонкие, как морозный воздух. В остальном учёба шла своим чередом: семинары, лекции, лаборатория. Однажды Саша ехал на электричке на лабораторные работы, и на станции Новый Петергоф к нему пристал бородатый мужик:
Учишься? – вопрошал он. – Лучше бы шёл в строители или плотники! И надо ходить в церковь: лучше к казакам. Ишь! Брюхо наел! Прямая кишка! Ты вот учишься-учишься, а скоро на тебя наедут, и на жену твою наедут!
-Но я не женат! – возмущался Саша.
-Не женат, так скоро будешь женат! – не унимался мужик. – И тебя будут дрючить, и жену твою!
 В декабре Саша ехал на троллейбусе по Невскому проспекту в сторону Университетской набережной, и в последний момент перед закрытием дверей троллейбуса на нижнюю подножку вскочила девушка из их курса, как Саша позднее узнал, её звали Соня Судакова. Она посмотрела на него своими ясными глубокими глазами, и в её глазах Саша ясно увидел свой взгляд, твёрдый, холодный, отторгающий. Потом она быстро отвернулась и больше не смотрела на Сашу, но Саша уже влюбился в неё. Пусть он только думал, что влюбился; пусть он не знал, что такое настоящая любовь; но он сразу же стал её верным рыцарем и не думал больше ни о ком другом.
  Зимняя сессия прошла очень скверно. У Саши почти не работала голова от лекарств. Но всё таки он получил две четвёрки и одну пятёрку. И главный психиатр детского диспансера направил его к детскому психотерапевту. Шёл февраль 1994 года.

          4
   Терапия сильно помогла Саше в поэзии. Он открыл для себя новую музыку мира. Любовь к Соне, хоть и обманная, как всё в его жизни, пробуждала в нём новые ритмы Вселенной. Мастерство Саши в поэзии было минимальным, но он уже вырабатывал свой стиль застывшего движения: резкого вдоха и медленного выдоха; поэзию послечувствия, так хорошо известную в японских стихах. В начале второго семестра Саша перевёлся на отделение физики в десятую группу. В тот же день он познакомился и подружился с Сергеем Булахом. Они сначала очень сошлись друг с другом характерами. Весёлый общительный Булах; и закрытый, стеснительный Саша. Буллах подарил Саше новую жизнь. Однажды весной они гуляли по парку за платформой «Университет», и Сергей стал говорить о политике.
-Ерунда всё это! – сказал Саша.
-Ты не веришь в метод политических и экономических реформ? – удивился Сергей.
-Каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает! – отвечал Саша. – Чтобы изменилось государство, должен измениться человек: только путь духовного развития народа способен привести к коммунизму.
-Ну да! Ну да! – горячился Сергей, - я о чём и говорю!
-Я имею в виду религию.
-Поповские басни! – подытожил Сергей и больше они об этом не разговаривали.
 Постепенно метод рибефинга – психотерапевтической процедуры, которой обучали Сашу – стал приносить плоды. Саша сдал вторую сессию на две пятёрки и  одну четвёрку и в летние каникулы занялся бегом и самообразованием. Он читал книги по социологии и сгонял жиры всё удлиняющимися кроссами. Перед этим его пригласил погостить в Самару Алексей. У него умер отец и в середине первого семестра он бросил физический факультет и уехал домой. Но они с Сашей переписывались. Эта поездка показала Саше на сколько он некоммуникабелен и зажат. Он старался быть дружелюбным и общительным, а вместо этого у него получались сплошные нелепости. В конце концов Саша решил записать всё, что понял в историософии и написал первую работу по теории временных функций. К этому времени его уже выгнали из детского психического диспансера во взрослый за то, что он не хотел принимать лекарства и ему исполнилось восемнадцать лет; но это было всё равно: он уже летел, окрылённый успехом к новым вершинам в поэзии и науке. Свою работу по историософии он дал прочесть учившей их в первом и втором семестре истории России преподавателю Татьяне Вадимовне. Та зажглась его идеями и перепечатала его рукопись у себя дома на печатной машинке. Таким образом жизнь летела на всех парах, и никто, даже сам Саша, не знал, что летела она под откос. В октябре 1994 года Саша пришёл в литературное объединение Шестакова. Он прочёл о нём объявление в библиотеке на углу Гражданского проспекта и проспекта Просвещения. Это могло бы стать первым шагом к признанию Сашиного таланта, но показало всю бездну его невежества, особенно по части рифмы. Он не рифмовал «ботинок» и «полуботинок» и «палку» и «селёдку», но очень часто его рифма держалась на одной ударной гласной. По части образов Саша очень часто переусердствовал и превращал сравнения в полную бессмыслицу. Сергей Буллах пародировал Сашу:

Хоронили меня, хоронили
Среди белого дня, средь людей;
В доски гроба что-то забили –
Потому не хватило гвоздей!

 Ещё к Саше приходили повестки из военкомата. На одну из них в октябре 1994 года он съездил в военкомат и через два месяца получил белый билет. На самом деле он хотел ходить на военную кафедру физического факультета. Но с белым билетом это стало невозможно. Жизнь подводила Сашу к правильному решению. Нужно было искать Бога в себе; но Саша опять ленился это делать. Вместо этого рибефинг подводил Сашу к краю пропасти, на которую он взглянул под новый 1995 год.


           5
 Он две недели в декабре принимал галлопередол, и когда дошёл до точки, бросил. Тогда у него началось просветление. Он бредил йогой и индийскими мыслителями; сравнивал русский духовный процесс и древнееврейский и приходил к выводу, что он Моисей. Всё это он излагал на бумаге и приносил рукописи Татьяне Вадимовне. Та почему-то не удивлялась. Единственным плодотворным моментом этого бреда было то, что он вычислил все четырнадцать духовных процессов. Сдавать экзамены в такой экзальтации оказалось легко, но на экзамене по математическому анализу Саша получил оценку удовлетворительно. После этого бред начал спадать. Снова навалилась тяжесть болезни. Всю весну Саша проходил в депрессии. Между этим в январе он съездил во Дворец Пионеров и встретился с Тамарой Александровной. Та дала ему телефоны Иванова Андрея и Наталии Каравайчик. Андрей учился на хирурга и с ним особый контакт не произошёл. А Каравайчику Саша назначил свидание во дворце пионеров, в вестибюле, где он прощался с жизнью. Она пришла и Саша передал ей тетрадь своих стихов вместо рекомендательных писем. После этого они встречались ещё пару раз и у них установилась своеобразная игра: Саша звонил ей раз в неделю и они мучительно искали темы для разговоров. Каравайчик уже третий год пыталась поступить на исторический факультет. На четвёртый год она стала поступать на социологический факультет и поступила на вечернее отделение. Но перед этим 13 апреля 1995 года Саша пригласил на свой День Рождения Булаха и Каравайчик. Также за столом сидели Сашина сестра Лена и её подруга Анохина. Не смотря на все попытки Булаха развеселить общество день рождения напоминал поминки. Не знакомые до тех пор люди не находили общий язык.
-Тебе не подходит имя Наташа! – сказала Анохина Каравайчику. – Точнее бы ты звалась Оксана!
-Не знаю! Не знаю! – отвечала Каравайчик.
-Да нет: подходит! – возмутился Сергей Булах. – За то время, что мы знакомы, я убедился, что она действительно Наталия.
 Потом они втроем, Саша, Булах и Каравайчик, играли в неазартные карточные игры, и когда гости ушли, Саша поцеловал пенал с двумя ручками, подаренный ему Каравайчиком, в знак благодарности за её доброту и мудрость.
  Летом Саша опять располнел: он принимал таблетки и ел калорийные мамины обеды, завтраки и ужины. Стихи вовсе не писались. Сессию четвёртого семестра он сдавал на четвёрки и пятёрки, но на экзамен по оптике пришёл на пересдачу, а не в своё время: настолько он был не уверен в себе. Это лето ему запомнилось исключительно болотной сыростью и жиром во рту от еды. На третий год обучения он пришёл с кризисом веры в собственные силы и в силы физической науки. На именины Каравайчика Саша написал стихотворение, попросил маму его переписать красивым подчерком, купил книгу с репродукциями Боттичелли и подарил всё это Наташе. Он пришёл к ней на лекцию на социологический факультет, располагавшийся рядом со Смольным собором, и остался вполне доволен собой. Осенью этого года Андрей Иванов надоумил Сашу ходить на спектакли в театры; для начала он даже согласился сходить в театр комедии имени Акимова с Сашей. В декабре на лабораторной работе Саша познакомился с Лидой Рябининой. На тридцать первое декабря он пригласил её в театр имени Комиссаржевской, она ответила уклончиво, но за неделю до Нового Года сказала, что у неё другие планы и не пришла. Саша один сидел на двух креслах и смотрел спектакль из японской жизни «Самоубийство влюблённых на Острове Небесных Сетей». Так закончился ещё один год. Началась и закончилась ещё одна сессия. На факультете началось распределение по кафедрам и Саша заметался. С самого начала он собирался на кафедру Высоких энергий и элементарных частиц. В  декабре прошлого года родители купили Саше электронную печатную машинку, и Саша перепечатал в новом варианте свою работу по историософии. В январе он отнёс то, что напечатал Васильеву, у которого сдавал экспресс-экзамен по электродинамике. Тот направил его к своему коллеге по кафедре теории поля Юрию Михайловичу Письмаку. Так произошло их знакомство. Но это не укрепило Сашу в его решении, а наоборот предало ему ещё больше беспокойства. С кафедры теории поля он перескочил на кафедру ядерной физики, и когда понял, что это тёмный лес, ушёл в академический отпуск. Сделать это при его болезни было легко. Он так и не нашёл Бога в себе, так и не полюбил по настоящему Соню, так и не нашёл свой путь в науке; и решил отдохнуть и от науки, и от Сони.

             6
 Он провёл апрель 1996 года на дневном стационаре. Саша хорошо отдохнул от науки и настроение его улучшилось. Он дорабатывал летом свою работу по историософии, сочинял стихи и вообще развлекался, как хотел. Каравайчику в марте он не звонил целый месяц в подряд. Соня тоже стала уплывать из его души. Однажды летом, в конце июля, отец отправил Сашу на дачу кормить котов. В электричке, на выходе на станции Грузино он увидел девушку и сердце его забилось с новой силой. По счастливой случайности она тоже ехала в Дубки и на следующий день Саша познакомился с ней. Он был в неописуемом экстазе, но нашёл в себе силы на президентских выборах проголосовать за Ельцина и на следующий день уехал в Подберёзье в археологическую эспедицию, где была в это время Наташа Каравайчик. Он спросил у неё:
-Ты ничего не хочешь мне сказать?
-А что я должна сказать? – отвечала Каравайчик, и он со спокойной душой вернулся в Питер и потом в Дубки. Он летел на крыльях любви. В это время он пробовал работать с отцом слесарем, и каждый выходной день летел с часто бьющимся сердцем обратно в Дубки. Всё шло как нельзя лучше. Лина (так звали девушку) хотя и ломаясь, всё же общалась с Сашей. При ней была её подруга, Наташа. Однажды, в конце лета Лина сказала Саше, что это их последняя встреча. Боясь, что это окажется правдой, Саша сказал:
-Значит, прощай?!
-Не люблю этого слова! – ответила Лина и ушла. Потом она звонила ему с железнодорожного вокзала домой, но Саши дома не было. Начиналась осень и жуткие Сашины ночи, когда он думал о девственности своих невест и представлял их в объятиях других мужчин. Он считал себя девственником и готов был отдать весь оставшийся от онанизма пыл любимой или любимым. Но те, как казалось Саше, занимались сексом направо и налево. Он подумывал о проститутке. Брал с собою топор и приезжал в студгородок, чтобы на месте во всём разобраться. Сергей Буллах потешался над ним:
-Только не насилуй сразу всю кафедру!
Постепенно Саша поселился в общежитие студгородка в комнате Булаха. Он целыми днями и ночами лежал на свободной кровати и бредил голосами. Иногда его кормили, иногда он ездил домой за книгами и продуктами. Он не мог уже выкарабкаться из ямы безумия. Всюду ему мерещились неведомые  злодеи, которые отравляли его жизнь. Родители Саши просили его вернуться домой, искали его по общежитию, но он ходил по всюду и не находил себе места. Постепенно его сердце и нервы стали гореть неутихающим огнём боли. Это было странное ощущение, как будто его поджаривали на медленном огне. В феврале 1997 года он написал в деканате заявление, с просьбой отчислить его с физфака, и попросил маму устроить его в институт Бехтерева. Но он не стал лечиться. Вместо этого в начале марта он разделся до трусов у станции Василеостровская, его забрали сначала в милицию, а потом отправили в Скворечник. Из Скворечника его родители с трудом добились перевода в институт Бехтерева. Сашу лечили сначала капельницами, а потом электрошоками. В июне 1997 года его выписали из клиники и он стал лечиться дома. Лина отдыхала на юге. Когда Саша всё таки застал её в Дубках она очень холодно отшила его. Она сказала, что она не свободна. И ещё много разной ерунды. Саша продолжал всю осень лечиться в городе. Он лежал на своей кровати, вставая только для того, чтобы поесть и принять лекарства. Кошка Машка изредка забиралась ему  на грудь и, сочувствуя, лизала ему нос. К зиме он бросил лекарства и написал заявление с просьбой восстановить его на физическом факультете. Ещё зимой 1997 года его поразила песня Натальи Сенчуковой, написанная как бы про них с Линой, с припевом: «И А. плюс Л. пурпуром по стеклу!» Теперь он купил новый альбом Сенчуковой и услышал там песни про замечательный летний отдых. Особенно ему запомнилось:
От января до января
Горит браслет из янтаря!
 Это было последней каплей, переполнившей его отчаяние. Он не знал наверняка, любит ли Лину или кого другого. Он не знал, какая связь между его чувствами и песнями Сенчуковой. Он даже не знал, что делать с женщиной, чтобы заняться с ней сексом. Но он написал прощальную записку на своей печатной машинке: «В моей смерти прошу винить Лину, Соню, Наташу, папу, маму и вообще всех родных, и всех, всех, всех»; расписался и принял лошадиную дозу сильнодействующего снотворного. Оно подействовало не сразу. Тогда Саша полирнул это снотворное отцовской калгановой настойкой и навсегда уснул.

      СНЫ  ДНЕВНЫЕ 
 
                И 

        СНЫ  НОЧНЫЕ

       Сон первый
Вот я на неизвестной планете. Ночь. По реке плывут трупы мохнатых двуногих и двуруких существ. Что это? Война! Горят человеческие города и сёла. Ночь. В темноте отчётливо видно зарево пожарищ. Над головой светят незнакомые созвездия. На этой планете живут два вида гуманоидов. Одни  - обычные люди, технари, трудолюбивые и покладистые. Другие – мохнатые и кровожадные, не любящие технику, но любящие телепатию, телекинез и т.д. и т.п. Между ними постоянно происходят войны. Это задерживает развитие обеих рас. Процветает каннибализм.
  Центральный материк планеты вдоль экватора; по нему текут реки; а по рекам плывут трупы большеглазые и покрытые шерстью. Разумные зверьки не сдаются под натиском людей и мстят им, как могут.
  Что это?
   Иной мир!


       Сон второй
  Сестра бухала в ночь с пятницы на субботу. Три часа ночи. Мы сидим в моей комнате на моей кровати, курим и разговариваем. Точнее, она несёт постоянный бред, а я предлагаю одуплять фишку и поляну.
-Ты будешь сидеть с моим ребёнком?
-Ты будешь способствовать развитию моего ребёнка?
  Спрашивает она, а сама даже не беременна. Вдруг телефонный звонок. (Три часа ночи.)
-Привет, Саша?
-Вы не туда попали!
-Да что ты, Саня!? Санёк! Санчос!
-Меня зовут иначе!
-А как?
-Алексей!
-Да что ты врёшь?!
-Извините! Вы не туда попали! – и вешаю трубку. Через три минуты снова звонок. Сестра берёт трубку и узнаёт по голосу парня своей подруги Кати.
-Ну, если хочешь, - говорит она, - можешь придти и посмотреть у нас свою Катю!
    Отбой. Ночь. В комнате горит свет. Мы с сестрой сидим и разговариваем. «С чего он взял, что меня зовут Александр?» - думаю я: «Может быть он прочёл «Предчувствие романа», где главный герой у меня поэт Александр Неёлов. Я же отдал десять экземпляров книги на продажу в старую книгу!»
  Ночь. Горит свет. Пьяная сестра бредит своим потенциальным потомством.

      Сон третий
 Я засыпаю. В комнате темно. Из окна вместе с темнотой льётся рассеянный  свет уличных фонарей и светящихся окон домов напротив. Над городом, над крышами домов светится красноватая дымка инфракрасного света нагретого воздуха. Я боюсь. Вспоминаю рассказ женщины по телевизору, как она допоздна засиделась за работой и увидела у себя на балконе инопланетянина. Сначала она подумала, что это ребёнок; но потом её охватил беспричинный ужас. Она стала молиться и фигура с балкона исчезла. Представляю себе, что сейчас, как в американских фильмах, в окно польётся ультрафиолетовый свет, шторы поднимет сквозняк и прилетит летающая тарелочка за мной.
   Лежу спиной к окну и лицом к стене. Хочется спать, и сквозь сон накатывают волны ужаса. Иногда перекручиваю голову и смотрю за окно, но всё спокойно. Светит чёрный свет ночного города. Тишина. Сон. Ночь.

