Холодное лето 80-ого

Июнь холодного лета 80-ого. ЛИТО в ДК пищевиков. Нас человек восемь, включая Грудинину Наталью Иосифовну. По кругу стихи почитали, политический анекдот про то, что лето в этом году ЦК КПСС отменит, Грудинина рассказала. Бонусом доложила небольшой доклад о здоровье своей собаки и кошки. Хотя вряд ли это кому-то было интересно. И все уже поглядывали на часы, не пора ли до дому до хаты. Но тут Грудинина говорит:
– Ребята, останьтесь. Сейчас девочка должна прийти. Очень талантливая. Стихи почитает. Давайте её поддержим. Очень талантливая. Очень! А почерк какой!
Восклицание про почерк нас удивило. Потому что все знали, что с рукописями к Грудининой лучше не соваться, только с машинописями. «Это твои проблемы, что у тебя машинки нет. Найди. Я твоё куролапие разбирать не буду. Не те у меня уже глаза. И чтобы каждый листок подписан был твоей фамилией. Ты у меня тут не один гениальный поэт». И вдруг почерк!..
А Грудинина между тем достала из портфеля папку со стихами. Обыкновенные листы формата А4. Не линованные. Но это было чудо искусства каллиграфии. Уж я-то в этом понимала. Всю младшую, среднюю да и старшую школу я покупала тетрадки в косую линейку и переписывала прописи в надежде исправить свой отвратительный почерк, когда все буквы кланяются в разные стороны, а некоторые ещё и подпрыгивают.
И вот штук сорок каллиграфически исполненных текстов. Понятно, что строку держал подложенный трафарет, может, и наклон тоже, но нажим... Буквы написаны с идеально выполненным нажимом и... перьевой ручкой. Той самой вставочкой, которую надо макать в чернильницу.
Смотрю, все разбирают листы, прежде обтерев пальцы об одежду, чтобы ни дай бог не залапать произведение искусства. И что же можно  сказать о стихах? Это тоже по-своему было чистописание. Правильные слова, правильные мысли. Чётко изложенные директивы: надо любить семью, детей, родителей, берёзки, солнышко, ну и, разумеется, Родину. Во всех текстах с большой буквы.
А вот и сама виновница торжества каллиграфии. В комнату вошла «девочка» хорошо за сорок. Усталая, понурая, боязливым и осторожным взглядом промелькнула по каждому из нас и тревожно съёжилась. Стихи свои стала читать почти что шёпотом, не глядя в бумаги...
— А ну-ка я сама  — сказала Наталия Иосифовна  — что ты там бормочешь? Писать умеешь, а читать нет.
И стала шпарить тексты, как заправский трибун, держа в левой руке навытяжку листок и дирижируя себе правой с зажжённой беломориной. И лично я опасалась, чтобы Грудинина не прожгла ненароком произведение искусства каллиграфии. Как написано — было на порядок ценнее, чем что. Отчитав штук 10, Грудинина отложила листки и выдохнула:
— Великолепно!
И дальше потекло рекой умопомрачительное славословие. Наталия Иосифовна вошла в раж. И вот по мере грудининского говорения понурая тётка стала преображаться. Спина выпрямилась, плечи расправились, носик подзадрался, глаза заблестели. Вот уже и на нас поглядывает сверху вниз. Я думаю, что же это мне напоминает? А ну да, «Золотой бог» Махмуда Эсамбаева — медленно встающее солнце, и торжество горячего дня. Хотя поругать Грудинина тоже поругала: «побольше бы оптимизма». Поэтесса с готовностью закивала головой. Сейчас, когда она в пяти минутах от всенародной известности, оптимизма у неё будет много.
Я с Чернецким  и Димой плелась на «Владимирскую», остальные дунули на «Пушкинскую». Позади нас шла Грудинина, попыхивая своей беломориной, а воспрявшая духом поэтесса грузила её своими стихами. В паузы между стихами встревала Грудинина: «У тебя талант. Пиши. Пиши больше!»
 Дима задумчиво произнёс: «Всё, что говорит наша метресса, надо разделить на 8». «Ну да, — подхватил Чернецкий, — и умножить на ноль».
В следующий вторник все собрались на поэтические посиделки. Пришла прошлоразовая поэтесса. Если можно от похвалы стихов помолодеть лет на 10, то это был тот самый случай. Короткая молодёжная стрижка, профессиональный макияж явно не собственного заштукатуривания, джинсики Lee, свободная туника и легкомысленный шейный платочек. Но главное, вдохновенно сияющие глаза.
А между тем возле Грудининой уже сидела новая жертва её поэтических восторгов. Бойкая девушка читала вирши с добротными рифмами нашёл-вошёл. А Грудинина в паузах между стихами поддакивала и нахваливала. Если все сосредоточили своё внимание на новенькой и её стихах, то я искоса поглядывала на «старенькую». Сначала в её глазах появилось какое-то недоумение, потом с лица сползла улыбка. Зажались плечи, опустилась голова, засутулилась спина. И к тому моменту, когда Грудинина стала «ругаться», вот, мол, стихи гениальные, но надо бы побольше оптимизма, без пяти минут знаменитость уже всё поняла и уныло теребила новую папку стихов, написанных каллиграфическим почерком, и, надо полагать, очень оптимистичных. Но мы их так и не услышали. Поэтесса воспользовалась  небольшим перерывом, чтобы незаметно уйти, не попрощавшись. Больше мы её не видели. Да, «Золотой бог» — солнце медленно зашло за горизонт.
И если кто-то подумает, что Грудинина лживая льстица — так нет. Просто кому-то нравится всё и всех поносить, чем он самозабвенно и занимается. А Грудининой нравилось самозабвенно всех превозносить. Ну кайф ловит человек от своих восторгов. И вообще она живёт в самое лучшее время, в самой лучшей в мире стране, в её ЛИТО приходят исключительно гениальные поэты, у неё замечательно хорошие дочери, самая добрая собака, очень строгая кошка (честно говоря, сволочь, а не кошка). И лето очень хорошее — прохладное. После дождя дышится легче (по пачке «Беломора» в день не надо курить — всегда будет легко дышаться). Да и вообще — всё прекрасно!
Может, кто-то подумает, что Грудинина была глупа — тоже нет. Всё-то она понимала и видела, но хотела видеть только прекрасное.
И вот эту даму союз писателей Ленинграда делегировал в суд, видимо, чтобы встать на сторону обвинения и  откреститься от отщепенца Иосифа Бродского. Но разве же Гудинина могла не восхищаться. Да, она промямлила, что собственные стихи Бродского ей не по душе, но вот переводы!.. У Бродского гениальные переводы. И как  переводчику ему платили достаточно, чтобы не считать Бродского тунеядцем. В общем, провалила она партийное задание, за что и сама потом поплатилась, и с работы её уволили.
Мораль? Если тебя необузданно хвалят, дели похвалы на 8 и умножай на ноль.