Женский декамерон

День шестой, Часть вторая
История шестая,


   рассказанная диссиденткой Галиной. В ней говорится о том, как она подверглась грубому насилию за чужие грехи

   Беда моя произошла по моей собственной дурости, от недоверия к людям: нашла я себе врагов там, где должна была сразу найти друзей.

   Ехала я поздней осенью к Славе на свидание. Поезд мой опаздывал на десять минут и эти пропавшие десять минут были мне как острый нож в горло. Дело в том, что наш поезд и по расписанию должен был прийти в Потьму всего за двадцать минут до отправления местного поезда, которым я уже могла добраться до Барашево, где был Славин лагерь. Но за эти двадцать минут нужно было с тяжелыми сумками и рюкзаками слезть с одного поезда, потом по длиннющему висячему пешеходному мосту перейти над всеми железнодорожными путями — а их там путей двадцать, наверное, — спуститься и еще пройти несколько сот метров до платформы местной «кукушки». «Кукушкой» там этот поезд звали. Что, Зина? Так и всюду зовут? Ну, я этого не знала. Словом, на «кукушку» я явно опаздываю, а опаздывать мне нельзя ни в коем случае: свидание назначено на завтрашний день. Если же я сегодня на поезд, не успею, то завтра я в Барашево утром уже не попаду, а после обеда мне никто свидания не оформит. День пропадет, и будет у нас два дня вместо трех. А то и вовсе свидание отменят. Обидно, что все может провалиться из-за десяти минут.

   Вышла я из московского поезда и бегом, бегом через висячий мост. Волоку свои сумки, рюкзак по спине меня колотит, задыхаюсь, пот градом. Только я до середины моста добежала, как внизу, подо мной, медленно прошла «кукушка»: три пассажирских вагончика и вагон для заключенных, с окнами только на одной стороне. Я опустила свои сумки, мешок сняла, села на него и заревела. Потом успокоилась и решила попробовать добраться на попутных машинах. Вышла на привокзальную площадь и спросила, где шоссе на Барашево. Мне показали. Вышла я на шоссе, стою, голосую. Машин не так уж много. Несколько крытых фургонов мимо меня проехало с охранниками в кабине — зэков повезли с работы или на работу. Эти, конечно, не остановятся. Вдруг останавливается обычный грузовик, в кузове какие-то бочки. Шофер, молодой парень, высовывается из кабины и спрашивает: «Куда надо?» Я отвечаю: «В Барашево». — «Садись!» Я забираюсь в кабину, распихиваю кое-как свою поклажу, и мы трогаемся.

   По дороге парень косится на мои сумки:

   — Из Москвы едешь?

   — Из Москвы.

   — Прибарахлиться ездила?

   Вот тут бы мне правду сказать, что еду, мол, к мужу на свидание в лагерь, и ничего бы не было. А я испугалась, что если он узнает, что я приезжая, то из этого может что-нибудь для меня нехорошее выйти. Я и соврала, будто я местная:

   — Да, ездила в Москву за покупками. Там ведь с продуктами легче.

   Знала я, что в Москву из половины России народ едет за продуктами, по всем гастрономам толкутся люди из провинции с мешками, закупают и колбасу, и масло, и сыр.

   Парень версию мою принял.

   — Понятно. А живешь где, в Барашеве?

   Пришлось подтвердить, потому что других мест, кроме Барашева да Потьмы, я в Мордовии и не знаю.

   — Да, в Барашеве, — говорю. Я не сообразила, что в Барашеве, как почти всюду вокруг лагерей, а уж тем более политических, живут только те, кто связан с лагерем работой.

   — Работаешь там сама или муж служит?

   И опять я, не ведая беды, говорю: «Муж».

   — Ясненько с вами, мадам, — говорит шофер и прекращает разговор. А мне это и кстати, я о своем думаю, о предстоящем свидании со Славой. Едем мы молча час, другой. Уже и стемнело вскоре. Тут шофер мне вдруг и говорит:    — Вот что, дорогуша. Что-то мне плохо едется, устал я. Тут по дороге мой приятель на лесоскладе работает сторожем, при складе и живет. У него заночуем, а утром пораньше я тебя в Барашево доставлю.

