Я Игринского читаю

Я Игринского читаю,
Потому что почитаю.
Если бы не почитал —
Я его бы не читал.

Он в поэзии — философ,
А в философии — поэт.
Его читал бы даже Ломоносов,
Но того в живых уж нет.

Но это, братцы, не беда,
Ведь Игринского читаю я.
Я, конечно, не философ
И, к тому ж, не Ломоносов.
Я — Александр Долгоносов.
Высоким слогом не владею,
Графоманю, как умею.

А Цильке — это псевдоним.
Дружил когда-то с Цильке я одним,
Но с ним нежданно приключилася беда:
Потерял тогда я друга навсегда.

Я Игринского читаю,
Его читаю не один.
На Стихире известен
Как поэт и гражданин.

На Руси поэтов много,
Всех талантов в ней не счесть.
У каждого — своя дорога,
Их невозможно всех прочесть.

А Игринский? Он — поэт от Бога!
Я вам советую его прочесть.
На Руси таких, как он, немного.
Он — наша слава, гордость, честь!

*************************************

Когда за окном темнело и в кухонном окне вспыхивал одинокий огонёк фонаря, Александр Долгоносов садился за свой старенький стол, на котором неизменно лежала потрёпанная книга стихов Игринского. Он открывал её почти всегда на одних и тех же страницах — там, где строки, казалось, дышали теплом и пониманием, словно написаны были не для всех, а именно для него.

— Вот ведь сила слова, — бормотал он, проводя пальцем по строкам. — Если бы не почитал, так и не читал бы…

С этими книгами он разговаривал почти как с живыми. Иногда даже казалось, что сейчас автор приоткроет дверь кухни и войдёт, улыбнётся, нальёт себе чай и скажет: «Ну что, Саша, почитаем вместе?»

Александр никогда не считал себя ни философом, ни поэтом. «Графоманю как умею», — говорил он без жалости к себе, но и без уныния. Писал он потому, что иначе не мог: слова сами приходили, требовали выхода. Да и Цильке — его старый друг, чьё имя он теперь носил как псевдоним — когда-то говорил: «Пиши. Даже если кажется, что выходит коряво — пишущий человек живёт глубже».

С Цильке была связана память тяжёлая и светлая одновременно. Они дружили долгие годы, переживали общие беды и смешили друг друга до слёз. Потом пришло то самое «нежданное», что навсегда меняет жизнь: друг ушёл внезапно, оставив Александру только тёплые воспоминания и пачку черновиков. С тех пор псевдоним стал для него мостиком к тому, кого уже нельзя было обнять.

Так и жил он — между воспоминаниями и стихами, между повседневностью и той высокой тишиной, что наступала, когда он открывал книгу Игринского. На «Стихире» Игринский был известен многим — кто восхищался им, кто спорил, кто просто проходил мимо. Но для Александра он был чем-то большим: собеседником, наставником, человеком, способным сказать простую истину, облечённую в красоту.

«На Руси поэтов много», — думал Александр, сидя у окна в морозный вечер. — «И всех не перечесть. Но ведь это же прекрасно!»

Он рассматривал внутренний мир каждого автора, словно маленькую вселенную. Читал, удивлялся, иногда улыбался, иногда спорил мысленно. Но к Игринскому возвращался всегда — как возвращаются домой.

И вот однажды вечером, перечитав очередное стихотворение, он поймал себя на мысли: ничего ведь особенно выдающегося в его собственной жизни нет. Он не Ломоносов, не философ, не знаменитый писатель. Просто человек, который любит слова, помнит друга и умеет быть благодарным.

Но в тот миг он понял: быть читателем — тоже путь. Не менее важный, чем путь автора. И если в мире есть поэты от бога, то должны быть и те, кто услышит их голос.

Он закрыл книгу, бережно провёл рукой по обложке и тихо сказал:

— Ну что, Игринский… читаю я тебя. И буду читать. Потому что это — часть моей жизни. И часть того, кем я стал.

Огонёк фонаря за окном дрожал в морозном воздухе, а на кухне стояла та самая тёплая тишина, которую способны создавать только поэты — и их благодарные читатели.