        Сон четвёртый
   В детстве я был влюблён в классную красавицу Алину. Она была неприступна и в то же время со всеми приветлива. Однажды нас посадили за одну парту. Был урок русского языка и она заботливо вставила в моё сочинение запятую. Шли годы. Она перевелась в другой класс, хотя и осталась красавицей. Ей не давались точные науки, а для меня эти точные науки были детским лепетом. Как-то я вошёл в класс, где занималась она и в основном девочки, и увидел её. Мне надо было писать контрольные по математике (несколько сразу – я сдавал школу экстерном). Она была в джинсах и кофточке. Я видел её краем глаза доли секунды и отвернулся, чтобы не думать о ней. Но внутри меня всё поднялось трепетом юности, ушедшей юности. Как я был влюблён! Я мечтал о ней и тайно млел, когда сидел с ней в одном классе во время уроков. Я радовался её радостям и горевал вместе с ней над её неудачами. Я танцевал с ней кадриль и был горд, что это я с ней танцую. Потом мы не виделись.
  Где она?
  Что с ней?

       Сон пятый
 Я на станции-метро Озерки. Моя электричка в сторону Просвещения ушла. И я специально на неё не сел. Вдруг раздаётся жуткий грохот из тоннеля, куда ушла электричка на Просвещение и валит дым. Свет на перроне на несколько секунд гаснет. Дрожит перрон и вся станция. Потом зажигаются аварийные лампочки. В их слабом свете я вижу, что люди спешат вниз по эскалатору. Скоро на брезенте приносят несколько человек со страшными ожогами. На полутёмной платформе очень страшно. Я понимаю, что что-то случилось. Я понимаю, что взорвалась атомная бомба. Что это? Теракт? Война?
    Я просыпаюсь

    Сон шестой
  Как-то летом в июле было жарко и я забыл в гардеробе физфака свою куртку: сдал экзамен по теории относительности и уехал домой. Через неделю я вернулся по делам на физфак и разыскал свою куртку, но её карманы были пусты. В том числе пропала моя записная книжка с номерами телефонов. Это была очень глупая книжка: знакомых у меня было не больше десяти, и я записал туда так же своих родных, в том числе и маму, Маргариту Ивановну, её рабочий телефон и домашний, то есть телефон нашей квартиры. Через неделю раздаётся звонок. Девичий голос спрашивает:
-Позовите пожалуйста Маргариту Ивановну!
-Маргарита Ивановна на даче!
-Как на даче?! Она же должна быть в театре!
-В каком театре?!
-Это двести девяносто семь ноль ноль одиннадцать?!
-Нет! Вы ошиблись!
-Извините!
Что это было? До сих пор не знаю.

     Сон седьмой
Экспедиция на Марс. Благополучно приземлились. Обнаружили органику. Прозрачный тоннель шлюза из космического корабля на планету. Органика прёт сквозь шлюз: мхи, лишайники, призраки, тени, монстры. Капитан космического корабля землян успевает закрыть шлюз и остаётся один. Из последних сил он даёт кораблю команду взлёта.
   Марс! Планета теней, планета-призрак. Что такое Фобос и Деймос, как не искусственные спутники космической расы марсиан?! Живи ли  они ещё там, у себя, на Марсе?! Но теней и призраков там полно. Это точно!

               Сон восьмой
  Не было денег. Я шёл к проспекту Художников пешком, чтобы отпечатать на принтере в Интернет-кафе текст. Дул ветер. Было холодно. Под ногами лёд и снег. В Интернет-кафе принимала заказы милая девушка. Я не скажу, что шёл к ней. Я шёл от неё, как танцуют от истины к ещё большей истине. На обратной дороге двое мальчишек обогнали меня. Они играли в футбол льдиной. «Будущие спортсмены!» - подумал я. Навстречу же мне шла компания школьников-старшеклассников. Впереди – кучка парней. В арьергарде – группа девушек. В центре этой группы улыбалась высокая девушка с круглым лицом и пухлыми губами. Вероятно, местная красавица-нимфетка. Мне вспомнилось, что когда-то такой же была Лина. Два квартала по дороге назад от Интернет-кафе я думал об этом. Потом забыл. Мне очень нравятся красивые женские лица. Но для меня это не проблема: я не хочу перетрахать всё, что движется. Я собираю их в своей памяти и храню, как филателисты хранят марки. Больше ничего. Ещё пожалуй только то, что я не могу жить без Лины.

      Сон девятый
-Мы не можем быть вместе!
-Почему?
-Мы не подходим друг другу характерами!
-Неправда!
-Ты – нищий инвалид! Как ты будешь зарабатывать деньги на семью?!
-И это ложь! Разве ты не получила за авторские права на мои стихи кучу денег?!
-Бред!
-Ты меня любишь?
-Нет!
-Ты точно меня не любишь?
-Точно!
-Соня хотя бы сказала, что она индифферентна ко мне!
-Почему она не сказала, что она фригидна?!
-Не в этом дело: я не могу без тебя!
-Сможешь!
-Нет! Не смогу!
- Ты хочешь сказать, что убьёшь себя от несчастной любви?
-Иди ты к чёрту! Самоубийство – тягчайший грех! К тому же я могу любить тебя на расстоянии.
-Это как?
-Ты меня не любишь? Ладно. Но я то тебя люблю, и никто не запретит мне любить тебя до конца моих дней, а может и вечно!
  Так я плакал во сне от неразделённой тоски по любимому человеку. Но вошёл отец и стал делать что-то своё. Я проснулся. Отец кормил кроликов на балконе. Начинался новый день.

        Сон десятый
  Однажды Петрарка пошёл на прогулку в рощу за городом.  Была весна. Пели и чирикали птички. В глубине рощи слышалось журчание родника. Солнце пригревало и в безоблачном флорентийском небе как будто летали ангелы. Он шёл по тропинке и за поворотом увидел милую девушку. Она не то чтобы была прекрасна, но встреча была так неожиданна, что у Петрарке сильнее забилось сердце.
-Как тебя зовут? – спросил он её.
-Лаура! – был ответ.
-Лаура! – почти шёпотом пробормотал Петрарка и пошёл дальше. Потом он посвятил ей более трёхсот сонетов, хотя никогда больше не видел её. Эти сонеты были обращены не столько к женщине, как матери своих детей, а к тому весеннему дню, напоённому ароматами воды, зелени и Солнца. Он любил, но не вожделел, а любил её, как свою молодость, когда так восприимчив  человек ко всему прекрасному; когда у нас ничего не болит: такая лёгкость в теле, что хочется плясать от каждой встречной улыбки!
  Её звали Лаура.

        Сон одиннадцатый

Я спал нагой, не чувствуя стыда,
Дышали лёгкие, и сердце ровно билось,
И тело, как глубокая вода,
Мой разум сновиденьями поило.

Я понимал, что мне недолго жить,
Но я хотел найти тебя в безмолвье,
И лишь затем я сам порвал бы нить
И подорвал железное здоровье.

Вокруг стволы, и чёрная вода,
И запах горечи, и вкус полыни,
И это значит, что близка беда,
Но я ещё не утонул в трясине.

И нет тебя, и смерти тоже нет,
И я проснулся, жалок и унижен…
Назад всё это было много лет,
Теперь я чувствую, что вы мне обе ближе.
   Необходимые прозаические пояснения: для меня смерть – не старуха с наточенной косой и не чёрный ангел, забирающий души в тартар, а такая же прекрасная женщина, как моя возлюбленная. Я люблю свою смерть, и даже не знаю, кого люблю больше: свою смерть или свою Прекрасную Даму. Как то ещё не разобрался. Поэтому я всегда предполагал, что моя любимая должна ревновать меня к моей смерти. Почему она на это до сих пор не подвиглась, не знаю.

        Сон двенадцатый
        Смерть и Дева
Я подарил любимой розу,
Она понюхала её
И поддалась слегка неврозу,
Сказала: «Это не моё!

Я знаю, любишь ты другую,
Ночами думаешь о ней,
И чем сильней тебя целую,
Тем любишь ты её сильней!»

Такие речи мне опасны,
И, как заправский Дон Жуан,
Я отвечал своей прекрасной:
«Мне Господом урок сей дан!

Да, я люблю в тебе другую
И буду верен ей всегда,
Но я сейчас тебя целую,
И в этом счастье – не беда!
Будь счастлива в моих объятьях,
Любимая, хоть от того,
Что избежала ты проклятья,
Как Дама Сердца Моего!»
  А проклятье то страшное: нет ничего страшнее проклятья, влюблённой в тебя, смерти! Не дарите любимым розы, потому что у них есть шипы; а от шипов бывают раны; а от ран недалеко до смерти. Смерть, конечно, такая красавица, такого большого мнения о своей красоте, что вызвать её ревность невозможно, или, по крайней мере, очень трудно. Но если это случится и смерть заревнует вас к вашей любимой, берегитесь! Это непоправимо!

        Сон тринадцатый
Золотые наши сны,
Сны безумья и паденья –
Вы сомненьем рождены,
А не тягой к сновиденьям!

Я проснулся. Я живой.
Ну а если не проснулся,
Значит в омут с головой:
Я навеки захлебнулся.

Сны падений, взлётов сны –
Вы приходите нежданно:
Вы сомненьем рождены –
Сатаной и Богом даны!

Если я взлетаю ввысь,
Неизбежно рухну в пропасть;
И лифты дрожат – держись! –
Не нажмёшь на кнопку стопа!

Сны безумья, наши сны,
Если девушки ласкают,
Те, что снами рождены,
Пробуждаясь, мы икаем!

Ну а если вдруг война,
Катастрофа, изверженье,
От такого жутко сна,
Как от страшного мгновенья.
Сны паденья, наши сны,
Вы приходите ночами –
Вы ночами рождены,
Словно казни – палачами!

         Сон четырнадцатый
  На написание этого стихотворения меня подвиг Борис Валентинович Аверин, профессор с филфака, ведущий на физфаке спецкурс по русской литературе. Оно оказалось программным и дало название всей книге: «Часы на столе» По мнению Аверина мир для естественников и технарей – хорошо обжитая комната без окон и дверей, в которой иногда бывают сквозняки мистического. Но я, хоть и физик, одновременно поэт, и мир для меня мистическая задача, где иногда бывают уголки уюта и спокойствия. В остальном же – это мир жестокости, злобы и безверия.

Мне снился сон: в краю далёком
Среди лужаек и лесов
Я жил в жилище одиноком
И слушал мерный ход часов…

А утром выпадали росы
На бархат трепетной травы,
Как будто это были слёзы,
Но слёзы девичьи, увы!

К полудню становилось жарко,
И в сумерках я понимал,
Что мне себя совсем не жалко,
И волю плачу не давал.

Но ночь, как чёрная перина,
Мне согревала душу так,
Что снились мне Нева и Лина,
Убийства, пытки и бардак…


          Сон пятнадцатый
  Эта колыбельная не столько для детей, сколько для взрослых. Завораживающий ритм передаёт ощущение сонливости и тяжести сна.  Это почти психоделика. Но если читать эти стихи днём, покажется, что это молитва. Не столько о том, чтобы Бог послал сон, сколько о чём-то большом и тёмном, заключённом в человеке, и чему нельзя позволить вырваться наружу.

Спать, спать, спать,
Чутко во сне уставать,
В час сновидений ночных
Мир тих…

Спать, спать, спать,
Будет баюкать кровать:
В час сновидений ночных
Час – миг…

Спать, спать, спать,
Ждать сновидений опять,
Ждать сновидений ночных,
Ждать их…

        Сон шестнадцатый
  Теперь я засыпаю с трудом; долго ворочаюсь; ищу удобную позу и почти никогда не замечаю момента, когда засыпаю. Когда-то, в детстве я легко засыпал и легко просыпался. Я был абсолютно здоров, и молодой организм функционировал, как часы. После больницы у меня начались бессонницы. Одно время я считал баранов перед сном, лёжа в постели, чтобы заснуть. Потом стал считать до тысячи. И то, и другое помогало слабо. В последнее время я принимал снотворное, феназипам. Сначала он помогал, но потом вместо того, чтобы спать, у меня начало болеть сердце. Теперь я приму феназипам только в крайнем случае, если на следующий день у меня будут дела. Бессонница – так бессонница! Будем не спать!

      Сон семнадцатый
  Я не боюсь смерти. Я так устал от вранья и двойной жизни, что чем раньше я умру, тем лучше, и не только для меня. Может быть после моей смерти падёт завеса замалчивания и вранья. Может быть меня начнут читать в России. Может быть моя наука принесёт свои рассекреченные плоды.
  Я давно жду смерти. Один раз я травился снотворным. Дело было так. У нас дома умирал от рака человек, и после его смерти остались пластин пять сильнодействующего снотворного. Спустя годы я нашёл его, взял себе и припрятал на чёрный день. А когда этот день пришёл, выпил все таблетки.
  Теперь у меня провод с вилкой лежит среди белья, чтобы ударить током по сердцу. Пока я его не использовал, но он у меня припрятан.

      Сон восемнадцатый
  В первый раз я влюбился на трамвайной остановке в девочку-подростка, нимфетку, совершенно мне не знакомую и больше её не видел. Мне было четыре года. Мы жили на проспекте Науки. Вокруг меня была пустота ожидания. Родные мне были неприятны. Хотелось чужого, но любящего сердца. Хотелось красоты. Я жил, как маленький мужчина мечтами. Смотрел ночами из окна квартиры бабушки на улице Верности на городские огни, и  мне сладко щемило сердце от того, что возможно там, в неизвестных квартирах живут люди, способные меня полюбить. Тогда я не был поэтом. Теперь я поэт, и мои мечты могут сбыться!

      Сон  девятнадцатый
  Умереть не страшно. Страшно не дождаться признания, умереть не любимым миллионами неизвестных тебе людей. Я хочу, чтобы меня преследовали фанатки, тащили меня в постель. Чтобы незнакомые мужчины на улице жали мне руку.  Мне этого не дождаться. Я знаю: придётся умереть девственником; тем более, что никаким поклонницам я не позволю затащить себя в постель. У меня есть Лина и я верен ей. И я даже не уверен, что самой Лине удастся затащить меня к себе в постель.
  Вот такие пироги с котятами!

     Сон двадцатый
  Заснул. Проснулся. Ничего не приснилось.

    Сон двадцать первый
  Я пришёл к ней в гости. Она была одна в квартире. Когда она открывала мне дверь на ней был прозрачный пеньюар, а из под него светились только белые трусики. Она провела меня к себе в комнату, предложила сесть и сказала:
-Сегодня вечером я встречаюсь со своим парнем для секса. Поможешь мне выбрать самое сексуальное бельё?
-Помогу! – отвечал я, - если ты позволишь мне себя одевать и раздевать.
  Она скинула пеньюар и показала вешалку с бельём.
-С чего начнём? – спросила она. – С кружевного? Белого или чёрного? А может быть красного?
-У тебя потрясающая грудь! – заметил я, и это было чистой правдой: большая, с большими плоскими круглыми сосками, на худощавом стане и с вертлявой попкой.
-У меня не только грудь красивая! – ответила она и мягко изогнувшись сняла с себя трусики. – У тебя уже стоит?
-Да! – отвечал я.
-Тогда трахни меня! Трахни! Трахни! Выеби меня, как шлюху! Как кобель сучку! Я давно к тебе приглядываюсь, и, чем больше тебя узнаю, тем больше и слаще мечтаю о тебе!
  Мы занялись делом. Когда она кончила и я кончил, я сказал ей:
-А теперь я тебя одену! – и взял белые прозрачные кружевные трусики и, наклонившись, натянул их на её бёдра.
-Ой! Они же испачкались в сперме!
-Ничего: так и иди: я думаю, твоему парню понравится то, что тебя сегодня уже трахал другой. Ты же потаскушка моя ебливая!
-Кабанчик мой похотливый! Лучше сними с меня эту гадость и трахни ещё раз.
-Ну нет! Хорошенького понемножку! Пусть тебя трахает до посинения твой парень. А я подожду до следующего свидания, когда у меня не останется соперников.
-Значит, ты будешь ждать вечно!
-Посмотрим!
  И я застегнул ширинку и ушёл.

          Сон двадцать второй
  Была глубокая ночь, когда родилась эта девочка. Она была совсем без волос, и её мать испугалась, что она погибнет от ночной прохлады. Но она выжила и, когда выросла, стала прекрасна, как утренняя заря после сытного ужина. Мужчины так и клеились к ней, но она умела выбирать достойных, и скоро приобрела такую власть в роду, что никто не смел ей перечить. Она была очень умной и многому научила охотников. Их род никогда не голодал, и скоро её дети и внуки составили целое племя.
  Это было давно, но миф о нашей праматери Еве сохранили семитские пастухи. Она была явным мутантом, но не уродом, как все остальные мутанты, а счастливой случайностью – одной на миллион. У неё были пышные волосы, красивые груди и широкие бёдра. Она плохо бегала, но хорошо соображала, и ей не приходилось много бегать. Добыча – мясо и растения – сами падали к её ногам, и она не отвергала дары, а щедро делилась ими со всеми. Её потомки заселили землю и прогнали поганых травоядных крепышей с большими надбровьями. Её потомки были прекрасны.