   Что ж, спорить не приходится. Мне все равно, где ночевать, в Барашеве или в дороге, лишь бы к утру успеть, к свиданию. Приезжаем мы к его приятелю. Место пустынное, забор какой-то длинный, а возле сторожка. Я-то предполагала, что у приятеля семейный дом с хозяйкой, которая меня устроит на ночь, как полагается, а я ей заплачу. Оказалось, что в сторожке всего две комнатенки: одна вроде конторки, с какими-то графиками по стенам, столом, скамейками и железной печуркой, а вторая и вовсе закуток с койкой, ее я потом увидела. Вошли мы, я свои сумки в угол поставила, присела на скамейку поближе к печке, отогреваюсь: в кабине грузовика дуло немилосердно, ноги застыли. Приятель моего шофера очень мне с первого взгляда не понравился: вид какой-то больно потрепанный, сам небритый, ватник драный.

   Шофер принес из кабины две бутылки водки, ставит их на стол и приятелю говорит:

   — А закуску нам вот эта мадам привезла из Москвы. Давай, дорогуша, выкладывай свой дефицит!

   Я достала кружок колбасы, немного сыру, три апельсина.

   — Вот, ребята. Больше не могу, извините.

   — И на том спасибо. Надеюсь, в другом деле ты пощедрее будешь.

   Пьют они водку, а я попросила себе чаю — чайник на печурке стоял, хозяин мне налил кружку. Сидим, пьем. Они о чем-то своем беседуют, я о своем думаю.

   Выпили они одну бутылку, шофер и говорит:

   — Теперь поспим, а вторую после этого прикончим. Глядишь, мадам после-то и разговорчивей станет, и новую закусь подбросит.

   Поднимается он со скамейки, подходит к двери во вторую комнату и распахивает ее ногой:

   — Силь ву пле, мадам, как говорят в хорошем обществе. Прошу раздеваться и раскладываться. Я вхожу, вижу одну койку и спрашиваю:

   — А вы где же ляжете? Или тут еще есть помещение?

   — Зачем такая роскошь? Мы со Степой по очереди будем, нам не впервой.

   И начинает он раздеваться, поглядывая на меня с недоброй ухмылкой. Тут я окончательно поняла, что он задумал.

   — Что вы собираетесь делать?

   — Что хочу и сделаю, то и собираюсь. Не одетым же на бабу лезть.

   Подходит он ко мне, опешившей, хватает за плечи и швыряет на койку. Я в слезы, прошу отпустить, не трогать. А он сдавил мне горло и шипит.

   — Замолчи и не вертухайся! А то сейчас враз прикончу, в лес сволоку и там волкам на съедение брошу, как последнюю падаль!

   И такая лютая-лютая в его голосе ненависть ко мне, что я обмерла от ужаса: в жизни меня никто так не ненавидел! Пытаюсь я что-то сказать, объясниться, а он мне подушку на лицо накинул:

   — Молчи, а то сейчас задохнешься, падаль!

   Сделал он свое дело быстро и будто с отвращением. И это тоже было непонятно, унизительно и страшно. Тотчас встал, оделся и отворил дверь в первую комнату.

   — Степа, я ее сделал. Можешь ты теперь идти.

   Тут я вскочила и с ревом бросилась к своей одежде, и ору им:

   — Негодяи! Насильники! Бандиты!

   А шофер хохочет:

   — Это ты верно, бабка! Мы для вас и негодяи, и насильники, и бандиты. Все это мы уже слышали и наслушались со Степой, было дело.

   Тут этот Степа вдруг говорит:

   — Оставь ее, Коля. Что-то меня сегодня на ментовское тело не больно тянет. Давай-ка ты ее и вправду отвези на шоссейку, там подберет кто-нибудь. Да смотри, чтобы она дорогу и номер машины не запомнила! А то приведет еще гостей дорогих, хлопот не оберешься.

   — Ладно. Только сначала я в ее «сидорах» пошурую. Надо с нее за работу взять! Не задарма же я ее.

   Тут он хватает мои сумки и начинает выкладывать их содержимое на стол. А я стою и жду, равнодушно смотрю на этот грабеж: мне уже все равно. Он же все на две кучи раскладывает и приговаривает: «Это нам, это ментам, это опять нам…» Достает он кусок сала, пакет с чесноком и озадаченно на меня смотрит:

   — А ты чего ж это в Барашево везешь из Москвы чеснок да сало? Свое, что ль, кончилось к зиме? Этого-то добра у вас всегда хватало, а не хватало, так из зэковских посылок пробавлялись».

