В монастыре

Только ветхий мосток у скита,
А за ним лишь овраг и река,
И белеет в полях пустота,
Зимы долгие, долги века.
Я взираю из кельи туда,
На обыденных лет бытиё,
Где чернеет от стужи вода,
Всё голодней кружит вороньё.
В перелеске ещё до темна,
Хладный всполох похожий на ртуть,
Вытравляет в душе письмена,
И тревожит, что глаз не сомкнуть.
В том миру бесконечных потерь,
Отречений, проклятий в огне,
Притворив монастырскую дверь,
Я сказал: «Рассчитался вполне».

Духовник назидает мне – верь!
Бди мой сыне. Не время нам спать.
И нельзя мне по долгу теперь,
Из глубин, потаённых взывать
Ту родную, которой давно,
Я не раз забывался в бреду.
И когда становилось темно,
Упоённо кричал ей: «Иду!»
А она увлекала смолчав,
И лукавив улыбкой своей,
Безрассудно двоих обвенчав:
Красовался с запястья Урей.

И я рвался в беззвёздную ночь,
Лик любимой неся, как свечу,
Я уверен, что всё превозмочь,
В этот миг было мне по плечу.
Я мечтал, что уйдем далеко,
Я укрою, когда ты слаба,
Но меня предала ты легко,
Прежде, чем обманула судьба.
И лишившись одной из обуз,
Поглядел отпустив не судя,
Я изведал змеиный укус,
В горьком жале прозренье найдя.
Жизнь пропала, судьбина – пустырь,
Не сыскать мне юдоли иной,
Тут приютом мне стал монастырь,
А убогая келья – женой.

И хотя наш игумен и строг,
Но он любит духовных детей,
Да и скит наш совсем не острог,
А отцы берегут от страстей,
Но тебя вспоминал я не раз,
На исходе холодного дня,
И светясь на распятии Спас,
Свет с окна, отражал на меня.
На него я смотрел прослезясь,
Мне казалась голгофа живой,
И в картонной фигуре склоняясь,
Подменил я мадонну тобой.
Мне в расплавленный воздух свечей,
Отлилась бесконечная ширь,
И бездонность знакомых очей,
Я раскрыл обветшавший псалтырь,
И читал в беспредельную высь,
Воскрешая былое житьё,
И как слёзы слова пролились:
«Беззаконье очисти моё».