     Сон двадцать третий
  В городе Нинсурте был переполох: местный знаменитый астроном заявил, что близится всемирный потоп. Сначала его подняли на смех. Но потом и так частые землятрясения стали почти постоянными. Мэр города, господин Утнапишти и глава местного исследовательского центра, господин Уршанаби созвали совещание умнейших людей города, чтобы решить, как им спастись. Предложения были разные: например уйти под землю, или переселиться в околопланетное пространство на искусственный спутник их планеты. Решили другое: лететь на голубую планету Маир. Стали прикидывать, сколько людей возьмёт космический корабль. Выяснилось: спасутся максимум не больше тысячи людей. Созвали всех молодых и зрелых мужчин и женщин и кинули среди них жребий. Оставшиеся и счастливчики долго плакали и обнимались друг с другом, не зная, чья участь легче. Потом строили корабль. Потом снаряжали его всем необходимым: провиантом, воздухом, водой. Голубая планета Маир манила изобилием и того, и другого, и третьего, но коварные микробы могли всех погубить.
  Настал день отлёта. Красная пустыня полностью заволоклась пылью. Океан колыхался, как студень на блюде, и это были уже не приливы, а явные приметы всемирного потопа. Был дан старт. Ракета свечой взлетела в небо и затерялась между звёзд. Это был великий день.

      Сон двадцать четвёртый
  Люди жили, как жили: пасли свои стада коров; дрались друг с другом ради забавы каменными топорами; и оттачивали изредка бронзовые топоры на всякий случай: Вдруг придёт враг? И враг пришёл: из-за далёкого большого камня пришли люди-кеты в бронзовых доспехах и с бронзовыми топорами-кельтами. Они прошли огнём и топором пол лесной земли, всё сметая на своём пути.
 Плакали дети и женщины, а мужчины готовились к бою. Часть предателей переметнулась на службу врагам. «Чёрт с ними!» - подумали старейшины и собрали дружину. На льду озера под названием Ильмень из которого вытекает река под названием Волхов встретились два войска. Битва была кровавой и жестокой: ни один противник не хотел быть побеждённым. Воинов-кетов было не так много, но им служили однокровцы-предатели и дикари-фины. Пало много славных воинов. Мало осталось живых, и кто победил – так никто и не понял. Воины-кеты ушли обратно на великую реку, чей приток они назвали Цной. Единокровцы-предатели заселили часть земель своих бывших соплеменников. Дикари-фины пошли в бурный рост и вскоре вовсе вытеснили с великой реки молодцов с каменными топорами. Началась новая эпоха – эпоха железа.

           Сон двадцать пятый
Я изучал историю.
Я изучал археологию.
Я изучал физику.
Я изучал литературу.
Одного я так и не изучил: женского тела; пядь за пядью; сантиметр за сантиметром; от клитора до сосков; от сухости до обильной влаги.
Кто я после этого?
Выкидыш!
У меня нет детей.
У меня нет жены.
У меня нет семьи.
Я всё знаю, но ничего не могу. Если я что-то и могу, то это описать на бумаге свою страсть, свою нерастраченную сексуальную энергию. Ночью мне снятся кошмары, потому что я учёный. Но днём мне снятся женщины, стройные и пышные, высокие и миниатюрные, фигуристые и спортивные.
Женщины!
Помните обо мне!

       ГОСТЬЯ  ИЗ  БУДУЩЕГО

           1
Когда я впервые увидел женскую письку, мне было семь лет. И это была не гладкая щёлочка моей ровесницы, а настоящая матёрая ****а нашей учительницы. Когда мы сидели за партами с компьютерами в виде тетрадок (самыми современными), я уронил на пол носовой платок и нагнулся, чтобы его поднять. Я сидел на первой парте, а учительница, Наталья Петровна, у себя за столом, напротив моей парты, и я ненароком взглянул под партой на её расставленные ноги. На ней не было трусов. Это был шок. Сладкий комок тепла потёк из моих ног к бёдрам и груди. Сердце забилось так учащённо, что у меня сдавило горло.
-Петров! – сказала она. – Сколько будет семью восемь?
  Я хотел ответить «пятьдесят шесть», но мысль раньше засветилась в моей тетради. И рядом было написано: «И я Вас люблю!» Весь класс огласился смехом, только мне не было смешно. Стало так тоскливо и больно, словно я был взрослым мужчиной, и на моё признание в любви девушка ответила мне отказом. Шар между ног, налившийся свинцовым грузом, ответил вместо меня. Мысли неслись вразброд, пока детский смех не утих, и Наталья Петровна не ответила:
-Правильно, Петров!
 Урок шёл своим чередом. Больше учительница меня не спрашивала, и правильно делала, иначе ещё чёрт знает что мог я ей мысленно ответить. Я старался спрятать свои мысли, чтобы не опозорить её: ту, что я впервые полюбил в своей жизни. Многие любят своих первых учителей. У меня было другое. Я полюбил ту, что сделала меня мужчиной; пусть на минутку; пусть понарошку; но настоящим мужчиной. С этого дня я стал писать стихи; и неприличные места на телах мужчин и женщин, те, что принято прятать под одеждой, перестали быть для меня неприличными; а стали высоко одухотворёнными, тем, что достойно воспевания в поэзии:
Девичье лоно
Открыто для Вас,
Граф де Гаронна,
Без всяких прикрас!
Вы лишь достойны
Увидеть его:
Девушки стройны:
Но одна нужна Вам всего!
  Я стал дружить с девочками. Именно дружить: не дразнить; не сгорать от тайной похоти; не заменять ими мальчиков в своих играх. Мне нравилось с ними общаться; познавать их женские души. Я уже не боялся телепатических атак на своё сознание. Я был открыт миру и чист для него. Все лица противоположного пола включались в этот мир по неотъемлемому праву жизни: девочки, чтобы играть; женщины, чтобы любить их; старушки, чтобы слушать их рассказы и наполняться мудростью Вселенной. Мир открылся для меня сотнями граней мироздания, и каждая из них блестела, как стекло на солнце, и переливалось радугой. Я не боялся своих мыслей, потому что они были просты и гармоничны. Я учился любить людей: мужчин за мужество; женщин за женственность. Всех, всех объял я тогда своим сердцем, и сердце пело от радости, что его, этот достойнейший сосуд, наполнили божественной амброзией.
 Так заканчивалось детство.

         2
В отрочестве я стал онанировать. Обычно вечером перед сном я игрался своим членом, представляя разные эротические картинки. Обычно я представлял себя на берегу озера, летом, на пустынном пляже с девочкой. У неё были широкие бёдра и маленькие шарообразные груди. В те года я не любил больших отвисших титек, считая их признаком старости. Круглые крепкие груди были вершиной моих эротических фантазий. Мы целовались и щупали друг друга. Куда и как женщине вставляют, я тогда не знал.
   Одновременно с этим я стал злым и жестоким по отношению к людям. Я ненавидел встреченных на улице людей до такой степени, что мой затылок начинал дёргаться, а шею сводила судорога. Я чувствовал исходящее от них зло и презрение. Я знал, что ещё очень юн и меня это не радовало, а давало повод ко множеству комплексов. Я стал бояться женщин, а со своими сверстницами перестал напрочь общаться. Я не мог побороть в себе стыд и похоть. Я не мог смотреть на женщин вживую, предпочитая изучать их по картинкам. Особенно я был стеснителен на пляже, где девушки ходили в бикини. Я боялся поднять глаза от песка и увидеть не только голую плоть, но и голую человеческую душу, читавшуюся в улыбке рта и глаз.
   Однажды, тридцать первого августа, вечером я как всегда игрался своим членом и неожиданно кончил. В первый раз в жизни. Я испугался. «Доигрался!» - подумал я. «Не ужели всё так плохо, и я останусь калекой?» - вопрошал я у себя. Потом я понял, что это был оргазм.
   Я уже не мог выносить постоянное давление чужих мыслей; и не только на улице, где я видел встречных прохожих, но и дома, в одиночестве я постоянно видел, как за мной кто-то наблюдает. Я начинал плакать и кричать, чтобы меня оставили в покое, во Вселенной моей души. Но моя душа всё больше и больше открывалась Вселенной реального мира. Я стал ненавидеть, когда учителя, вызывая меня, произносили мою фамилию: «Петров!» У меня складывалось ощущение, что они произносят её презрительно. Я стал ненавидеть собственную фамилию.
   Наоборот девочки стали оказывать мне знаки внимания. Я был высоким, стройным юношей, с красивым лицом и быстрыми глазами.
-Вот идёт нормальный парень! – говорили они при встречах со мной друг другу так, чтобы я это слышал. Но моя телепатия улавливала только их желание, а не любовь. Мне хотелось любви, моё сердце вырывалось из груди. Но в ответ я чувствовал лишь похоть.
  Пора было переходить в юность.

         3
 Мой онанизм довёл меня до ручки. Моя ментальность лопнула и превратилась в астрал. Я чувствовал себя не в своём теле, а чуть ли не во всём городе. Мои ощущения плавали как рыбы по всему пространству вокруг меня на сотни метров. Каждый вечер я кончал, хоть сам и не хотел этого. Эрос накрывал меня с головой. Пусть я знал. Что многие люди в наше время обладают телепатическими способностями, и то, что происходит со мною, происходило со многими, что это своеобразный процесс инициации, но я боялся и не мог с собою ничего сделать. Целыми днями я сидел на одном месте, на кресле у нас в квартире и пытался вернуть себя в себя. Никто мне не мог помочь, кроме меня самого. Вокруг ходили люди; я слышал их голоса с улицы. Они смеялись и шутили. А я боялся пошевелиться или чего-нибудь захотеть, чтобы не возникли новые мысли. Я чувствовал себя на острие бритвы, и любой мой вдох или выдох, взгляд или желание способны были покачнуть меня на этом лезвии вправо или влево. А потом я начинал падать; меня засасывала пропасть; пока я снова не застывал на такой неустойчивой тверди.
 Мне было не до любви и дружбы, похоти и злобы. Я хотел одного: спокойствия; внутреннего сосредоточения, которое дало бы мне право жить дальше.
  Мои родственники волновались за меня, и вот однажды вечером, когда я готовился ко сну, ко мне пришёл человек.
-Здравствуй, Саша! – сказал мне он. – Мне известны твои проблемы. Многие люди как и ты теперь телепаты. И у многих этот дар не вызывает ни болей, ни страха; ничего, кроме радости. Но ты не из них. Тебе придётся перебороть себя. И я тебе в этом помогу. Попытайся не напрягаться и отпусти свои мысли. Не бойся: они не улетят далеко, а вернуться к тебе. Попытайся преодолеть свои комплексы, и не ненавидь людей: среди них есть и хорошие, и плохие; и лучше тебя, и хуже тебя; но все они не важны: главное, сосредоточиться на желании жить и заняться делом. Не бойся повседневных дел и забот. Найди себе занятие или работу. Попытайся не пугаться открытого и закрытого пространства. Сосредоточься на себе и не думай об окружающих. И всё пройдёт!
-Вы уверены? – спросил я.
-Если хочешь, я ещё раз приду к тебе, - ответил незнакомец, - но я думаю, этого не потребуется. Ты уже достаточно знаешь о своей природе, и природе твоего дара, чтобы справиться сам!
   И я стал справляться сам. Я упал с того острого лезвия, на котором стоял, и встал на твёрдую почву жизни. Я был телепат; но не читал чужие мысли, а излучал свои. Зачастую. Это были не мои мысли, а комплексы окружающих, которые моя телепатия инициировала к жизни, к сознанию окружающих. Многие способны были услышать лишь то, что они хотели слышать. Многое оставалось для них тайной. Но для меня по-прежнему тайной оставались женщины; их души и их тела; их глаза и их груди; всё, что так страстно влекло меня раньше, сжигало с прежней силой. Я по-прежнему был телепат, но я не боялся своих мыслей, потому что они были похожи на мысли всех людей.

             4
   Мне исполнилось восемнадцать лет, и я получил право путешествовать по стране с помощью нуль-транспортировки.  И я поехал к своему приятелю в Ярославль. Мы познакомились с ним при поступлении в Университет. Оба провалились, но стали дружны в том юношеском максимализме, который приветствует всё новое. Днём мы с ним гуляли, а вечером отмечали день рождения его мамы. Отец у него недавно умер, и чтобы помочь по хозяйству, приготовить стол, к его маме пришла её подруга, такая же как и она учительница средней школы. Когда она вошла ко мне в комнату, я сразу напрягся и понял, что это не спроста.
-Вот моя подруга, Надежда, - сказала мама моего приятеля, - Прошу любить и не обижать.
Вечером я выпил и меня положили на диванчик отдыхать. Гости расходились. В коридоре один мужчина что-то проповедовал маминой подруге:
-Вот я уеду, и ты останешься одна, с ребёнком, без поддержки, без любви, без ласки.
Или ещё:
-Ну зачем тебе это? Я тебя не люблю; ты видишь меня впервые; и что ты можешь чувствовать по отношению ко мне?
Потом оказалось, что вечер продолжается, и мы с приятелем пошли ночевать эту ночь в квартиру Надежды. Мы шли ночными улицами Ярославля, дело было летом, и народ отдыхал после дневного труда.
-Ну что в нём осталось человеческого? – вопил в одном из дворов подвыпивший мужчина.
-Смотри-ка! – сказал я приятелю. – Тут тоже размышляют о человеке!
Приятель улыбнулся и ничего не ответил. Уже в полной темноте мы дошли до квартиры Надежды и в разных комнатах легли спать. Потом была то ли явь, то ли сон. Надежда обнимала меня, раздевая, и раздевалась сама, шепча мне: «Мне бы ребёночка! Мне бы сыночка! Больше мне ничего не нужно!»
 Наутро я проснулся с тяжёлой головой.
-Переночевали по-походному! – сказал мой приятель своей маме. – Сегодня полетим за Волгу.
Он выкатил из гаража подержанный флаер, мы сели в него и стали осматривать город с высоты. Я был в кресле пассажира, он – за рулём. Я чувствовал себя чужим ему и его городу; чувствовал себя балластом, который никому не нужен после того, что произошло ночью. Вскоре я уехал. Мы долго переписывались с этим приятелем, но потом как-то перестали. Возможно, где-то в Ярославле у меня растёт сын. Он совсем не знает отца, но так же, как и я, чувствует себя чужим в этом городе, среди этих людей и домов. Волга несёт свои могучие волны куда-то мимо, вдаль и вдаль, и время течёт такой же медлительной поступью, не прерываясь, но и не убыстряя свой бег ни на секунду. Церкви, монастыри и прочая архитектура существует отдельно от чувств моего потомка. Ему чудятся мосты, набережные, дворцы и соборы другого города, где он не бывал и вряд ли скоро будет. Ещё нужно вырасти; понять и принять свой крест, который по воле его матери, возложил на него его отец. Потом у него будут и свои взлёты, и свои падения. Но эти два города, так не похожие друг на друга, навеки распнут его между собой по карте России, которая, как известно, не маленькая страна.

            5
Я отдыхал в августе на берегу Чёрного моря. Погода была пасмурной, и потому отдыхающих было немного. Шли дожди. Я бродил один по музеям, паркам и прочим достопримечательностям, один, ни с кем не знакомясь и не заводя дружбы. У меня на душе было светло и тихо, как в храме, когда не идёт службы, и верующие не толпятся, желая что-то от Бога. Тихо звучала музыка природы, дождя, мокрых листьев, ветреного моря, и это заставляло меня ещё больше искать уединения и преображения.
  Однажды я зашёл на пляж. Никого не было из людей. Только в одном месте лежала кучкой одежда какого-то моржа или моржихи. Я сел рядом и стал смотреть на небо. Неожиданно рядом с собой я услышал короткий возглас удивления. У одежды стояла девушка, совсем голая, и быстро одевалась. С неё текли капельки морской воды; она была смущена моим присутствием.
-Здравствуйте, - сказал я.
-Здравствуйте, – ответила она, продолжая одеваться.
-Как Вас зовут? – спросил я.
-Вера! – ответила она.
 Так мы познакомились. Она была из Сибири и давно мечтала искупаться в тёплом южном море. Она не ожидала, что здесь тоже бывает дождливая погода. Она даже не посмотрела прогноз погоды и просто нуль-транспортировалась сюда буквально вчера.  Ей было обидно просто так улетать обратно, и она всё-таки решила искупаться. Почему она купалась голой, я её тогда не спросил, и ни тогда, ни потом так и не узнал этого. В этом была её тайна. Мы с ней гуляли потом по всем местам, где до этого гулял я один, и много разговаривали. Меня как будто прорвало на общение, и её, похоже, тоже. Она рассказывала о Сибири, о сибирских морозах, сибирской зиме и сибирском лете. Я говорил ей о себе, о своих планах, и о том, что я готов всё бросить, если не получиться, и что это меня не смущает. Потом мы с ней сидели в кафе, ели мороженое, она пила сок, а я пил кофе. Мы долго молчали, пытаясь осознать то, что произошло; но поскольку ничего не произошло, на следующий день она нуль-транспортировалась обратно к себе в Сибирь. Я  снова гулял один, вдыхал солёный влажный воздух; ветер обдувал меня с ног до головы, и я уже подумывал, не заняться ли мне делом, делом всей моей жизни, которое я давно задумывал, и вынашивал в себе; но ещё и ещё откладывал этот момент; понимая, что я ещё не готов. В моём мозгу крутились образы, формулы и слова; но всё это никак не складывалось в нечто определённое, и я снова стал писать стихи. Это были неумелые ученические стихи, но я тренировался день за днём, пока не набил руку. И тогда из-под моих рук потекли строки:


Стыдливо прикрывая наготу,
Она к одежде руку протянула;
И капельки воды по животу,
По бёдрам вниз текли, и с моря дуло.
Я извинился робко перед ней
За то, что одиночество нарушил;
И поспешил её обнять скорей,
Как море обнимает влагой сушу…
          6
Я возвращался с могилы бабушки. Дело было зимой. Всё небо закрыли снежные тучи, шёл небольшой снежок. Деревья утопали в ватных шубах. У одной из могил сидела одинокая девушка. Я хотел пройти мимо, но она позвала меня.
-Эй! – сказала она. – Как вас зовут?
-Саша, - ответил я.
-А меня – Люба. Посидите со мной, пожалуйста.
Я остановился, подумал и сел с ней рядом.
-У Вас кто-то умер? – спросил я.
-Да, - отвечала Люба. – Давно, два года назад, мой молодой человек.
-Вы любили его?
-Да! А разве можно не любить того, кто рядом с тобой? Мы познакомились с ним тоже зимой. Шёл снег, и он предложил мне проводить меня домой. Было тихо. Где-то лаяла собака, и плакал ребёнок, и в морозной тишине эти звуки разносились, как звон колокола на церкви.
-Вы очень поэтично рассказываете.
- А я и есть поэтесса. Вот, послушайте:
Мы повстречались, повстречались;
Мы повстречались год назад;
Друг с другом рядом оказались,
Как тишина и снегопад.