   И тут я, поскольку мне уже все равно, отвечаю правду:

   — Мужу везу, в лагерь.

   — Что?! Так он у тебя сидит?

   — Сидит.

   — Так ты не ментовка?! Я качаю головой.

   — И муж у тебя зэк? Я киваю.

   — Погоди. Что же ты соврала, что живешь в Барашеве? Там ведь одни менты живут…

   — Я думала, что безопасней назваться местной.

   Тут шофер этот, Коля, за голову схватился:

   — Ах ты, дура-дуреха! Что же ты наделала и на что меня толкнула? Жену брата-зэка я обидел!

   Подошел он ко мне, за плечи взял, в глаза смотрит, а у самого слезы по щекам бегут.

   — Прости меня, прости, родная! Сама ж ты меня в заблуждение ввела, я ж с тобой как с ментовкой поступил, не по охоте, а по злобе… Простишь ли меня?

   Вижу я, что слезы у него не пьяные, искренние слезы. Поняла я, что все, что случилось со мной, не мне предназначалось… Тут я, конечно, от этого еще пуще заревела. А Степан нас обоих успокаивает:

   — Ладно вы, ребята! Птичий грех не грех, а обида ведь нечаянно вышла. Прости ты его, а то ведь он замается. И меня прости, если не то слово сказал или чем обидел.

   Простила я их, женщины. Не сразу, а простила. И в слезах уснула на той самой кровати. Больше-то негде было, а я с ног валилась от всего пережитого.

   Утром шофер Коля разбудил меня и отвез до самого лагеря. На прощание просил мужу ничего не говорить:

   — Переживи уж сама, не расстраивай парня. А меня еще раз прости. Ну, счастливого вам свидания!

   Конечно, я Славе ничего не сказала. Решила я это в собственной душе похоронить, одна справиться.

   А через три дня, когда кончилось наше свидание и пошла я на ту самую «кукушку», увидела я неподалеку от лагеря Калину машину: поджидал он меня, чтоб довезти до Потьмы к поезду в Москву. «Кукушку» мне еще ждать и ждать пришлось бы. А он с самого раннего утра меня сторожил, хотел этим обиду загладить.


   Ближе всех приняла к сердцу Галину историю, конечно, Зина, она даже всплакнула. Но жаль ей было не Галину, а попавшего в такое положение Колю-шофера.

   — Хорошо, что ты его поняла и простила, а то бы он мог с собой что-нибудь сделать.

   — Да, он потом, уже в дороге, мне признался, что такая была его первая мысль. Ладно, хватит об этом, все-таки вспоминать тяжело. Рассказывайте дальше вы, Ольга!

История седьмая,


   рассказанная работницей Ольгой и содержащая бесполезные рассуждения на тему: в какую смену безопаснее работать одинокой женщине

   Получили мы с мужем однокомнатную квартиру в новом доме, в районе новостройки за Автовым. Знаете ведь Автово? Так вот, за ним квартал новый выстроили, за лесом. Автово кончается, потом лесок этот идет, а потом уже наши дома. Квартал сами знаете какой, пока весь не достроен: в одних домах уже люди живут, а другие пустыми коробками стоят, без окон, без дверей. Вокруг грязь, канавы, машины всякие строительные, будки. Жуть, одним словом! В темноте здоровому мужику впору ноги переломать.

   Отпраздновали мы новоселье. Муж взял отпуск за свой счет, чтобы новую квартиру в порядок привести: где полы перестлать, где двери перевесить, чтобы закрывались, где щели в окнах заделать. Кто в новый дом въезжал, знает, сколько недоделок строители оставляют. Хорошо еще, что мужик у меня рукастый, все сам умеет. Ну, он по дому трудится, а мне на работу надо выходить — на одну зарплату долго не протянешь. И выпало мне ходить в вечернюю смену. Одной. Раньше-то мы всегда вдвоем ходили, в одном цеху работаем и в одну смену.

