Северный жар

Дорога. Поезд упрямо и одиноко врезается в снежный простор. Вдоль путей стоят могучие темно-зелёные ели в богатых белых шубах. Многое они повидали, многое знают. Оттого-то темны, оттого тяжелы их лапы, надёжно укрывающие земные тайны. Изредка чудится глухая поступь этих тайн, но их мистический рокот усмиряется мощью державного леса.

Макушки многих деревьев оголены. Будто почтительные хозяева то ли приветственно, то ли задумчиво сняли меховые шапки перед загадочной уединённой дорогой. А заснеженные кроны елей напоминают тянущиеся к небу маленькие маковки церквей, увенчанные крестиками тонких упругих веток. Во всём этом столько печали и столько надежды, что грезится далёкий молитвенный звон. А рельсы – две тонкие нити цепкой жизни, въевшейся в стужу, – напряжённо гудят. Они то вдохновляюще зовут за собою состав, то понукают и толкают его вперёд: поворот, ещё поворот, почти без остановок, на Север.

«Тук-тук – тук-тук, тук-тук – тук-тук…»

Сижу у окна. Седое солнце отбрасывает фиолетовые, в тональности си-минор, тени деревьев. Они грустно тянутся за лесом – там, где его сплошная стена изредка прерывается, будто заканчивается проведение одной из главных тем органной фуги. И непонятно: боятся ли тени оторваться от родных елей, ведя свою тихую побочную партию, или стремятся убежать в манящее белизной приволье. Красота! Она вливается в меня вечной музыкой, которая одновременно и радует, и тревожит душу.

Вдруг (я даже вздрогнула) у кромки леса, по-над сугробами – белая птица. Похожа на вяхиря, но не вяхирь: совершенно белая, и только на кончике веерного хвоста – узкая чёрная полоска, словно пришитая поперёк лента. Птица летит. Спешит за поездом. Не мерещится ли мне она? Нет, я отчётливо вижу её! И не только вижу, а будто слышу в высоком регистре органа её мятежный полет. Она летит вровень с моим окном, рьяно машет крыльями. Машет, машет, не отстаёт. А колеса жёстче, быстрее стучат, гремя басами главной темы. И птица всё летит и летит упрямо. Зачем ей этот поезд? Кто она? Может быть, чья-то душа? Заплутавшая. Неуспокоенная...

«Тук-тук – тук-тук, тук-тук – тук-тук…»

Дорога. Странная эта дорога, трудная, долгая: Вологда – Коноша – Кулой – Костылево – Котлас… Холодно. Колет холод. Гудят колеса, их скорбный басовый мотив напрягает, разрывает душу. Гудят, гудят. Гул… ГУ-ЛАГ!.. Здесь был этап, здесь был ГУЛАГ. Под каждой шпалой – сколько погубленных жизней?!

«Э-тап – ГУ-ЛАГ, э-тап – ГУ-ЛАГ…»

Птичий полет, его щемящий напев уносит мысли за пределы видимого: белая птица с траурной лентой – чья-то неупокоенная душа; маковки елей – вознесённые к небу подобия могильных крестов, которыми когда-то были усеяны обочины. А птица летит и летит за поездом. Может быть, хочет что-то спросить? Может быть, что-то сказать? Передать – туда, живым…

Заскрежетали колеса. Крутой поворот. Лес – в сторону. Распахнулась необъятная снежная даль – как модуляция в доминанту, как просветление в диссонансе скорби.
Птица пропала. Сбилась? Наверное, не успела. Но что это? Впереди – белая равнина с чёрной полоской тайги на горизонте: земля в оперении исчезнувшей птицы. А над всем окоёмом, в сияющей дымке – огромное солнце. По обе стороны от него, на большом, но уловимом глазу расстоянии – ещё по одному огненному шару. Эти светила чуть меньше главного, но от них устремляются к зениту высоченные радуги-крылья: вот-вот они сольются в поднебесье, вот-вот венцом охватят весь простор.

«Тук-тук – тук-тук, тук-тук – тук-тук…»

Вижу: от головного солнца ввысь и в стороны, к малым светилам, потянулись радужные лучи. Проявился солярный крест. Разлился колокольный звон. Каденция… Да это же – великая Жар-птица! Священная птица Рарог, о которой вещают древние сказания. Мать. Она грозно, любовно и всепрощающе обнимает землю. И я слышу долгий мажорный аккорд от самых глубоких басов до звенящих высот – жизнеутверждающий, заполняющий и расширяющий пространство.

Дорога настырно врезается в снежную даль.