И если мы и расставались,
То только ради встречи вновь;
Мы повстречались, повстречались –
Надежда, вера и любовь!
-Да, хорошие стихи, - отвечал я. – Но отчего он умер?
-От того же, отчего и все! – отвечала Люба. – От такой жизни, которой мы живём; и того воздуха, которым мы дышим; от той еды, которой мы питаемся.
-Хотите, я провожу Вас? – предложил я ей.
- Ну что ж, - задумчиво ответила она, - проводите. Только, пожалуйста, не надо говорить о любви, о чувствах; о том, что я Вам нравлюсь. Пожалуйста!
-Хорошо! – ответил я, и мы пошли к выходу из кладбища.
-Сколько Вам лет? – спросил я.
-Двадцать два! – ответила Люба. – А что?
-В таком юном возрасте и так глубоко чувствовать, так глубоко отчаиваться. У Вас же всё впереди!
-Впереди только смерть!
-Ну вот, мы и пришли! – сказала она. – Наверное, мы больше никогда не встретимся, и на прощание я хочу сказать Вам, что очень благодарна Вам за внимание, такт и понимание. Прощайте!
-Прощайте! – ответил я и пошёл по своим делам. Больше мы никогда не встречались. Но смерть с тех пор стала для меня непостижимой загадкой, такой же непостижимой, как любовь. Уход человека из этого мира в мир иной, худший или лучший, но на вряд ли такой же, как этот, окутывала для меня отныне не тьма, а свет – тихий, ясный свет, струящийся из глаз молодой поэтессы, которая никогда уже не забудет свою раннюю, возможно первую, любовь.


        7
Сегодня утром мне на телефон пришло странное сообщение: «Саша! Ты нашёл новую девушку, тринадцати лет от роду!» Я ещё не Гумберт Гумберт и по возрасту (мне нет ещё тридцати лет), и по складу характера. Я был озадачен: кто бы это мне написал? Я вызвал по линии доставки себе продукты, сделал завтрак, съел его и пошёл гулять, чтобы расслабиться перед работой. В парке было много людей: бабушки с колясками; молодые пары; спешащие по делам мужчины и женщины. Я сел на скамейку. Напротив сидела молодая девушка, практически ещё девочка, и улыбалась. Пока я ощупывал её взглядом, она вздрагивала от смеха, и я представил себе. Что в постели она такая же. Пока я не думал ни о чём плохом; но неожиданно мне в голову пришло, что это она написала мне на телефон. Значит она специально вызвала меня в парк и посадила напротив себя? Но зачем? И кто она такая? Самый мощный в мире телепат? Это надо было проверить. Она встала и пошла по аллее. Я пошёл за ней. Она свернула на боковую дорожку, ведущую в заросли кустарника. Я свернул туда же. Мы столкнулись лицом к лицу.
-Хочешь посмотреть, какие у меня трусики? – спросила она. Я понял, что «вечер перестаёт быть томным», и ничего не ответив, выскочил обратно на людную аллею. С тех пор мне стали сниться сны, где эта девушка пыталась меня изнасиловать. То она раздевалась до нога; то связывала меня, а потом раздевала; то силой мысленной воли парализовала меня. И так далее, и тому подобное.
 Я понял, что на мне оттачивает своё искусство сильный телепат. Больше я её не встречал наяву, но мне надо было её увидеть и убедить оставить меня в покое. Это мог сделать только телепат такой же силы или большей силы, и я попросил приятеля организовать нам встречу. Я телепатически послал сигнал:
-Чего ты хочешь от меня?
-Ничего! – был мне ответ.
-Тогда оставь меня в покое!
-Не могу: ты должен лишить меня невинности.
-Сначала подрасти, а потом думай о сексе.
-Нет. Мне уже пора.
Больше я ничего не услышал; только однажды ночью ко мне в квартиру позвонили с улицы.
-Кто? – спросил я раздражённым спросонья голосом.
-Твоя судьба! – был мне ответ.
-А если я сделаю, как ты хочешь, ты оставишь меня в покое? – спросил я.
-Да! – был мне ответ.
Больше я ничего не помню. Я провалился в темноту, и очнулся только утром у себя в постели. Похоже, это был гипноз. Больше меня эта девушка не беспокоила. Возможно, она получила то, что хотела. Возможно, это было тихое помешательство. И то, и другое хорошо объясняет ситуацию, но не объясняет, почему эта девушка остановила свой выбор именно на мне. Я уже не молодой, толстый мужчина. У меня нет особенных талантов. Возможно, в прежние времена меня назвали бы гением, но в наши дни таких гениев – каждый второй. А славой пользуются супергении, и даже не в творчестве, искусстве или науке, а педагогические и медицинские гении. Но такой бы не влип в такую ситуацию, в которую влип я.

      8
  Однажды летом я возвращался из поликлиники к себе домой и встретил двух молоденьких женщин. Они шли наперерез мне, печально опустив глаза в землю, и от их аур веяло благоговением и преклонением передо мной. Они были в меня влюблены, но почему, и кто они такие, я не знал.
-Привет, девочки! – сказал я.
-Здравствуй, Саша! – сказала та, что пониже и потоньше.
-Здравствуй, Саша! – ответила вторая.
-Гуляем? – поинтересовался я.
-Да, - тихо прошептали они.
-Можно составить вам компанию? – взял я быка за рога.
-А куда мы пойдём? – поинтересовалась та, что повыше.
-Хотите, погуляем по улице. А хотите, я напою вас чаем.
-Хотим! – ответили они, и мы пошли. Мы шли дворами. Солнце жарило вовсю, и только в тени домов можно было ещё дышать. Мы все вспотели, когда подошли к моему дому.
-Ну что, зайдёте? – спросил я.
-Да! – выдохнули они.
Мы вошли в квартиру, и та, что повыше, сказала:
-Я вся вспотела! Можно, я помоюсь под душем?
-Конечно! – ответил я и пригласил вторую на кухню. Мы сели пить чай.
-Можно, я посижу у тебя на коленях? – спросила девушка.
-Ну конечно! – отвечал я.
Она села мне на колени, и я стал расстёгивать пуговицы её блузки.
-Не надо! Не надо! – слабо отбивалась она. Я расстегнул пояс её джинсов и запустил ладонь в её трусики. Она вся задёргалась, застонала и кончила.
-Ну всё! – сказала она, - Всё! Больше мне от тебя ничего не нужно!
  В это время вторая вышла из ванны с мокрыми волосами и завёрнутым в полотенце телом.
-А сейчас – стриптиз! – громко воскликнула она и стала изгибаясь танцевать. И вот – о, чудо! – полотенце упало с её тела, и я увидел все её прелести. Я задёргался и кончил. Она прикрыла одной рукой грудь, другой – лоно, и с напускным стыдом закричала:
-Ну не смотри на меня так! Неужели ты не видел голых женщин? Мне стыдно! Не смотри на меня так!
 После этого они оделись и ушли, а я остался один на один со своим стыдом от преждевременного конца и сладкой прелью не сбывшихся надежд. Кто были эти девушки? Чего хотели они от меня? Мы ведь практически даже не занимались сексом. «Развратные бабёнки!» - мысленно окрестил их я.  Но всё таки понимание чистоты их помыслов оставалось во мне, как заноза в душе, как гвоздь в ботинке. Они ничего не хотели от меня, кроме своеобразного обряда инициации; посвящение их во взрослую жизнь, где у каждой был бы свой молодой человек, своя любовь, свои дети, свои горести и заботы. Они не хотели меня совращать, не хотели пользоваться моим доверием, чтобы потом не было повода обвинять меня в их изнасиловании. Они были очень осторожны, и получили то, что хотели.

         9
Я вышла на улицу погулять, чтобы снять парня. Мне нужен был секс. Дело в том, что я страдаю бешенством матки, и ни один мужчина не может меня удовлетворить: один недостаточно горяч; другой чересчур развратен; третий вообще ничего не умеет в сексе. Мне встретился парень, который по всем параметрам мне подходил: толстый, значит не избалован сексом и будет жадно трахаться; красивые глаза – значит, не похотливый козёл; курит – значит раскрепощён в сексе.
- Как тебя зовут? – спросила я.
-Саша! – отвечал он.
-Пойдём со мною, Саша! – продолжала я.
-Куда? – не понял он.
-Трахаться, конечно! – возмущённо закричала я, и стала целовать его в губы: его язык проник мне в рот, а губы стали захватывать мои губы.
-Нет! – выдохнул он. – Я так не могу: так, сразу.
-А чего тебе не хватает? – поинтересовалась я.
-Души! – отвечал он. – Нужны разговоры, общение, знакомство. Или ты проститутка?
-А пошёл ты! – возмутилась я. – Козёл! Я же не просила с тебя денег!
-Проститутками можно быть и духовными, - отвечал он.
Я поняла, что ошиблась с клиентом и ушла. Потом мы ещё несколько раз встречались на улице, и каждый раз он здоровался со мной. Мне всё чаще стала приходить в голову мысль, что только этот Саша мог бы меня удовлетворить, но я гнала её, пока она не стала навязчивой манией. Я представляла его в постели то горячим и злым; то спокойным и сдержанным. Постепенно я научилась получать удовлетворение от мужчин, мысленно сравнивая их с Сашей. Я поняла, что секс – не главное, а главное – общение, которое доставляет удовольствие. Так я нашла в себе себя. Я стала уважать себя и людей, не только мужчин, но и женщин за теплоту и душевность отношения в разговорах, взглядах и сексе. Так началась новая жизнь.

        10
Я постоянно тренировал свои телепатические способности и к тридцати годам научился удовлетворять женщин на расстоянии взгляда, не раздевая их, и не раздеваясь сам. Я проникал во все их дырочки, лаская их; а потом проникал в них членом. Я чувствовал, как они наполняются сладостью; чувствовал их оргазмы. Даже при мимолётной встрече с женщиной на улице, я успевал заставить её возбудиться и даже кончить. Некоторые при этом чуть не писались в свои джинсы. Я чувствовал, что некоторые испытывают многоступенчатый оргазм. С тех пор я слышал немало отзывов о своей телепатической деятельности. Одни говорили:
- Действует, как часы! – подразумевая раскрепощение для новой жизни, которое давала моя обработка.
-Насильник! – говорили другие, не до конца удовлетворённые.
  Наконец однажды я удовлетворил зрелую сорокалетнюю женщину так, что она решила со мной познакомиться. У неё была стройная фигура, милое лицо и большая грудь. Она задыхалась в этой груди, под платьем, в своём лифчике. Она хотела живого секса. Мы стали встречаться. Наши встречи были жадным насыщением друг другом. Мы неистовствали, совокупляясь вновь и вновь. Нашей потенции хватило бы на десятерых, но мы были сжаты до тел одного мужчины и одной женщины. Мы почти не разговаривали; очень мало знали друг о друге; но наша связь была не животной, а высшим огнём того эроса, что воспевали древние. Греческие философы в половом акте видели божественное. Древние индусы приравнивали секс к медитации. Древние китайцы говорили, что лучший секс – это секс семидесятилетнего старца с пятнадцатилетней девушкой. Но никто из них не догадывался, что секс может стать смыслом жизни, лекарством от всех болезней и тем занятием, которое даст освобождение.
   Теперь это узнал я, когда ко мне пришла любовь – гостья из будущего!

      УТОПИИ
             И
  АНТИУТОПИИ

           1
Я вырос в стране, которая называется… Впрочем, как она называется, я уже не помню, точнее, не хочу помнить, а ещё точнее, не могу помнить. Когда мне исполнилось пять лет, меня отдали в первый магистерий. Это была обычная школа мистических наук. Из меня хотели сделать мага первой категории, но в тайне мечталось, что я стану Великим Магом Всей… А вот чего всей – об этом молчок! Я изучал психометрику, кабалистику и заговоры. Это было так скучно! Обычная школьная программа! Единственное, что меня радовало – это теория и практика поэзии. У нас в стране принято уважать поэтов, и присваивать им ранги начиная с двадцать первого и завершая высшим – первым рангом. В тайне я вовсе не хотел быть никаким магом. Я хотел быть поэтом (ну хоть какого-нибудь ранга!) И я бы им стал, если бы не полное отсутствие соответствующего таланта. Я очень точно чувствую чужие стихи, но сам ничего толкового написать не могу. Допустим, я пишу:
Вечер упал мне на плечи,
Как золотая вуаль…
И заканчиваю:
В общем, заняться мне нечем:
Душу терзает печаль…
В то время, как у великих:
Кабалистическим знаком
Всех очумелых реторт
Встала любимая раком…
      В рот!
Неумение писать стихи толкнуло мой юношеский максимализм к более глобальным обобщениям. Почему так нелепа наша медицина? Все эти заговоры, колдовство и прочее почти никому не помогают. Почему так много у нас профессий, которые ничего не производят: все эти маги, знахари, колдуны, ведьмы, ведьмаки. Почему на нашей земле не растёт ничего съедобного за исключением колдовских трав и зелий. И откуда тогда берётся еда? (Если её только не получат чудесным способом из воздуха?) Только нефтедобывающая промышленность у нас на уровне. Только куда девается эта нефть, если у нас из неё ничего не производят; даже не сжигают:  дома отапливаются дровами и углём. Правда, вблизи нефтяных вышек страшная природная обстановка. Я как то раз был вблизи одной: трава выжжена, деревья пожухли, птиц нет.
   Как бы то ни было, я окончил школу и стал магом двадцать первой категории. И вот однажды летом я шёл по проспекту мадам Блаватской к площади Папюса Великого и размышлял сразу о нескольких вещах: почему летом тепло, а зимою холодно; неплохо было бы перекусить в бистро; что означает лунный календарь, если есть солнечный и о прочей чепухе. Я зашёл в лавку и купил букетик цветов для своей девушки, Элизы. В виде платы я нарисовал продавщице пентаграмму. На площади Папюса Великого стоял пустой постамент, и я вспомнил, как десять лет назад на него взбирался мой отец и принимал различные торжественные позы. Постамент назывался «Минута славы» и был абсолютно бесплатен, хотя иногда к нему выстраивалась очередь.
   Я пришёл в дом свиданий и по лестнице для мужчин поднялся на третий этаж в триста седьмую комнату. Она была разгорожена на две части прозрачным, но достаточно крепким стеклом, и за ним сидела Элиза, поднявшаяся сюда по лестнице для женщин. Мы начали астральный контакт, но минут через десять я вдруг поймал себя на мысли, что не плохо бы пойти перекусить. Я разозлился на себя и целый час подряд любовался Элизой, посылая ей приятные мысли; но к окончанию этого часа я пришёл в моральный ступор и решил, что предпочёл бы гулять с Элизой по улице и общаться, как все нормальные люди с помощью языка. После этого я сделал ей знак рукой, что окончил сеанс, и ушёл.
   И вот как-то осенью того же года меня вызвали в контору и посвятили в тайный обряд Выхода во Вселенский Астрал. Я должен был войти в пятом квадрате в ментальное поле планеты; потом очутиться в пятом доме звезды Омега; потом в пятом же хвосте кометы, где меня мог настигнуть падший дух и тогда я погиб… Была осень. Прело пахлиопавшие листья. Я шёл по лесу и не видел никаких домов и комет. Неожиданно раздался треск сучьев и я увидел нечто. «Падший дух!» - подумал я. Но тут вспомнилась картинка из запрещённой детской книжки, и я понял: олень.  У него были красивые рога и умная морда. Через час я вышел к странному сооружению: круглому и этажей в шесть. Я постучал в дверь и мне открыл ещё один падший дух, точнее мужчина в целиком не нашего производства одежде.
-Привет!- сказал он.
-Здравствуйте! – ответил я, и он пригласил меня на чашечку чая. Он мне рассказал, что я живу в отсталой стране, которая существует только благодаря продаже нефти другим; что на нашей планете больше нет стран, а большинство жителей переселилось в космос, чтобы дать природе нашей планеты отдых; что пищу теперь добывают с помощью химических процессов и её в таком виде завозят в нашу страну. В общем я получил исчерпывающую информацию и теперь намерен засесть за компьютер, который мне одолжил этот мужчина, и всё записать, как мне известно.