   И вот в первый же вечер возвращаюсь я после двенадцати последним автобусом, выхожу на последней остановке, дальше мне через лес идти. Небольшой лесок, а в темноте боязно. От самой остановки за мной два парня идут. Вот и хорошо, думаю я по простоте, все не так страшно. Народ весь, что этим автобусом приехал, уже в разные стороны разошелся, и как остались мы втроем, так они ко мне и подвалили: «Позвольте под ручки взять, чтоб вам в темноте не оступиться!» Я и позволила да еще поблагодарила: ведь и вправду в темноте опасно, не видать, куда и ступаешь-то. Взяли они меня крепко под руки, идем. Молчат они, а мне от их молчания вдруг тревожно стало: лучше бы трепались, ерунду какую-нибудь мололи. А как вошли мы в лесок, так один мне рот зажал, а другой под ноги подхватил, и потащили меня в кусты, как тушу баранью бессловесную. Но повезло мне, что днем по этой дороге бульдозеры да панелевозы ездили, все изрыли: один впопыхах и оступился, ногу подвернул, тот, который рот мне зажимал и за плечи волок. Уронил он меня головой прямо о землю, а сам за ногу схватился с криком. Второй еще шага два меня по земле проволок, а потом тот, что сидел за ногу схватившись, крикнул ему: «Да брось ты эту суку! Помоги мне!» Видали? Я же еще и сука! Отпустил меня и этот, я подхватилась и бежать.    Домой пришла, мужу пожаловалась, а он и говорит: «Олюшка, не можешь ты бросать работу. Не вытянем. Может, ты в другую смену попросишься?» Так я и сделала: подошла к нашей бригадирше Любе и говорю, так мол и так. Та баба с понятием, поставила меня в ночную: «На работу муж проводит, а возвращаться по утру уже не опасно».

   Вышла я в ночную. Отработала. Утром возвращаюсь в седьмом часу и на подъезде к дому вижу, что навстречу-то автобусы переполненные едут, а из моего к Автову почти весь народ уже послезал. Опять мне одной через лес в темноте топать!

   Вышла я из автобуса не одна, опять какие-то мужики со мной, трое или четверо. Но на этот раз я похитрее сделала. Из автобуса-то я вышла, а домой с ними не пошла, перешла дорогу, где люди в обратную сторону садились, и постояла, подождала, пока они в лесу скрылись. Потом побежала одна к дому. И что же вы думаете? Через лес-то я благополучно перебралась, даже и не споткнулась, ветерком летела. А вот как вышла на пустырь, тут меня будто заранее поджидали: из пустого недостроеного дома выскочил парень и давай меня тянуть в черный-то проем! Я его сумкой своей хозяйственной по морде отоварила, вырвалась и бежать, и бежать!

   Прибегаю, реву: «Что делать? Нет никакой моей возможности подвергать себя! И желания нету!» Муж успокаивает и уговаривает попробовать уже теперь в дневную смену выйти. Вышла. Так у меня в автобусной давке по утрянке кошелек из сумки вытащили! Ну, не обидно ли?

   На этом самом месте я уже твердую точку поставила, заставила мужика бросить ремонт до отпуска летнего. Стали вдвоем на работу выходить, уже без всяких приключений на мою голову.

   Мне-то при мужике спокойно, как говорят, «какой ни есть муж, а за него завалюсь — никого не боюсь!» Но как подумаю я про заводских девушек-одиночек, что по темени, по ночным да вечерним сменам ездят, и из пригородов электричками, и из новостроек автобусами, и в толкучке-то их всякий обжимает как хочет, и всякий обидеть норовит — так вот их-то жалко мне. Мужней бабе от ночных этих хищников и то какая обида, а уж про молоденьких девчушек и говорить нечего!


   Погоревали женщины о том, что вот никак власти не додумаются их хотя бы от ночных смен избавить, а потом рассказывать стала Неля.

История восьмая,


   рассказанная учительницей музыки Нелей о том, как ее насиловали в трех шагах от мужа

   Муж мой об этом не знает и никогда, надеюсь, не узнает. Вы знаете, как познакомились мы с Борисом и как Ленуся, дочь его, нас сосватала. Но была еще причина, по которой мы с ним легко поняли друг друга, а потом и полюбили. Борис тоже был в лагере, в плену, и вышел оттуда живым только благодаря тому, что попавшие вместе с ним в плен русские солдаты не выдали немцам, что он еврей. А внешне он мало похож на еврея, скорее даже как раз на немца — блондин с голубыми глазами.

