мартовская чушь

Танечка, милая Таня
грустит у ворот налегке,
здания с вывеской «Баня»
и хламом на чердаке.
Рядом трамвайной линии
стелются две полосы.
Кто-то принёс три лилии
Откинулась? Да не ссы.
Всё хорошо, что кончается.
Что ты. Забей. Перестань.
С лязгом вагон качается,
перекованная как сталь,
Таня в трамвае едет.
Думает думу – план
зреет в башке, медведем
прёт сквозь толпу, стоп-кран…
Стоп. Расслабляем булки.
Зум, приближает сюжет,
улицы, переулки.
стоп-кранов в трамваях нет.)
Мы переносимся в мыслях
мгновенно, чего ползти.
За мною уже намылился?
За мной скользя по сети,
глянь читатель пытливый,
зри штакетный забор,
за ним не цветут оливы
это бы был перебор.
Но в зарослях тёмных малины,
в средних широт полосе,
у Тани пасутся павлины
в безумной своей красе.
Они ей отложат яйца,
и станут нестись вместо кур.
(Кстати ниже про зайца.)
С оперением от кутюр
им бы подняться в небо,
жар-птицей расправить бы хвост!
Крошки чёрного хлеба
мясной обеспечат прирост,
бройлер на каждой кухне,
жульены на каждой плите,
врежут Рембо по Кюхле,
«Кнорр» кубиком по красоте.
Прыгает, скачет мячик
инверсионный след.
Таня, а был ли мальчик,
бычок, дурачок? Привет. 
Возврата туда не будет,
только круги по воде,
скоро забудут люди
про то, не стоит нигде
памятник эскулапу,
паэту не жаль чернил.
Зайке пришил он лапу,
вырваться не было сил.
Нерукотворный, ясно,
памятник в полный рост
то, что небезопасно,
токмо павлиний хвост
в дамской, соломе, шляпы,
знатный знаток авантюр
знает об том, треклятый,
это какой-то сюр.
А пятилапый заяц
в марте на именины
прыгает. Пляшет палец
на клаве. Зреют маслины.