                2
   В нашем мире всё правильно. С младенчества человека опекают три специалиста: врач, педагог и комиссар академии Горя и Радости. Последний следит за эмоциями ребёнка. Если тот часто плачет, капризничает или плохо ест, к этим трём добавляются специалисты узкого профиля. Когда человек взрослеет ему предлагают творческие профессии: физик, лирик, художник, химик и так далее. Проработав десять лет в одной из них (или нескольких) и добившись определённых успехов, он получает право стать исследователем космических глубин, педагогом или медиком. Правда, такое право получают не все, примерно фифти-фифти, и лишь лучшие из них по истечению ещё десяти лет получают право работать в Мировом Совете или Академии Горя и Радости. После этого всё зависит лишь от человека: войдёт ли он в Совет Координаторов; станет великим педагогом или останется заурядным поэтом. Но самое главное, что людей на нашей планете не так много, чтобы разбрасываться любыми младенцами; и за каждым из новорожденных тут же прикрепляют троих взрослых.
   Но вот одна история: десятилетний мальчик влюбился в своего педагога, женщину сорока лет. Он посвящал ей стихи, пел для неё песни, выступал для неё на местной сцене. Она не то чтобы была холодна или равнодушна, но не воспринимала чувства своего ученика всерьёз. Мальчик повзрослел и стал юношей, а любовь его осталась при нём. Его бывшая учительница не знала, куда от него скрыться. Она по-прежнему относилась к нему по матерински ласково, но не воспринимала его, как мужчину. Однажды между ними произошёл следующий разговор:
-Ты меня не любишь?
-Люблю.
-Тогда почему ты не хочешь заняться со мной сексом?
-Ты не понял! Я тебя люблю, но не как мужчину.
-Это как?
-Ты – мой бывший ученик, и между нами ничего не может быть.
-Ты меня убиваешь своими словами!
 Юноша не мог заняться науками: в его мозгу было мало места для знаний. Чувства распирали его, но у него не было успехов и в искусствах. Одна всепоглощающая страсть мучила его днём и ночью. И тогда он пошёл на хитрость: он изготовил себе маску столь реалистично, что она была неотличима от человеческого лица, и снова познакомился со своим бывшим педагогом. Та восприняла его всерьёз, и у них наладились отношения: было всё: и секс, и любовь, и цветы с подарками, и страстные свидания в парках при луне, и поцелуи в укромных местах. Но вот однажды этот юноша снял свою маску и пришёл к своей женщине в прежнем обличии. И когда та всё поняла, она восхитилась находчивостью юноши и стала его женой.
  Вот такая история.

                3
  В нашем мире нет книг. Никаких. Ни бумажных, ни электронных. Говорят, когда-то мы писали буквами; потом перешли на иероглифы; а теперь обозначаем файлы в компьютерах пиктограммами. Зачем нам это понадобилось? В школах объясняют это так: книга – враг человека; она заставляет его страдать и мучиться; сопереживать своим героям; тратить силы на нереальные выдумки и фантазии. Пусть от отсутствия книг страдает и наука: физика, химия, биология, все инженерные исследования крайне затруднены и скатились к средневековым технологиям. Пусть! Зато мы счастливы. Один мальчик нашёл на чердаке дома своего деда введение в интегральное и дифференциальное исчисление. Это был такой гениальный мальчик, что сам научился читать. Или какой-то враг научил его читать. И он проникся уважением к науке древних. Он стал по крохам собирать информацию об этих науках.
   И вот представьте себе: средневековый город, с древним отопление и электрической энергией; древние компьютеры и телевизоры; древние радиоприёмники и автомашины; всё старое, дряхлое, почти разваливающееся на запчасти; и человек, который понимает, как это устроено. Естественно его посчитали богом. Никто не догадывался, что он умеет читать и читал древние книги. Пока его интересовала только наука, ему всё сходило с рук. Но он заинтересовался литературой и поэзией. И тут всё раскрылось. Его предали анафеме, и в судебном порядке приговорили к смертной казни по древнему обычаю – на кресте. Обряд этот был старинный; сначала книжника бичевали, потом одели на него терновый венец и заставили через весь город от тюрьмы до места казни на холме за городом нести свой крест.
   Когда он умер, у него появилось много учеников и последователей. Они объявили новую религию: учение Учёных; и стали читать древние книги. Вскоре эта религия стала официальной и маятник истории вновь пошёл в обратную сторону. Снова расцвели науки и искусства; снова появились инженеры и техники. Но надолго ли?...
           4
  У нас самое главное – вера. Некоторые верят, что Бог есть, некоторые, что Бога нет; но все верят. Когда я пошёл в школу, первым уроком был урок Веры (именно с большой буквы; не путать пожалуйста с женским именем). Преподаватели старались научить нас думать; но одновременно и верить: в любовь, в дружбу, в честность, в честь. Уроки проходили весело и незаметно, потому что у нас в преподаватели берут только тех, кто искренне верит. Когда закончились школьные годы, я стал жрецом. Но у нас жрецы не просто общаются с Богом. Они ещё и жрецы Науки и (или) Искусства. Я стал искать, и искать не только истину, но и себя в этом мире. Мне надо было решить определённый круг задач, чтобы стать настоящим членом нашего общества. Эти задачи были не из лёгких. Но главная для меня задача, которую я поставил сам себе, было найти любовь. Ещё в школе я шёл на уроки и ожидал, что встречу свою любовь (особенно каждое первое сентября) Я был полон восторгов и надежд. Чувства мои были обострены, и я как бы был уже влюблён, но не знал, в кого. Я искренне верил, что не пропущу и не упущу свою судьбу. Но кто была моя судьба?! Я пока не понимал…
  В одном классе со мною все эти школьные годы училась одна девочка. У неё были красивые, грустные глаза, полные губы и красивый овал лица. В общем, она была достойна любви; во всяком случае моей любви. Но меня в ней что-то отпугивало. Наверное то, как менялись её глаза и выражение её лица, когда она смотрела на меня. Сначала я думал, что пугаю её чем-то в своём облике; потом я решил, что она ненормальная; и только в старших классах я понял, что она влюблена в меня; влюблена с первого класса, с первой минуты, как увидела меня. Сначала это открытие меня позабавило; со временем я стал раздражаться, встретившись с ней глазами. Так длилось долго. Я всё искал и всё не находил свою любовь. Однажды она подошла ко мне и спросила:
-Ты сегодня занят? Не хочешь ли сегодня придти к нам в гости?
-Нет! – ответил я.
-Может быть завтра? Или послезавтра?
-Нет! Нет! Нет! – закричал я и убежал от неё. В ту же ночь мне приснился кошмар, что мой ближайший приятель пришёл в гости к этой девочке, и они занялись любовью. Я стал осторожен со своими друзьями. Я замкнулся сам в себе, почти ни с кем не общаясь. Так длился месяц. И однажды, на уроке истории ко мне пришло озарение. Я же влюблён в эту девушку! Да, да! Я так долго искал то, что было у меня перед глазами. К тому времени я закончил школу, и учился в ВУЗе. Эта девушка училась в другом ВУЗе; и я через весь город бегом направился к ней. Я был весь в мыле, когда добежал до её дома. Она сама открыла мне и тут же обняла и поцеловала меня. Так мы стали мужем и женой.

              5
  В нашем мире все верят в Иисуса Христа, в Бога-отца, в святой Дух. А кто не верит, теми занимается святая инквизиция. Но таких мало. В основном  все верят. Когда я был маленьким, меня учили молитвам. Когда я научился читать, я сам стал учить молитвы по Молитвослову. У нас принято, чтобы каждый взрослый человек знал не меньше тысячи молитв. В школе нас учили всякой ерунде: правописанию, счёту, философиям Платона и Аристотеля. И только уроки Закона Божия скрашивали мою жизнь. Я хотел знать всё о Боге и в тайне мечтал стать Пророком. Я прислушивался к голосам ангелов и бесов и учился их различать. Постепенно голоса зазвучали во мне сами и я стал юродивым: Божьим человеком. Я бросил школу, одел власяницу и стал ходить от храма к храму, выпрашивая милостыню. Я стал тем, кем хотел быть всю жизнь.
  Однажды зимой я шёл босой по проспекту Девы Марии к площади Святого Фомы и думал о том, что вот, мороз, а мне не холодно. Ещё я думал о том, что голоса велят мне остановиться и посмотреть туда, где стояла икона, а перед ней помост, на который вставали то один, то другой человек на колени и складывали молитвенно руки. Это место называлось «Минута общения с Богом». Я бы прошёл мимо, если бы мне не встретился один человек. «Еретик!» - тут же решил я про себя. Он взял меня за руку и отвёл в тёмный, тёплый дом, где задавал разные вопросы. Например:
-Давно ли ты ходишь по улицам?
-Что тебе велят голоса?
-Откуда у тебя эти ссадины?
Потом он стал ежедневно три раза в день после еды давать мне лекарства, очень невкусные, от которых у меня всё болело, но я понял так, что это искушение, и еретик – чёрт, который мучает меня в Аду. Через месяц в моём мозгу прояснилось. Я больше не слышал голоса, зато во мне возникла тяга к знаниям. Этот еретик приносил мне учебники по математике, физики, химии и биологии. Я стал кое-что понимать в нашем мире. Через год я впервые пошёл погулять на свежий воздух. Около храма меня встретили знакомые нищие, и общаясь с ними, я  выдал свои знания и то, откуда я их получил. Еретика схватила святая инквизиция, и меня под угрозой пыток заставили написать донос на него.
   Был морозный день. Деревья белели в изморози. Небо было свинцовое, и солнце пробивалось сквозь него бледным пятном. На окраине города за городской стеной был сложен костёр, а в середине его стоял столб. Под барабанную дробь под охраной привели еретика и приковали его железом к столбу. Потом поднесли факел к костру и подожгли его. Мне стало жалко этого еретика. Ведь он искренне заблуждался в своей вере. Пусть он был чёртом в моём Аду. Но теперь я не мог возвратиться к прежней жизни. Во мне пылал огонь знания. Я был полностью здоров и понимал, что и меня ждёт костёр, рано или поздно. Я стал естествоиспытателем. А стал ли я человеком или перестал им быть, утратив веру, пусть размышляют потомки.

        ПОСЛЕДНИЕ
Рассказы, Статьи

     ИСТОРИЯ
ОДНОЙ   ЛЮБВИ
Посвящается Лине
           ПРЕДИСЛОВИЕ
Летом четырнадцатого года я отдыхал в поместье моего дяди Дубки. Время текло незаметно. Мой дядя, Николай Иванович, был крепким хозяином и ему моя помощь была не нужна. Я спал, ел, гулял по парку с кузиной Машей и всячески участвовал в развлечениях дядиного семейства. Семейство было не большим но дружным. Как то в субботнюю июльскую ночь мы засиделись допоздна и вышли из дома на улицу посмотреть на звёзды.
-Какая прелесть! – воскликнула Мария Николаевна. Яркие и далёкие огоньки усеивали чёрный шёлк небосвода. Казалось, открывалась такая глубина, что даже самый великий и знаменитый человек по сравнению с ней выглядел маленьким и ничтожным.
-Да! Красота! – ответила дядина жена Екатерина Дмитриевна. – Но пора ложиться спать: поздно!
 И мы пошли спать. На следующие утро, в воскресенье мы пошли в церковь В храме было темновато и пахло ладаном. Мы стояли с кузиной, взявшись за руки, как новобрачные и с зажженными свечками. Мы были очень счастливы в этот момент. Да. Мы любили друг друга; и любили с самого того момента, как встретились здесь, в поместье. Когда служба подходила к концу, Маша незаметно передала мне записку. Вышли из храма мы по отдельности. Я отошёл в сторонку и хотел было прочесть записку, но тут меня окликнули:
-Александр! Воротынцев! – услышал я чей-то голос. Я оглянулся и увидел помещика из соседней усадьбы господина Н.Н.
-Ну убили Эрцгерцога в Сараево! – сказал он. – Теперь жди войны!
 Мы ещё немного пообщались и я всё таки прочитал Машину записку. В ней значилось: «Завтра к семи утра приходи к дальнему пруду: не пожалеешь!» Я провёл бессонную ночь. Мне то чудилось близкое блаженство; то подступало чувство вины; то я вдруг понимал, что всё это лишь мгновенное счастье и впереди горести и заботы. Утром я был у дальнего пруда в назначенное время. Маша пришла в сарафане, простоволосая и босиком. Через мгновение оказалось, что под сарафаном у неё ничего нет, так как она скинула его и обнажилась. У неё были крепкие бёдра и полукруглые крепкие девичьи груди.
-Пошли купаться! – воскликнула она и побежала в пруд. Я сел рядом с водой и смотрел, как она купается. Она плескалась и отфыркивалась; потом немного плавала на глубине; потом опять выплыла в мелководье и пошла к берегу. По мере того, как её тело появлялось из воды, моё возбуждение всё больше вырастало. По её гладкой коже, по шее, по груди, по животу и бёдрами стекали маленькие капли. Я уложил её на траву и лишил невинности. Она вся задрожала и мы долго целовались в оцепенение от того, что случилось. Потом она вернулась домой, а я погулял час по парку и вернулся к завтраку. Машины родители ничего не заметили, да и она с такой лёгкостью играла в равнодушие, что я боялся лишь за себя: боялся выдать дяди с тётей нашу тайну.
  Во вторник дядя с тётей уехали в губернский город. Мы с Машей долго гуляли по парку среди древних морщинистых дубов, в честь которых была названа усадьба и болтали.
-Ты любишь меня? – спрашивала она, и я отвечал:
-Да! Люблю!
-Мы не расстанемся до самой смерти? – снова спрашивала она, и я снова отвечал:
-Да! До самой смерти!
-Как хорошо! – шептала она, и мы шли дальше. Тёплый июльский день обдувал нас мягким ветерком: он щекотал наши юные тела и звал к любви. Мы вернулись домой; я задрал ей юбку; снял с неё панталоны; посадил на кушетку и вдул ей в попку. Сначала она шептала и прикрикивала, что ей больно, но потом успокоилась и, кажется, несколько раз кончила.
    Вернулись её родители. Мы уходили подальше в парк гулять и целыми днями занимались любовью. Потом снова наступила суббота, была объявлена война, и я ушёл добровольцем в русскую армию.

         ПИСЬМА

      1
 Сегодня вступили в бой. Извини, но подробности сообщить не могу. Служу прапорщиком в пехотном полку. Командую солдатами. Как говорится: отец родной. В бою было страшно; но рядовые вели себя геройски. В штыковой атаке это сущие звери. Также метко стреляют из винтовок. В общем, чувствую поддержку простых солдат, которые и есть простой народ.
             1 сентября 1914 года. Александр

    2
…целую сначала твою нижнюю губу. Потом верхнюю. Потом засасываю обе твои губвы и просовываю свой язычок тебе между зубов…
               1декабря 1914 года. Мария

     3
Спасибо за рождественские подарки. Сладким я поделился со своими солдатами. А в шарфе теперь коплю вшей: их полно в окопе. Война явно затягивается. Скорой победы ждать не приходится. Впрочем, надеюсь, что скорое поражение нам  тоже не грозит. Солдаты держаться стойко. Многие офицеры тоже, и я беру с них пример. Научился владеть шашкой. Конечно, не очень мастерски, но кое как владею. Привет дяде.
           1марта 1915 года. Александр

      4
Я провожу мокрым пальцем по внутренней стороне одного бедра, потом другого… возвращаюсь, снова окунаю в себя, размазываю влагу по набухшим губкам… немного приоткрываю их обеими руками, снова окунаю палец и провожу им теперь уже по внутренней части больших губ, слегка задевая при этом малые… Чем ближе я подбираюсь к самому центру удовольствия, тем чаще бьётся сердце… В животе – пламя… Соски изнывают от желания быть тобою сжатыми, стиснутыми, зацелованными, облизанными, искусанными… исколотыми… Это желание и дикое возбуждение постепенно превращается в муку, в пытку, причиняя физическую боль, сжигая своей неудовлетворённостью изнутри…
          1мая 1915 года. Мария

       5
 Мы воюем без снарядов, без бани, без печёного хлеба, практически на одних сухарях. Немцы пускают газы и обстреливают нас как хотят. Фронт продавился на несколько сот километров. Ничего нельзя обещать. Победа над Германией теперь ещё дальше, чем год назад…
         1 сентября 1916 года. Александр
     6
Мои стихи:
Этот Эрос пугает меня:
Не хватает, мой милый, огня!
Не хватает, мой милый, любви…
Где глаза? Где губы твои?
           1декбря 1916 года. Мария

      7
Стихи Гумилёва:

Как собака на цепи тяжёлой,
Тявкает за лесом пулемёт,
И жужат шрапнели, словно пчёлы,
Собирая ярко-красный мёд.