   Бориса все пережитое в лагере искалечило не столько душевно, как меня, сколько физически. Четыре года назад он перенес инфаркт. Я уже думала, что теряю его, но, к счастью, все обошлось. Выписался он из больницы, и мы поехали в деревню, чтобы он окреп на свежем воздухе. И вот там это случилось.

   Борис еще плохо двигался, ходил с палочкой, как старичок. Неподалеку от деревни было лесное озеро. Мы выходили из дома с утра, пока еще не было жарко, шли к озеру и там проводили весь день, пока не спадала жара и мы с Борисом могли отправиться в обратный путь. Брали с собой одеяла, еду, книжки. Боря больше лежал в тени, в орешнике, и читал. А я купалась в озере собирала грибы и тоже отдыхала от волнений, пережитых за время его болезни. Там же, у озера, я собирала хворост и разводила костер, грела чай, жарила грибы. И Боря с каждым днем становился все живее, спадала больничная синева с лица, светлели глаза. Иногда я ложилась с ним рядом, и он клал мне руку на грудь. Это было все, что мы могли себе позволить.

   Однажды я бродила неподалеку от озера, собирала последнюю чернику. Изредка мы перекликались с Борей, а когда я всходила на горушку, то и видела его в просветах орешника. Он лежал и спокойно читал книгу.    И вот тут на меня напал какой-то парень, по виду городской, не местный. Потом я узнала, что он все же местный, но учится в Ленинграде, в техникуме, а домой приехал на каникулы и живет на соседней улице. Я его несколько раз потом встречала в магазине.

   Набросился он на меня, повалил, полез целоваться. Я сначала чуть не закричала, а потом — в одно мгновенье! — представила себе, как на мой крик бежит Борис, позабыв свою палочку, хватаясь за сердце. Как бросается он в драку со здоровым и потерявшим разум насильником — и замолчала. Сама прошептала этому мерзавцу: «Только тихо, ради Бога, тихо!»

   И так же молча я дала ему уйти. Потом поднялась, пошла к озеру, вошла в воду и поплыла. Старалась не плакать, чтобы Боря не спрашивал, почему глаза красные? Вот и вся история.


   — А что было дальше? — спросила Альбина. — Что ты сделала дальше?

   — Дальше? Я сварила Борису грибной суп, покормила его.

   — А дальше? — не унималась Альбина. Она сидела в кровати, в упор уставившись на Нелю огромными глазами. — Ты ведь знала, где живет этот парень.

   — Знала.

   — И молчала?

   — Конечно. Со мной был Борис.

   — И ты не захотела даже уехать оттуда!?

   — Я не могла. Борис очень хорошо поправлялся, а переехать в другое место — у нас не хватило бы денег до конца моего отпуска.

   — По-моему, это глупость! — мрачно проговорила Альбина.

   — А по-моему, подвиг, — спокойно возразила ей Лариса. И женщины согласились с Ларисой.

   И Эмма, чья очередь была рассказывать, прежде чем начать, предложила:

   — Давайте мы в один из оставшихся дней поговорим о подвигах женщин, о том великодушии, которое они часто проявляют в жизни.

   — Согласны! — ответила за всех Лариса. — Но сейчас вы, Эмма, должны рассказать на заданную тему. Мы ждем!

   — Я готова!

История девятая,


   рассказанная режиссером Эммой о насилии, учиненном над ней без применения насилия

   Это будет рассказ и о том, почему я решила стать режиссером и добилась этого.

   Театр я люблю с детства. Если вы помните, то в первый день я не стала рассказывать о своей первой любви, а рассказала о влюбленном в меня художнике. Это потому, что моей настоящей первой любовью был театр. Да и теперь я эту любовь ни на какую другую не променяю. Мужикам я изменяла, театру — никогда. Хотя однажды была на шаг от этого.

   Актерский талант у меня был с детства, и это было замечено: с двенадцати лет я занималась в театральном кружке Дворца пионеров и всегда играла главные роли. В театральный институт попала довольно легко, хотя конкурс был чудовищный: что-то человек сто пятьдесят на место. Отучилась первый курс, тут и случилось со мной то, о чем я хочу рассказать.