А «ура» вдали, как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это – мирное селенье
В самый благостный из вечеров.

И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.

Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: - Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!
               1 февраля 1917 года. Александр

         8
   …долго не решалась тебе написать. Наше имение сожгли. Папа и мама погибли в огне. А меня десяток косматых, немытых мужиков по очереди изнасиловали. Я практически ничего не чувствовала; только было противно. Потом такое чувство омерзения захлестнуло меня, что я готова была повеситься, если бы не моя к тебе любовь, милый. Теперь я живу у нашего приходского священника. Батюшка и матушка пожалели меня и взяли к себе. Может быть дело ещё в том, что детей у них нет.
      1мая 1917 года. Мария

      9
На вокзале в Могилёве толпа озверевших солдат сорвала с меня погоны, отобрала шашку и плевала в лицо…
        1 июня 1917 года. Александр

    ТАЙНЫЙ  ДНЕВНИК  МАРИИ Н.

1919 год. Нас привезли в один из монастырей под Суздалем. Все монахи из него давно были выселены, и нас встречали только десяток тюремщиков во главе с комиссаром. Нас было человек сто женщин и девушек. По дороге я подружилась с Людмилой, совсем молоденькой и неопытной. Стены монастыря были белыми и толстыми. Храмы разграблены и превращены в камеры. Также камерами были разные монастырские постройки. Лишь дом для гостей заняли наши тюремщики. На второй день нашего пребывания в монастыре комиссар изнасиловал Людмилу. Всю ноченьку глумился над девочкой пьяный пролетарий. Слыша пустынный писк и стон, исторгаемый девушкой, никто голосу не подавал. Лишь один из тюремщиков, беспокойно ворочаясь на полу. Завистливо вздыхал: «Вот порет контру комиссар! Во как он её беспощадно карает! Оставил бы хоть понюхать…» Утром насильник ходил по загаженному монастырскому двору, плевался и неистово царапал яйца, слипшиеся от девичьей крови, поскольку был он дик и ни о чём, в том числе и о половой культуре, понятия не имел, зато был в политике дока, и свой монастырский гарем хранил как зеницу ока. На протяжение того года, что я находилась в заключение несколько раз он пользовал и меня; но я лежала под ним бревном и он оставил меня в покое.

1924 год. Я работаю в избе-читальне в одном из русских сёл ярославщины. Со мной живёт один комсомолец, пьяница и богохульник. Он пробует поделиться со мной его любовью ко мне. Я так и осталась холодна к мужским ласкам, как была с самого момента гибели страны. Огромную страну изнасиловала компания евреев-нехристей. И иже с ними. Они насилуют её вот уже седьмой год. Какая женщина вынесет такое? И страна стала загнивать на корню. Рождаются некрещеные дети-уроды. Храмы закрываются. Иконы сжигаются. Народ спивается. Верно, грядёт Апокалипсис. Мое тело расцвело и стало совсем женским. Но встречные мужчины вызывают у меня не желание, а лишь пустоту и презрение. Что ещё нам готовиться?

1927 год. Началась коллективизация. Крестьян истребляют семьями и сёлами. В читальню практически никто не ходит, потому что некому: грамотные в заполярье, а неграмотным книги ни к чему. Пора закрывать избу и переезжать в город, желательно Москву или Ленинград.

1930 год. Вот я снова в северной столице. Как же давно я не была здесь?! Наверное, лет тридцать, с тех пор как папа возил меня с собою сюда, когда мне было четыре года. И не смотря на столь юный возраст, я всё хорошо запомнила: широкая Нева, узкие каналы, дворцы, храмы, Невский проспект, Зимний Дворец, Адмиралтейство. Здесь всё по прежнему, несмотря на то что повсюду сбиты и закрашены имперские орлы, и вместо трёхцветного знамени, повсюду колышется кумач. Прохожие стали более занятыми и сумрачными. Одежда ленинградцев, возможно, следуя за мировой модой стала более демократичной. Только комиссары щеголяют в кожанках и полувоенных френчах. Мне удалось устроится в Публичную библиотеку благодаря дальним моим родственникам, которые до сих пор в ней работают. Читать за эти годы я не разучилась, да и служба была необременительной. В меня влюбился один коммунист. Он дарил мне цветы и шоколад, приглашал в драматические театры и в оперу; а потом с наслаждением обладал мной. С ним я научилась изображать оргазм. Ему это очень нравилось.

1940 год. Потом моего коммуниста перевели в Киев, и я уехала с ним в качестве его жены. Тут я встретила Любовь Васильевну, непосредственную начальницу моего мужа. С ней и с мужем втроём мы устраивали Афинские вечера, и я поняла о чём писала античная поэтесса с острова Лесбос.

      ПОСЛЕСЛОВИЕ
В сентябре тысяча девятьсот сорок первого я вместе с немецкими войсками входил в Киев. В вермахте я служил переводчиком. Впервые с момента эвакуации из Крыма в ноябре двадцатого года я вступал на русскую землю. За эти двадцать с лишним лет я сильно постарел, но отлично помню пахучий влажный черноморский ветер к которому в Крыму примешивался запах опавших листьев и сочных яблок. Теперь меня преследовал запах гари и неубранных трупов. А как пахнут горящие трупы из подбитых танков, вы знаете? А вы видели когда-нибудь голую женщину со вспоротым животом, лежащую в уличной пыли? А вы видели города, в которых люди молчат и кричат только вороны? На Крещатике я неожиданно услышал:
-Саша? Саша Вортынцев?
Я оглянулся и увидел Машу. Она постарела, но была ещё красивей, чем когда я её видел в последний раз. Мы обнялись и поцеловались.
-Пошли ко мне! – сказала она. – Я живу на Подоле.
По дороге мы говорили и не могли наговориться. У самого порога её дома я сказал ей:
-А ты знаешь какой сегодня день? День моего рождения: мне исполняется ровно пятьдесят лет.
-Бедненький мой! – сказала она. – Как ты постарел?
 Мы не стали сразу же заниматься любовью. Я чувствовал между нами непреодолимую стену. И это были не только годы разлуки, но и непосильный груз принесенных ими воспоминаний.
-У тебя был кто-нибудь в эти годы? – спрашивала она, и я отвечал:
-Так! Случайные знакомства; ничего серьёзного: я сильно тосковал по тебе.
-Ну ладно! Тогда я тебе постелю на диване в гостиной.
 Всю ночь я прислушивался к звукам в темноте: мне мерещились разрывы снарядов вдалеке; детский плач; резкая и жёсткая немецкая речь, в которой я не понимал ни слова. С утра я задремал. Меня разбудил чей-то взгляд. Это была Маша. Она стояла на полу на коленях и смотрела на меня.
-Я была в Софийском соборе, - прошептала она. – Я молилась, чтобы очиститься от всей советской дряни. Теперь мы можем любить друг друга. У нас есть пара дней?
Я кивнул утвердительно и мы занялись делом. Через месяц я получил письмо от Маши, что у нас будет ребёнок. Я общался с немцами и в голове у меня крутился непонятно откуда возникший русский стишок:
То, что склеено – не разбить!
Что утрачено – не пришить!
То, что прожито – память в нас:
Никогда или прямо сейчас!

        ЗАПИСКИ   СУМАСШЕДШЕГО
 Вот уже больше десяти лет я принимаю без перерывов нейролептики и потому чувствую себя довольно стабильно. Но я по прежнему уверен, что мой отец японец Аракава Ёдзи; что по ночам оплодотворяю разных женщин и занимаюсь современной наукой с Письмаком (а потом под действием гипноза забываю ночную деятельность). Когда в 1996 году я почувствовал себя плохо из-за того, что стал подозревать знакомых девушек в разврате, я не понимал, какая сила руководит мной; кто меня опекает и не даёт возможности вырваться из круга лжи. Я подозревал своих знакомых в заговоре против меня. Потом начался бред. Мне представлялась гражданская война в России: механизированным ордам официальной власти противостояли братушки-десантники. Линия фронта постоянно менялась; шла гражданская война. Потом в бреде 2002 года я тоже представлял себе борьбу города Петрограда с Москвой; что столицу перенесли в Екатеринбург; что прошли тысячелетия и космос (во всяком случае ближний) уже освоен . Бред мой был избирателен и подстраивался под тот уровень моей информированности, на котором я был в тот момент. Мир искажался сильно; но в то же время он по чуть-чуть дрейфовал в сторону того стабильного бреда, на котором я живу в данный момент. Когда в декабре 2002 года я попал в больницу, меня удивляло, почему мои сторонники не вызволяют меня из палаты. Так как этого не происходило, я отверг большую половину своего бреда и оставил только значимую часть. Вот она
     Моя мать была диссиденткой. У неё было пять детей, не считая моего брата близнеца Геннадия и меня. Во время последней стадии беременности сотрудники КГБ отвезли её на нашу дачу и стали бить в живот. Был февраль. Мы с Геннадием выползли из трупа нашей матери ели живыми. И КГБэшники отвезли нас в больницу, где нас поставили на ноги. Геннадия отдали в интеллигентную семью, а меня, Алексея, женщине, похожей на мою мать и отчиму, от которого у моей матери была родная дочь, старше меня на два года. В младенчестве вокруг меня постоянно творились чудеса: больные исцелялись; заблудшие исправлялись; неверующие обретали веру. Потом я стал писать стихи и песни. Я плохо разбирался в математике и естественных науках; зато любил археологию и историю. Зато мой брат близнец Геннадий наоборот был вундеркиндом в физике и математике; и когда его запытали током и у него отключился головной мозг, меня застрелили и сделали из тела Геннадия и моего головного мозга новый Биоробот. Когда я вернулся к жизни, я не умел писать ни стихов; ни песен; зато мне легко давались математика и физика. С тех пор понятно я под постоянным контролем органов, и других сил, кроме опеки государства искать не надо.
   Вообще бред у меня начинается от постоянной боли ; щекотки на сердце и в позвоночники; тяжести на затылке и плечах. Сейчас я принимаю таблетки, и вобщем-то не думаю о том, о чём писал: я постоянно имею это в виду. Даже если я забываю во время принять лекарства; то навязчивые мысли не затрагивают ядра моей психики; а идут по периферии. Но то, что у меня было два реальных срыва; с полной бредятиной; с агрессивностью поведения; заставляют меня серьёзно относится к терапии.
     Когда мне было плохо в марте 1997 года я повстречался ночью со странной старушкой, которую принял за умершую к этому времени Вангу. Она говорила, что немного опоздала, но всё обойдётся. На следующее утро я разделся до трусов перед станцией метро Василеостровская, и меня отправили в больницу. Потом я ещё не раз раздевался в знак протеста, и чтобы приблизить  себя к своей любимой. За это 17 декабря 2002 года я снова попал в больницу. Теперь мне нет нужды протестовать. Я жду смерти. Ещё зимой 1995 года моя сокурсница Лидия Рябинина нагадала мне два с половиной плюс полтара будет плохо. И вот в конце сентября 2002 года я окончательно свихнулся, а потом до 30 января 2003 года провёл в больнице: пророчество сбылось. И ещё она нагадала мне, что сразу после того, как мне исполниться тридцать восемь лет, я умру. Я жду этого события; но даже если оно не произойдёт, я говорю Господу: «Да не минет меня эта чаша; но не как я хочу, а как Ты хочешь!»
      ПОЭТ  И   ЕГО    МУЗА
Есть поэт.
И есть его муза.
Между двумя этими полюсами вся Вселенная. Однополярного мира быть не может. Если есть Бог, должен быть и чёрт. Чёрт искушает Бога. Муза искушает поэта. Одиночество непродуктивно. Одиночество – это смерть. Семья – это жизнь. Муза поэта оплодотворяет его жизнь. Так родится искусство. Искусство – это жизнь; истинная жизнь! Реальность только почва для искусства, как настоящей жизни. Также реальность – потребитель искусства; но та среда потребителей, которую порождает искусство, есть только почва для будущего искусства. Это закон круговорота искусства в реальности. Муза у поэта одна. Поэт у музы один. Всё остальное – сор; белый шум, который, как почва из потребителей искусства, тоже является почвой для будущего искусства.
   Александр Блок заигрался в рыцаря Прекрасной Дамы. Пушкин заигрался в Дон Жуана. Лермонтов заперся в своей тайной любви. Но истинный творец должен хранить свою музу в своём сердце, не персонализируя её в реальных женщинах; и в то же время понимать и уважать реальных женщин.
    Женщины! Ведите себя прилично!
………………………………………………
Применим принцип Оккама к нашей модели. Однополярный мир не устойчив. Многополярный мир чрезмерен. Достаточно двух полюсов: поэт и его муза. Потребитель одинок. В сердце поэта живёт его муза. Потому что потребитель часть мира; а поэт и его муза вся Вселенная.  Между ними не пропасть, а непрерывный спектр всего человечества. Поэт и потребитель – это идеальные типы. Здесь и люди умственного труда, и физического труда (творческие в разной степени). Здесь трутни и политики; бизнесмены и преступники. Эти последние лежат не между основных полюсов, а в иной плоскости, практически имея другие ценности. Творчество – это не единственная цель человечества. Деньги – это бизнесмены и преступники. Власть – это политики и преступники. Реальный человек не выбирает единственную цель. Он простор как атом газа хаотично движется в трёхмерном пространстве, чьи три измерения – творчество (информация в байтах), деньги (в соответствующей валюте) и власть (скачок энергии в калориях). Но идеальный творец – это твёрдое вещество с одной степенью свободы колебаний. Поэтому есть поэты, и у каждого из них – своя муза и свой мир!

                ПОИСК
                1
Я открыл входную дверь в квартиру своим ключом, вошёл и захлопнул за собой дверь. Ну, наконец-то я дома! После долгого путешествия хорошо оказаться дома. Ведь что такое дом? Моя крепость? Гнездо?  Нет! Место, где тебя ждут, где для тебя горит огонёк в окне. Пусть здесь нет никого кроме тебя; пусть ждёт тебя один домовой. Итак, я дома. Можно расслабиться; принять ванну; помыться под душем; приготовить еде, и, наконец, выспаться. Лёг я поздно: закрутился с домашними делами. Где-то в полночь я неожиданно проснулся. В коридоре горел свет. Я встал, одел халат и вышел проверить: что там делается? В коридоре стояла молоденькая девушка в джинсах и вязанной кофточке.
-Что тебе надо? - спросил я спросонья. Она молчала.
-Как ты сюда попала? - возмутился я и потрогал замок. Замок был цел. И она по-прежнему молчала.
-Ну что ж?! - сообразил я. - Проходи!
И стал расстёгивать пуговицы на её кофте...
Провал...
Чернота...

                2
  Я проснулся поздно и сразу же обнаружил, что в квартире я один. Я почистил зубы; съел завтрак и стал читать. Читаю я теперь много. Скажу по секрету, это потому, что мне часто сниться, что я читаю текст и не могу понять ни слова. Из этого я сделал вывод, что в астрале, то есть после смерти, ничего не читают. Потом я сочинял стихи; потом я обедал; потом посмотрел по ТВ новости и снова лёг.
   ...ко мне пришла известная актриса: одела мой банный халат, я развернул диван на два места, и она стала жаловаться на мою беспечность. Попросила бросить меня курить и вставить недостающие зубы. Потом мы стали думать, как мне посвящать ей стихи.
-Называй меня Жаннет! - сказала она. - Это вовсе не имя для путан. К  тому же, е сли отбросить букву «ж», будет почти Анна...
Провал...
Чернота...

         3
-Любимая, откуда ты пришла?
-Из твоих снов, любимый!
-Но я тебя помню: у нас когда-то был роман!
-Он длится до сих пор.
-Но ты меня оставила.
-Я тебя никогда не оставляла. Просто теперь я живу в твоих снах.
- А наяву я плачу без тебя! За что? За что мне такое наказание? Я ни в чём не виноват! Кто? Кто решил так всё за меня? За нас двоих? Люди? Время? Обстоятельства?
-Ни то и ни другое, любимый. Просто такова наша судьба.
-Я живу и как-будто не живу. Мой дом пуст без тебя, любимая. Что нам делать?
-Просто жить и надеяться.
-Нет! Я уже не надеюсь. Я просто медленно умираю. Прости, любимая: я ухожу; ухожу навсегда...
Провал...
Чернота...