   Кто смотрел кинофильм «Девочка из леса»? Ага, почти все. И что же, вы меня не узнаете, неужели я так постарела? Да-да, это я играла Наташу, дочь лесника. А роль досталась мне таким образом. Пришли в наш институт киношники и стали отбирать девочек с актерского на пробу, на главную роль. Взяли и меня. Дали нам сыграть по сценке, сняли на пленку. Режиссер просмотрел полученные кадры и выбрал меня и еще одну, уже с третьего курса. Разумеется, у нее актерского опыта уже побольше, но внешне я больше подходила к роли.

   Режиссер, Гектор Федосеев, дал нам обеим прочитать сценарий, чтобы мы лучше в роль вошли, а потом велел сделать еще одну пробу. После этого приглашает он меня на студию для разговора. Приглашает специальным письмом на институт. Я обрадовалась, думаю: «Моя взяла!» Принарядилась, причесалась, явилась. Принимает он меня в своем кабинете, усаживает в кресло и говорит:

   — Вот что, милочка. Дело сложное. Обе вы хороши, обе мне нравитесь, но обе чуть-чуть не дотягиваете до роли — темпераменту маловато.

   И начинает он длинную и нудную беседу на тему, что такое женский темперамент и откуда он берется, и как его отсутствие дает о себе знать даже в самой спокойной роли.

   — Наш мастер мне никогда не говорил, что у меня его нет! — осмелилась я возразить. «Мастерами» мы звали наших преподавателей актерского мастерства, так главный предмет назывался.   — Вот-вот! Я и говорю, что темперамент — дело тонкое, его сразу не выявишь, хотя, конечно, есть способы…

   Догадываетесь? Я тогда не сразу поняла его, хотя у меня уже все было с одним моим сокурсником. Но Гектор был терпелив, он снова и снова заводил свою шарманку, пока до меня не дошло, что он хочет, чтобы я ему тут же, как говорится, не отходя от кассы, отдалась — для обнаружения моего темперамента!

   Когда он понял, что до меня дошло, он повел разговор совсем просто:

   — Как ты понимаешь, ни насиловать, ни принуждать я тебя не собираюсь. А если ты всерьез думаешь о роли, то вот диван, а вот ключ от двери. Я тебя не тороплю, а ключ кладу вот сюда, на стол. Сиди и думай. Надумаешь — сама запри дверь.

   Ну что вам сказать, подруженьки? Фильм-то вы ведь видели, так что знаете — роль я получила. А теперь знаете и то, каким путем. А когда я уже стала сниматься и как-то столкнулась носом к носу со своей побежденной соперницей, она поглядела мне в глаза, усмехнулась и говорит: «Есть такая старая театральная шутка: «Путь к успеху лежит через диван режиссера». Поняла я, что эта девка крепче меня оказалась и не поддалась. Зато роль осталась у меня. На съемках Гектор ко мне не приставал. Он вообще слабак был по части баб, его только на первый раз и хватало. Кроме того, у него был тайный комплекс именно насильника: уж больно жена у него была уродливая, настоящая толстозадая жаба. Звали ее на студии «Императрица Задница». Когда-то его путь к успеху пролег через постель этой Императрицы Задницы — она была дочерью главного режиссера театра. Вот он теперь и отыгрывается на молоденьких актрисочках.

   Играть мне было очень трудно: роль у меня была героическая, а я себя продажной женщиной чувствую. Очень трудно она мне далась, эта первая моя роль. Но тогда же я решила, что в актрисах не останусь, а непременно стану сама режиссером. И стала, как видите. Не было бы счастья, да несчастье помогло…


   Женщины поговорили о том, что актерская жизнь вообще не такой уж сплошной праздник, как это кажется издали. А еще им очень понравилась фраза режиссера о том, что «ни принуждать, ни насиловать он не собирался».

   — Эталон мужской логики! — заметила Лариса. — Так же как Олины насильники кричали, что она «сука».

   Поскольку все уже закончили свои признания, за исключением Иришки, то она и поспешила начать свой рассказ.

История десятая,


   рассказанная секретаршей Ириной и повествующая о том, как ей хитростью удалось не только избежать насилия, но и перевоспитать насильника

   Со мной вот что было. Возвращаюсь я как-то вечером с работы довольно поздно. Живем мы с Сережей в высотном доме в конце Московского проспекта, где «стамеска». Какая «стамеска»? В нашем районе это все знают. Это новый памятник защитникам Ленинграда. Скульптор знаменитый, а такого наворотил, что никто ничего не понимает, только улицу перегородил толпой своих шедевров. А из толпы торчит вверх этакая гранитная фиговина с косо срезанным концом. Вот жители нашего района ее и прозвали «стамеской». А некоторые еще неприличнее зовут, но я не скажу как, потому что тут Неля, а она еврейка и может обидеться.