       ПОЭТ  И  ЕГО  МУЗА  -   2
              1
Он родился в 1920 году. В 1938 стал комсомольцем. В 1941 — солдатом. В 1942 году после ранения был направлен в артиллерийское училище, после которого в офицерском чине воевал до победы и встретил её в звании капитана в городе Вене.
После войны стал инженером.
И вот как-то весенним вечером он пошёл на концерт классической музыки. Играли, кажется, Моцарта. Кажется сороковую симфонию. Рядом с ним сидела чудесная девушка. Потом они поженились, но тогда он чувствовал, что что-то неземное охватывает его от вида этих кудряшек на висках, этого чуть вздёрнутого носика, и больших миндалевидных глаз.
У них родился сын. Он тоже стал инженером. Строил мосты и дороги по всей стране. Тоже влюблялся и тоже отчаивался, но жил ровно, без потрясений. Закончил инженерный ВУЗ. Женился на красивой девушке (наполовину — польке, наполовину — немке). У них родилась дочь. И всё бы было хорошо, если бы... Но это — если потом!
 Они трудились, отдыхали, занимались самообразованием. То есть были простыми советскими гражданами. С восторгом встретили Перестройку, Гласность, поток запрещённой ранее литературы, в которую они вчитывались с упоением, поэзию, прозу, публицистику. Потом произошёл Путч и всё как-то сразу обвалилось, как-будто в шахте произошёл обвал и всех засыпало его массой. Свобода показала людям кукишь. Не стало денег, не стало работы. Ничего не осталось. Но люди как-то жили в этой новой стране под названием Россия. Казалось, настали прозаические времена. Но подожди, мой читатель! Послушай то, что будет дальше!

                2
Её звали Ева. Она была дочь своих родителей: папы-инженера и мамы-наполовину-польки-наполовину-немки. Милый, ничем не примечательный ребёнок. Она могла бы жить как все. Учиться. Получать высшее образование. Встречаться с красивым спортивным однокурсником. Работать в небольшой конторе. Возможно, выйти замуж и родить ребёнка. Может быть двух. Постепенно стареть и дурнеть. Ничем не выделяться из толпы таких же серых, как и она, ничем не примечательных людей. Но произошло...
Но произошло что её встретил Поэт. Тогда он ещё не был Поэтом, даже не был просто поэтом, а всего лишь начинающим стихотворцем. Но сердце его горело и билось со всем упоением молодости. Он влюбился. Влюбился в Неё. В Еву. И это было начало!
Нет! Это был конец! Агония! Он был толст и некрасив. Она его не замечала. Она готовилась к судьбе, которая была описана выше. А он... Что он мог сделать? У него не было хитрости, изворотливости и опыта зрелого мужчины. У него не было огня стихов, которые должны были прийти позже. Что он мог ей предложить? Со временем оказалось, что по матери она потомок польских князей, что она тоже пишет стихи, что она тоже... Но это тоже не имело никакого значения. Он убил себя, и её жизнь сложилась так, как она должна была сложиться: серо, просто, буднично.

                3
А что, если помечтать? Они полюбили друг друга. Он стал великим Поэтом. Она стала его Музой и женой. Что бы они сказали друг другу?
-Когда ты меня впервые полюбила?
-Когда только увидела тебя! А может быть сразу, с рождения я принадлежала тебе, и только позже об этом узнала!
-Я не могу налюбоваться на тебя! Когда я тебя вижу, у меня такое впечатление, что я — в Раю, и ангелы поют свою небесную песню. Кажется, я слышу её...
-Не продолжай! Мне тоже кажется, я слышу её. И когда я читаю твои последние стихи, я в них слышу отголоски этой песни!
-Да будь благословенна, любимая моя!
-Да будь божественен, любимый мой!
            АМИНЬ

        ЗАУРЯДНЫЙ   СЕКС

-Давай поженимся!
-Давай лучше неделю попробуем жить вместе!
И началась неделя...

           1
-Я люблю тебя! - сказал он ей в первое утро. Она перевернулась на другой бок и ответила:
-Лучше бы кофе в постель принёс!
-Извини! Не сообразил! -сразу скис он и пошёл на кухню. Потом они сидели на кухне и готовились пойти на работу: он — в свою лабораторию, она — в свой институт.
  Сегодня ночью у них был заурядный секс.

        2
И сегодня ночью тоже самое...
-Я люблю тебя! - каждое утро и каждую ночь говорил он ей. Она что-то мычала в ответ, но практически не отвечала. А секс был без страсти: шлёп-шлёп... Она даёт... Он работает... Без огня. Без видимого удовольствия для неё, как-будто она — бревно, а он — плотник.
  И толку то?...

          3
-Неделя прошла! - сказала она. - Прощай! У меня будет красивый молодой любовник с большим членом. А твою маленькую дрянь я видеть не хочу!
-Я люблю тебя! - крикнул он в последний раз и... оборвался звук... оборвалась жизнь...
      ТА  ЛИНА   И   ДРУГАЯ   ЛИНА

  Была та Лина, а была и другая Лина. Иногда я их путаю. Та Лина моей памяти, а другая Лина моего беспамятства. Та Лина моих снов, а другая — моего бреда.
  Когда мы встретились, мы были знакомы уже давно. С самого рождения. Она была рождена, чтобы мучить меня. В ней я нашёл смысл моей жизни. И когда я это понял, всё встало на свои места. И я стал тих и спокоен. Никого не обижал. Ничего не ломал. Ни перед кем не унижался. Часто теперь я думаю: и зачем я так долго жил и ничего не знал об этом? За что меня так наказали? Ибо если бы это знание было со мной всегда, я бы не наделал уйму глупостей. Впрочем, близкие мне люди сами виноваты, что я их терроризировал.
  Итак, Лина моих снов. Недоступная. Холодная. Вожделенная и вожделеющая. Но не меня. ТО на даче, то в школе, то во дворе. Я страдаю от разлуки с ней. А она меня избегает. Я долго помню каждый взгляд, каждое слово; но их так мало, что я не жалуюсь на переизбыток ощущений.
  Другая Лина модных песен. Настоящая. Она любит. Она ревнует. Она благодарит за ответную любовь.
  И третья Лина моих стихов. Откуда я о ней узнал? - спросите вы. Из собственного бреда; из собственной судьбы. Она — моя муза. Единственная и на веки вечные.
      АМИНЬ.
       ПОЕДИНОК

  Началась моя болезнь. И начался мой поединок с болезнью и экзаменаторами. В первый раз при моём поступлении на физфак, экзаменатор-пытчик, средних лет мужчина с бородой и усами, давил на меня своим авторитетом. Я знал, но он забивал мне разум откровенной ко мне ненавистью. Я ни о чём не мог думать, только старался поднять свои знания с самого дна колодца (рассудка). Потом это повторялось вновь и вновь.  И чем больше была ко мне неприязнь экзаменатора, тем труднее мне было доказывать свои знания. Потом, на спецкурсах я перестал понимать материал. Он был так запутан, так перемешаны в нём были истина и заумь, что я не старался донести свои знания до экзаменатора. Сейчас, по прошествии стольких лет, я понимаю, что это был поединок меня с жизнью, которая хотела доказать, что я безумен. Но безумны были мои экзаменаторы, не понимавшие, что человечность — не из последних добродетелей.

      О   ЛЮБВИ
 О чём я буду писать? О любви. Вы когда-нибудь говорили девушкам о любви? С женщинами проще: у них есть жизненный опыт. А у меня не было и нет никакого жизненного опыта. Поэтому когда я раньше знакомился, я всегда задавал один и тот же вопрос: «Вы замужем?» Пусть моя любимая имела десять мужей и десять раз меняла фамилию. Я этих фамилий не знаю. Да и её девичью фамилию не знаю. Лина. Просто Лина. А Магдалина ли это или Полина не имеет значения. Я уже давно ни с кем не знакомлюсь. И не потому что постарел. Просто мне кажется, что этим я предаю свою музу. Моя муза девушка чахлая. Ей ничего не стоит умереть, если я буду груб с ней. Когда мы познакомились? Давно. Я пробовал сочинять стихи. У меня ничего не получалось. Кое как я научился рифмовать. И тут у меня появилась муза!То есть я знал её уже три года. А может и всю её жизнь. Но только теперь она осветила мне душу любовью к ней. Только теперь я понял, о чём писать. Теперь я на излёте. Искать новую музу бессмысленно. У поэта в жизни может быть только одна муза. А свою единственную я так затоптал своими стихами, что уже не знаю: в самом ли деле я продолжаю её любить или придуриваюсь? Но не в этом дело. Если бы в моём сердце не было любви ( не влюблённости, которая сменяет одну на другую; а единственной в жизни любви), я вообще бы ничего не сочинил. Правда, вдохновения я тоже не жду. Жду часа, когда в голову придут сколь-нибудь приемлемые первые две строки. Из них, как за нить Ариадны, я вытягиваю целый стишок... Но о любви. Или я состарился так, что нет прежних страстей в сердце, или я вообще перестаю ревновать. Ревность — дело наживное, и бывает, что как и прежде мне мерещатся всякие гадости. Но чтобы до боли в сердце выдумывать, такого нет. Только лёгкая грусть. Прости меня, Лина!

         ПОСВЯЩАЕТСЯ   БЛОКУ   -    2
Всё началось с изнасилования. Кто кого изнасиловал не важно. (Возможно, это женщины изнасиловали мужчину!) Но пение в воздухе разливалось словами Блока:

           В ресторане

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре — фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как небо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: «И этот влюблён».

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступлённо запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: «Лови!..»
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.

  Везде сплошные проститутки. И я проститут. И Блок проститут. Душа поёт не о том, что было на самом деле, а о фантазиях, и таких реалиях, которые, кажется, не должны волновать добропорядочного гражданина, тем более поэта. Но если институт проституции реален в узком смысле этого слова, то шире продажность является проституцией души:

Я в ресторанах не был и в бокалах
Я роз больным ****ям не посылал;
Но всё же в мире их не мало,
Известен блеск их глаз больной, как лал:

Набухшие кровавые прожилки
На белых, чуть сереющих шарах...
И в головах, у кукол как опилки,
Слова: совокупленье! Ебля! Трах!

И веки закрывают блеск усталый
И слёзы на глазах больных ****ей!
Я видел, как горят глаза, как лалы,
Огнём убитых, бешеных страстей!

Если честно, то я практически ни разу не встречал проституток и не знаю, что это такое. Весь мой опыт — телевизионный, типа «Красотки» с Ричардом Гиром и Джулией Робертс. И как оно в реальности — Бог весть. Наверное это такая же работа, как работа литератора, пишущего на заказ или от души (ориентируясь на запросы читателей), собираясь написать бестселлер.
  Возвращаемся к Блоку. Влюбляться направо и налево невозможно. Любовь у каждого человека во всей жизни только одна. А эти влюбчивости (и кажущийся ответ объекта 
страсти) это обыкновенный разврат. Блок — развратник. Он насилует читателя гульбой и половой распущенностью, и потому ограничен. Чем далее ты от идеала, тем ты ограниченней. Перебор сексуальных партнёров отрицает полноту жизненного восприятия. Чем шире ты охватываешь мир, тем ограниченней становится твоё мировозрение, и чтобы глубже анализировать, требуется сужение рассматриваемого материала. Да, Блок пишет о любви; но и любовь  тоже слишком широкая тема. Надо сузить и её. Если писать об общение с проститутками, надо ограничить себя одной проституткой. Если писать о духовной любви, надо ограничить себя любовью к Богу. Если писать о семейном счастье, то стоит исследовать только свою семью. И так далее.
    Это называется принципом обратного анализа: не только ты исследуешь единичные явления, но и явления исследуют тебя. Вы общаетесь. Это придаёт искусству дополнительную глубину.
 А в общем то, всё, что талантливо, имеет право на существование. Графоманы плохи не слабой техникой, а бездарностью. В итоге и я, и Блок ничего не говорим об институте проституции, а стремимся писать о любви, пусть даже она оказалась на дне.

         ЧП  в  школе

Всё началось в школе № … Двое старшеклассников изнасиловали восьмиклассницу. Они подстерегли её рядом с туалетами, затащили в мужской туалет, связали, раздели и лишили её девства. Потом по нескольку раз обкончались в ****у и в попу и отпустили. То, что восьмиклассница не забереминила, надо считать чудом. Она неделю болела, не ходила в школу, а когда пришла, повела себя странно: стала заигрывать с учителями-мужчинами, старшеклассниками и даже сверстниками. Казалось, сам бес вселился в неё: она строила глазки, облизывали своим красным влажными язычком свои не накрашенные губы, поигрывала руками подолом своей юбки и так далее.
   Через месяц выяснилось, что образовался своеобразный орден мальчиков-школьников с ней во главе. Они все занимались сексом, и вдвоём, и втроём, и вчетвером. Это выяснила молодая учительница литературы. Она была влюбчива; писала стихи и прозу; и ничего не боялась. Она упросила свою ученицу, принять её в свою компанию. Так взрослая барышня стала трахаться с малолетками. Она отдавалась неистово, со страстью, чем затмила даже свою ученицу. Мальчики, как и все подростки были гиперсексуальны и потому исполняли все её желания. Но ей всё было мало. Она заставила своих ёбарей убить свою ученицу и предводительницу их ордена. Труп или полутруп они зверски изнасиловали. Только после этого их разоблачили и конечно же наказали. Но разве можно адекватно наказать то, что невозможно воскресить? И кто отплатит за поруганное детство и изнасилованную юность?

         МАША

Ты меня забыл. Забыл моё имя: МАРИЯ. Помнишь, ты любил произносить его по слогам: МА — мать, Р — родина, И  Я. Я так любила твой голос, черты твоего лица, твоё тело. Твой маленький куканчик доводил меня до оргазма. Теперь всего этого нет. Ты забыл меня, не звонишь мне, не упоминаешь меня в своих паршивых стихах. Тоска. Тоска зелёная. Если бы мы любили друг друга как Адам и Ева (не твоя Ева, а первая и единственная женщина у первого и единственного мужчины), то всё бы не закончилось так плохо!
   Плохо. Очень плохо. Тоска зелёная без тебя. Но я держусь. Я ещё отплачу за себя. Не даром мне дали за работу с тобой старшего лейтенанта. Да, я работник ФСБ. Это моя профессия. А твоя профессия — профессиональный ёбарь. Никакой ты не поэт, не физик, не историософ. Все твои поползновения в творчество детская игра по сравнению с настоящей работой.
   Трепло. За такими как ты нужен глаз да глаз (точнее ухо да ухо), а не то вы погубите всю страну.
    Но это всё не то. Я тебя люблю. Я тебя любила давно; и если есть память у человеческой крови, то ты меня вспомнишь, свою маленькую Машку, в своей столь короткой жизни. Как мы любили друг друга! Как упивались друг другом! И я тебя не предавала. Просто так сложились обстоятельства. Вас было двое: физик и поэт. Евин был поэт («Музыка нас связала! Тайною нашей стала!») Мой был физик. Теперь ты один, и не физик, и не поэт, а одно недоразумение: мудришь в стихах и вольнодумствуешь в физике. Может быть твоя историософия и наука. А может и нет. Не мне судить. Но многие считают, что всё это полная абракадабра. Временные функции? Ерунда! Интегральные уравнения? Мистификация! Палеолитические Адам и Ева? Лжеинформация на страницах журнала «Знание — сила»: вовсе и не было никакой генетической экспертизы. И всё остальное в том же роде.
    А я тебя всё-таки люблю, толстяка, неряху, дурака, дауна, наконец просто шизофреника. Боюсь, моя любовь тоже шизофрения. Я чувствую такое безнадёжно глубокое дно под ногами, что это явно депрессия. А депрессия из разряда психических заболеваний!
   Но ты постарайся, вспомни себя, вспомни меня, вспомни нас. Может быть это поможет тебе воскреснуть для новой любви и новой жизни. Выкинь всё, что тебе мешает: свою жену, своих детей, свои псевдонаучные и псевдопоэтические занятия. Начни с чистого листа, где будем только ты и только я, и никого больше нам не надо. Запомни: так надо! Иначе — смерть! Я не боюсь смерти, но своей; а о твоей смерти не хочу и слышать. Живи, родной! И будь любим!

           ПОЭЗИЯ  И   Я

Я всегда писал стихи. С тех пор, как прочитал в детской хрестоматии отрывок из «Полтавы» Пушкина, который начинался строкой:

Горит восток зарёю новой.

Нет, вру. Одно время я не писал стихов. И даже их не читал. Стоило мне открыть какую-нибудь стихотворную книгу, как я переполнялся восторгом и плакал. Опять вру. «Евгения Онегина» я читал вполне нормально. Но это не поэзия. Это роман в стихах. Потом, после Института Бехтерева, яснова стал втягиваться в стихотворное ремесло. Был перерыв. Я начинал с чистого листа. С самого начала.  Я ничего не помню «до», но хорошо помню «после». Я снова стал учеником, и ученичество моё растянулось на долгих шесть лет. Если в первый раз я почти сразу выстрелил крепкими текстами; если раньше писал «почти» взрослые песни, то теперь меня долго мучило незнание рифмы. Техника страдала. А вдохновение нарастало с 93-го года и порвалось в начале 95-го года. Потом я снова всплыл в 96-ом году и снова утонул в 97-ом. Весь 98-ой год я искал смысл жизни, а он оказался в Лине, в моей любви к ней. В тот момент, когда я это понял, пришли настоящие стихи. Это были весна-лето 99-го. Потом я шёл по возрастающей, пока 17 декабря 2002-го года меня не отправили на лечение в психиатрическую больницу. Там мне вправили мозги, и я вышел из неё довольно скоро; но до декабря 2003 года ничего не писал. Потом лира взяла своё. Я уже не начинал с ученичества. Я всё помнил и мне было легко вновь набрать высоту. Это условные вехи моего творчества. Но что было до 89-го года? Это я не помню до сих пор. Отдельные слова, фразы:

«Я помню: плыли в вышине
И вдруг погасли две звезды;
Но лишь теперь понятно мне,
Что это были я и ты!»

«Я не забуду тебя никогда!
Твою любовь; твою печаль; улыбки; слёзы!
А за окном всё также стонут провода,
И поезд мчит меня в сибирские морозы!»

«Арго!
Да пребудет путь твой меж Луной и звёздами!
Арго!
Если парус сникнет, мы ударим вёслами:
Что ж, в конце концов,
Путь среди гребцов!
Это то, что нам открыли зимы с вёснами!»

«Висит в киоске журнал;
Я на обложке узнал
Лица знакомый овал!»

  Это тогда. А теперь?

«Тебе наскучило в любовь играть,
И ты не хочешь этого скрывать.
А чувства светлые умчались вдаль.
Всё это грустно и немного жаль!»

«Мне навеки остаться видимо
В этих списках пропавших без вести
На фронтах той войны невидимой
Одарённости с бесполезностью!»

«Расстаются, когда ложь.
Засыпают, когда тьма.
И по телу когда дрожь,
Разрешают сводить с ума!»

«Как же это так произошло?
Ведь немало времени прошло.
Я не научился жить один,
И у меня на это пять причин:

Первая причина — это ты.
А вторая — все мои мечты.
Третья — это все твои слова:
Я им не поверил едва.
Четвёртая причина — это ложь:
Кто прав? Кто виноват? Не разберёшь.
А пятая причина — это боль
От того, что умерла любовь!

Я не претендую на авторские права, но «узнаю льва по когтям», то есть себя по стилю. Я не буду спорить об их авторстве: у меня достаточно стихов, которые я ПОМНЮ, чтобы требовать возврата стихов, которых я НЕ  ПОМНЮ. Но пусть будет стыдно тем, кто приписывает себе чужие тексты.

             ЛЮБОВЬ

Любовь! А что это такое? Секс с одним партнёром? Желание видеть и говорить с объектом влюблённости? Постоянно жить вместе, то есть быт? Скажите ещё, мистическая связь одного с одним. Нет. Это жертва. Мужчина жертвует своей полигамностью. Женщина жертвует своим чревом, чтобы рожать от этого мужчины. Нельзя любить одного, а рожать от другого. Нельзя жить и не любить. Нельзя умереть, не живя.
  Я люблю Лину. Люблю ни за что: ни за красоту, ни за ум, ни за доброту (хотя она красива, и умна (для женщины), и добра!). Я не видел её давно, но я её люблю и храню верность. Надеюсь, иногда, по ночам мы встречаемся, и даже если это не так, я всё равно её люблю.
   Когда-то я думал, что люблю Соню.  Просто тогда я не знал Лины, а жить и не любить хоть кого-то я не мог. Потом я встретил Лину. Я хотел жениться на Соне, а Лине отводилась роль любовницы. Так, ещё не женившись, я обзавёлся любовницей. Это дикость. Я был безумен тогда, и не сразу свет разума снизошёл на меня. Теперь я люблю Лину и понимаю, что никого больше любить не могу, и никогда не любил, потому что горячечный бред больного нельзя назвать любовью. У меня есть сомнение, что уже с 1984 года я любил Лину, и только мои измены толкнули её в объятья моего брата-близнеца Геннадия, за что мы оба (я и Геннадий) поплатились.   
Но это другая история. А Лина была всегда, просто до 1996 года я не знал её, как её зовут, как она выглядит, как она прекрасна. Мы много говорили. Хотя это было чаще в присутствии её подруги, Наташи, но мы говорили с ней обо всём. Это было как наркотическое опьянение. Я недели не мог прожить, и не говорить с ней. Я был счастлив в то лето. Потом пришло безумие. И только потом свет разума озарил любовь к Лине. И я стал писать стихи. Настоящие стихи, а не те ублюдки, что писал раньше. Теперь я знал, о чём писать. Это было весной 1999 года. Одновременно у меня нашлись силы окончить высшее образование и получить степень бакалавра физики.
   Теперь я люблю Лину. Может быть только убеждаю себя, что люблю; но любить кого-нибудь другого не в силах. У меня пропало безумство влюбчивости. Я не гоняюсь за хорошенькими лицами и стройными фигурами. Я холодно смотрю на разных красавиц и не ощущаю ничего, кроме интереса врача-анатома к человеческому трупу. Да, все они трупы, а я живой, потому что люблю.
    Что такое любовь? Верность своему партнёру в сексе? Желание видеть и говорить с объектом любви? Страстная, как наркотик, тяга к своему предмету? Нет. Это просто тихое счастье, что где-то рядом живёт (или по крайней мере когда-то жил) человек, ближе и родней которого нет, и не было, и не будет на всём Земном шаре. Это уверенность, что ты нужен ему своей верностью, хотя бы он и не знал об этом. Я верен своей любви, потому что никто другой мне не нужен. Это любовь — чувство иррациональное и не поддающееся логическому исследованию. О чём тут рассуждать? Я люблю, и точка. Но всё-таки подумаем: зачем человеку любовь и человечеству разделяться на пары влюблённых? Наверное всё дело в двух половинах, где каждая половина символ дополнительной части. Символ — это половина монеты, для опознания с помощью второй половины, купца, который является законным владельцем товаров или денежных средств. Так незнакомые люди опознают друг друга. Ещё о символе. Если разделить монету на две половины, и одну половину спрятать и не разглядывать до поры до времени, а самому уехать в другую галактику, и там вынуть эту монету-символ, то мгновенно передастся информация об оставшейся половине; то есть информация передастся мгновенно, а не со скоростью света. Парадокс!
   И это тоже любовь. Символ — это любовь! (Или любовь — это символ?) Всё слишком тонко, чтобы сказать словами. Нужны числа, формулы, уравнения. Иначе будет только словоблудие. Всё это не подвластно пошлому объяснению, говорению, логическому анализу с помощью слов и предложений. И это любовь, которую будут изучать учёные; которую разделят на суммы и произведения, логарифмы и возведения в степень. Иначе нельзя.
    Да любите друг друга!


              ПИСЬМО

Я хочу написать тебе письмо. Оно начиналось бы так:
         «Дорогая Лина!
Я уже обречён. Смерть преследует меня по пятам. Но это не старуха с косой, а прекрасная девушка, со стройной фигурой и милым лицом (как все девушки бывают, когда молоды). И она меня любит...»
Нет! Не так!
         «Дорогая Лина!
Я любил и люблю только тебя. Если до этого мне казалось, что я в кого-то влюблён, то это был самообман. Нет никого счастливее меня с тех пор, как я это понял...»
Дальше будут уверения в верности до гроба, но я не уверен, что это надо повторять снова и снова. Я же знаю, что я, как племенной жеребец, оплодотворил не одно, бесплодное до этого, лоно. Но мне на это наплевать, поскольку в моём сердце живёшь только ты. Вот, что будет дальше:
«Я написал много стихов, и почти все они для тебя.
Я дышу тобой.
Я живу тобой.
Что мне весь этот мир, вся эта Земля, вся Вселенная, если я забуду твоё лицо?!»
Значит так: это хорошо звучит, но это не то, что нужно. Немного юмора:
«Помнишь? В электричке я сказал, что люблю тебя, дуру? Наверное я сам дурачок, если ничего не добиваюсь от тебя, а живу одними образами, одними воспоминаниями. Как мне жить дальше, если всё это сотрётся из моей памяти, как стёрлись все ночи, когда я был с тобой?! Это чудовищно! Но я тебя люблю...»
Теперь концовка:
«Дай Бог мне жить ровно столько, сколько ты захочешь, но умоляю: отпусти меня! Мне нужен отдых, и я, не переставая любить тебя, перейду в следующую жизнь, и пусть она будет более счастливой, чем эта!»

           МАРС

    Я верю в панспермию: молекулы ДНК формируются где-то в нашей Галактике в условиях, нам неизвестных, и потом распространяются в планетные системы с помощью метеоритов и комет. Дело в том, что даже если бы в земных условиях сложилась бы такая сложная химическая структура, как аминокислота, то собраться из неё полимеру было бы затруднительно, так как в этом одинаково участвовали бы правые и левые оптические изомеры. Далее, можно предположить, что до  появления ДНК на планете земля не было воды на её поверхности и кислорода в её атмосфере: всё это появилось в результате действия первых живых организмов, которые могли жить без воды и питаться неорганикой ( например в глубинах океана вокруг действующего подводного вулкана найдены бактерии, питающиеся солями железа и других металлов). Марс, как планета внешняя была «осемлена» на один-два миллиарда лет раньше, чем Земля. Соответственно Венера «осемлена» на один-два миллиарда позже, чем Земля. Это первая предпосылка дальнейших размышлений.
  Вторая — это то, что оси вращения планет вокруг своей оси, осцилируют со временем. При этом у Земли, которая имеет такой тяжёлый спутник, как Луна, амлитуда осциляции осей заметно меньше, чем у Марса,( тем не менее у Земли благодаря этой осциляции случаются ледниковые периоды) который тяжёлых спутников не имеет. При этом разница настолько велика, что Марс мог повернуться кругом ( то есть южный и северный полюса поменялись местами) как минимум один раз. Это и есть та легенда о Мировом потопе, которая отразилась в шумерском эпосе о Гильгамеше, а оттуда в Ветхом Завете иудеев.
   То есть есть большая возможность, что до «потопа» на Марсе была атмосфера, жизнь (в том числе и разумная), океан, занимавший северное (или южное?) полушарие планеты. После этого спасшиеся марсиане смогли выжить в подземных убежищах, при этом для питания выстраивая своеобразные теплицы с искусственной атмосферой вдоль искусственных каналов. Именно эти каналы наблюдали земные астрономы на Марсе вплоть до двадцатого века. То, что современные исследования видят вместо каналов при большом увеличении отдельные тёмные объекты, говорит о том, что марсиане увидев то, что земляне вышли в космос, сами разрушили свои каналы, чтобы скрыть своё присутствие на Марсе.
    Возможны полёты марсиан на Землю. Возможно, такой неудачный полёт «тунгусский метеорит». Из более удачных: приблизительно за шесть тысяч лет до Рождества Христова, марсиане высадились на горе Арарат. Оттуда на чём-то вроде вертолётов добрались до современного острова Бахрейн, где основали своеобразную школу для землян: они передали свои знания и язык тем, кто потом был известен под именем шумеров. То, что они не могли расплодиться сами, заставили их взять детей у окружающих диких земных племён и обучить их. Так появились Шумеры. То, что их письменность была сначала пиктографической, возможно свидетельствует, что у марсиан были «поющие» книги типа тех, что упоминает Алексей Николаевич Толстой в «Аэлите» или Рэй Брэдбери в «Марсианских хрониках».
     Третья предпосылках размышлений — это то, что все разумные (а может и живые, кроме более простых или простейших) существа могут жить, но не могут размножаться на чужих планетах. Возможно причина в магнитном поле той планеты, где появились эти существа. Эти магнитные поля столь своеобразны у каждой планеты, и столь сильно влияют на процесс зачатия, вынашивания и рождения потомства, что приводит к тому, что каждая разумная раса привязана к своей планете. Возможно марсиане, создавшие шумеров, высадили какие-нибудь свои марсианские растения в наш грунт (лук? Чеснок?) и они прижились.  Возможно, они предвидя длительность адаптации к цивилизации не передали шумерам секрет железа, а предложили им сначала бронзу. Эта бронза из Месопотамии распространилась по всему Старому Свету, кроме Африки южнее Сахары, где после Каменного Века сразу наступил Железный Век. Что касается Ближнего Востока, то здесь культурные контакты были тогда достаточно тесны. Из Малой Азии, через Балканы в Европу. Из Месопотамии к Эламо-дравидам, и севернее до туркменистана. Отсюда — уже никак. Лишь когда приблизительно около двухтысячного года до Рождества Христова в южной и средней Месопотамии погибла империя Третьей Династии Ура, и шумерский язык перестал быть на этой территории разговорным, какая-то группа шумеров вырвалась на северо-восток. Об этом свидетельствует поселение Саразм бронзового века на реке Зеравшан. Это единственное поселение второго тысячелетия до Рождества Христова в округе пятьсот километров. Возможно, тут шумеры передохнули. Потом они прошли мимо Алтая, где продали свой секрет плавления бронзы местным племенам, в Северный Китай, где передали секрет бронзолитения Иньскому Китаю, а сами поселились на Северо-Востоке Иньского Китая и позже стали современными Корейцами. То есть я провозглашаю родство шумерского и корейского языков.

            Записки сумасшедшего — 2

             (моя родословная)

У моей мамы было семь детей. Первым родился Владимир (в будущем Владимир Корж) в 1949 году от будущего поэта Владимира Соколова. Вторым родился Николай в 1959 году от инженера Николая Баркова, и она отдала своего сына своей сводной сестре Татьяне, чтобы та вышла за муж за Баркова-отца. Третьей родилась Татьяна (в будущем Татьяна Друбич) от поэта Николая Рубцова в 1960 году. Четвёртой родилась Светлана от японского поэта Аракавы Ёдзи в 1972 году. Пятой родилась Надежда от Михаила Михайловича Красненкова. И шестым и седьмым родились я, Алексей, и Геннадий: братья близнецы, двойняшки.
  Что касается моего деда с материнской стороны, то им был учёный и писатель Иван Ефремов. Моя бабушка, Лидия Фёдоровна Армашёва, была дочерью железнодорожного инженера Фёдора Армашёва, как говорили возможного сына графа: На самом деле он был сыном графа Льва Николаевича Толстого и Марии Александровны Гартунг, в девичестве Пушкиной, старшей дочери Александра Сергеевича Пушкина. Что касается жены Фёдора Армашёва, то моя прабабка Мария Егоровна Шунина была красавица: дочь владельца сапожной мастерской в городе Ряжеске Рязанской губернии.
  Со стороны моего отца, Аракавы Ёдзи, то он сын японки, дочери японского писателя Акутагавы Рюноскэ, облучённой во время ядерной бомбардировки Нагасаки, и амеркинского лётчика, расквартированного в Японии. То есть мой отец — это одна удачная мутация на миллион неудачных. Отец моего деда, американский писатель Джек Лондон, родил будущего лётчика от своей первой ( и единственно настоящей!) любви, написав в 1908 году роман «Мартин Иден», и указав в нём как надо поступить. Сам же лётчик в юности обрюхатил одну американку и стал отцом будущей американской актрисы Мерлин Монро (моей тёти!).
  Обо мне всё. Теперь о славянских князьях. Во времена первой половины первого тысячелетия от Рождества Христова славянские князья носили односложные имена: Бус (или Боз) славянский князь убитый готским королём в четвёртом веке от Рождества Христова, предок всех чехов Чех, предок поляков Лях, Основатели Киева Кий (старший), Щёк (средний) и Хорив (младший, а потому без надежды стать князем и носил двусложное имя) и сестра их Лыбедь. Первый известный Киевский князь Дир (в последствии убитый первым варягом в южной Руси, Аскольдом), а также древлянский князь Мал, носивший такое имя не как родовое, а потому что был младшим (меньшим) князем. Его сын Добрыня воевода у князя Владимира Красно Солнышко, а младшая сестра Добрыни, Малуша, ключница у киевских князей, то же возможно носила не родовое имя, а как младшая (малая) сестра.
  Что касается варягов на Руси и самого слово Русь, то слово это происходит от названия копья: «Дротс» так именовалась дружина на одном дракаре. Когда словене призвали Рюрика, он некоторое время княжил, а потом возратился на родину, где и родил от славянской княжны из рода Ререговичей (ререг — сокол) сына Игоря (по нормански Гераурда). Олег, как наследник Рюрика, правил северной Русью, а потом завоевал южную Русь, убив в Киеве Аскольда. Что же касается до походов князя Олега на Константинополь, то византийские хроники о них молчат, и наоборот говорят о Болгарском царе, который приблизительно в это же время осаждал Константинополь: значит Олег ходил на Византию не сам, а как союзник Болгарского царя, помогая последнему своими морскими судами, а возможно и конницей. За это Болгарский царь отдал за муж за Олега Вещего болгарскую царевну, а та родила ему княгиню Ольгу Первую. Эта Ольга первая вышла за муж за Игоря Первого, сына Рюрика. И в этом браке родился Игорь Второй, который женился на простой красавице из Пскова то же Ольге. У них был сын, Святослав, предок всех Рюриковичей на Руси.
    Вот такая вот история!

       Планета Марс и система звезды Сириус (Полярной звезды)

    Марсиане и жители планеты на орбите Сириуса (Полярной звезды) появились на Земле одновременно (между десятью и восемью тысячими лет назад) Марсиане обучили письму и плавлению бронзы шумеров, а Сириусцы обучили иероглифам египтян и китайцев. Но почему на Земле они появились одновременно? Потому, что марсиане спёрли технологию космических полётов у Сириусцев, когда те приземлились на Марс. Возможно между ними была война или по крайней мере борьба: сириусцы разрушили каналы (или теплицы?) марсиан на их же планете, а марсиане предприняли последнюю попытку объединиться с землянами, послав последний космический корабль, который взорвали Сириусцы: это был тунгусский метеорит (взрыв был не ядерный, так как радиации не зафиксированно, а неизвестной природы!).