   Так вот, не доходя этой «стамески» или «не скажу как» и стоят по сторонам проспекта два двадцатиэтажных дома, в одном мы с Сережей и живем, на восьмом этаже.

   Вхожу я, значит, в лифт поздно вечером, а за мной входит парнишка, совсем молоденький. Входит он и сразу нажимает кнопку с цифрой 22. Я удивленно на него смотрю: на двадцать втором этаже никто и не живет, там чердак. Хочу нажать свою, а он схватил меня за руки и не дает:

   — Поедем наверх со мной.

   — Это зачем же еще?

   — Сама знаешь…

   Вижу, что он и насильник-то еще неопытный, а держит крепко. Надо хитростью от него избавляться. И начала я с ним такой разговор:

   — И не стыдно тебе? Такой симпатяга, с тобой любая девушка добровольно побежит трахаться, а ты к посторонним женщинам в лифте лезешь, на чердак тащишь. Вот уж удовольствие — на чердаке, где кошками воняет!

   — Никакая девушка со мной не пойдет, ты мне зубы не заговаривай.

   — Почему не пойдет?

   — А я — «пэтэушник» и живу в общежитии, и денег у меня нет.

   — Подумаешь! С милым рай и в шалаше. Что, полянок в лесу мало стало? — А лифт уже мой восьмой этаж проезжает.

   — А у меня вон прыщи по лицу. Какая девушка со мной пойдет?

   — Подумаешь, два прыщичка! Зато глаза у тебя вон какие выразительные!

   Глаза у него и вправду очень выразительные были: и хочется-то ему, и страшно, да еще и любопытно — в жизни глупее глаз не видела.

   — Ну, уж ты скажешь!.. — вроде как застеснялся он от моего комплимента, и руки мои уже не так крепко держит. Тут я изловчилась и локтем одним по всем кнопкам лифта прошлась — какая нажмется. И как раз вовремя: лифт дошел до двадцать второго этажа, остановился, дверь отворилась, и парень попытался силой меня вывести.

   — Погоди! — кричу я ему. — Я же тебе еще не рассказала, как от прыщиков избавляться!

   А сама уперлась ногой в стенку лифта возле двери, не даю себя вытащить. Тут дверь закрылась и лифт вниз пошел — сработало, я же кнопки локтем нажимала.

   — Ну, теперь отпусти, — говорю парню. — Не удался тебе опыт. Кто-то лифт вызвал.

   Он и сам уже понял, меня отпустил, а сам побледнел.

   — Не бойся ты! — говорю ему. — Не сдам я тебя в милицию и людям не скажу. Жалко мне тебя. И подумай над моими словами. Тебе-то не к лицу насильно, я тебе это как женщина говорю! Не было б у меня мужа, я бы тебе сама свидание назначила.

   — Да ладно… — бурчит он, а сам лицо в воротник спрятал — стыдно ему или обидно, что сорвалось?

   А лифт пошел через этаж останавливаться, я ж по всем почти кнопкам прошлась. Я не стала дожидаться восьмого, раньше вышла и спустилась до своего этажа по лестнице: не хотелось мне с ним в кабине оставаться.

   Но история на этом не кончилась. Как-то едем мы с мужем в метро, и вдруг заходит на остановке тот самый парень и с девушкой под ручку. Узнал меня, покраснел как рак. Я глазами показываю на девушку: как, мол? Он кивает — все в порядке! А потом такой фокус делает: проходит мимо нас в проходе, будто ему так удобнее к выходу идти, и, поравнявшись со мной, говорит:

   — Позвольте пройти!

   Мы с мужем даем дорогу, а он смотрит мне в лицо и тихо произносит:

   — Большое спасибо!

   Будто бы за то, что дали дорогу. А я-то знаю за что… Больше уж я его не встречала.


   История Иришки всех немного утешила, хотя и не так, как история Валентины про рукавичку. Уговорились завтра рассказывать истории, связанные с деньгами: многое ли зависит от них в этой жизни? С тем и стали готовиться ко сну, итак кончился шестой день Женского Декамерона.

Юлия вознесенская