Камни его родины

33
То, что происходит сейчас у тебя на глазах, – это не смерть. Для тебя Джулия умерла в то лето, когда ты отвез ее в «Сосны».

Так что теперь ты неуязвим.

И тем не менее, когда, подготовленный к самому худшему, ты вошел в крошечную белую палату матери за несколько часов до операции, ты был потрясен. Джулия выглядела совершенно нормальной: маленькое личико чуть порозовело, и хотя ее живые глаза подернулись пленкой, а их ирландская синева потускнела, они все-таки подмигнули тебе. Джулия приподнялась с белой подушки, и ее руки, узловатые, с набухшими венами, потянулись к тебе, и ты улыбнулся, делая вид, что ты просто хороший, добрый сын, приехавший навестить свою мать.

Но тут она сказала:

– Моррис! Ты, конечно, опоздал!

– Да, – ответил ты, стараясь не смотреть на доктора Рудольфа Майера, который стоял тут же, у кровати.

– Сними галоши, Моррис! Как хорошо, что ты приехал! Мне было худо ночью. Ни единой звезды, и я все вРемя видела какие-то тени, очень страшные, одна была совсем как крокодил, и я думала – господи, Моррис так неосторожно водит машину! Подойди сюда, что это ты прячешь за спиной?

И ты вспомнил, как, вернувшись домой после долгих поездок, Моррис поспешно снимал галоши, выкладывал измазанные кровью пакеты с ростбифами, и свининой и кровяной колбасой на сверкающий стол красного дерева в гостиной, и стоял возле него, улыбаясь и пряча за спиной еще один пакет, а потом вытаскивал блестящую побрякушку, или сумочку, или новинку для домашнего обихода, или четки с янтарным крестом, или замысловатый флакон духов, туалетной воды или эссенции.

Он протягивал Джулии подарок, и наклонялся к ней, и заключал ее в свои медвежьи объятия.

И Джулия говорила суровым, но счастливым голосом: «Тебе надо побриться. Если бы Джон Рафферти увидел меня сейчас, он перевернулся бы в гробу. Господи, упокой его душу!»

А теперь вот стой и смотри то на нее, то на врача, и проклинай себя за то, что не лез из кожи вон, чтобы чаще приезжать к ней – к этой женщине, которая ничего не понимала в архитектуре и только недоверчиво улыбалась, когда Моррис начинал говорить о том, какие они счастливцы и как должны гордиться сыном: ведь он хочет стать архитектором и когда-нибудь построит замечательные здания...

Ты стараешься смотреть только на ее лицо и не думать о зараженной, гниющей ноге и как за соломинку цепляешься за ободряющую, спокойную улыбку врача.

Потом Майер кивает на дверь, и ты уходишь, но на пороге вдруг вспоминаешь, и возвращаешься, и целуешь Джулию, а она касается рукой твоей щеки, смеется и говорит: «Тебе надо побриться, Моррис».

Когда после многих часов ожидания и мыслей о том, что она может не выжить, Майер наконец выходит к тебе, и ты видишь его лицо, прежде спокойное, улыбающееся и уверенное, а теперь напряженно-непроницаемое, ты уже знаешь, что он скажет тебе.

Знаешь. И чувствуешь облегчение.

Но ненадолго. Потом на улицах Сэгино и в барах Сэгино все это возвращается к тебе и стискивает тебе сердце и не отпускает, и вот твое хваленое хладнокровие и напускное спокойствие соскакивают с тебя, и ты остаешься во власти того, чего никогда не представить себе заранее: неизбежного и все-таки внезапного, опустошающего горя.

Потом ты начинаешь думать: странно, ведь я не так уж любил ее. Не ей, а Моррису я был предан всем сердцем, но, когда он умер, я не чувствовал ничего подобного. Или просто боюсь вспомнить, что я тогда чувствовал?..

Тебе становится легче, но горе обрушивается на тебя с новой силой в день похорон – сырой, хотя и солнечный пень, когда разыгрывается этот никому не нужный спектакль, и ты, стоя под навесом, отбываешь мучительную повинность. Еще хорошо, что Джулия, вопреки желанию Морриса, давно уже выбрала и купила себе место на кладбище, не принадлежащем никакой церкви, хотя и знала, что там не будет священника и над ее могилой не прозвучат латинские слова заупокойной молитвы.

И вот ты механически выписываешь чеки санаторию «Сосны», и доктору Майеру, и гробовщику, совсем не думая о том, что твой счет в тоунтонском банке едва-едва покроет эти расходы. Последний чек – ломбарду, и просьба продать, если удастся, старую мебель, единственное имущество, которое ты перевез из желтого кирпичного дома на Сентри-стрит в то послевоенное лето.От Детройта до Нью-Йорка самолет летит два часа.

Недолго. Впрочем, достаточно долго, чтобы обстоятельно побеседовать с самим собой. В результате Рафф принял твердое решение: теперь, когда он в ответе только за себя, он должен во что бы то ни стало открыть собственную контору.

Сейчас у него есть дом Вертенсонов – его радость, к которой он возвращается, – и есть еще фирма, которая с самого начала была для него обузой, а теперь станет совсем невыносимой.

Невыносимо все: бесплодные прения в конторе, размолвки, проволочки, мучительное чувство ответственности, когда чертишь что-то по чужим проектам. До сих пор время было для Раффа абстракцией, о которой он почти не думал; теперь оно стало предъявлять свои права.

В дополнение ко всему, его еще угнетала мысль о расходах на содержание конторы. И страх, что он не окупает себя.

Для одинокого человека единственной компенсацией за одиночество служит сознание, что он может делать то, что хочет.

Рафф понимал, конечно, что он связан. Связан с Эбби. Ну, и с Винсом. Они работают не жалея сил, чтобы поставить фирму на ноги. Поэтому нельзя пойти и просто стереть свое имя с двери, не говоря уже о том, что у него Нет денег не только на контору, но даже на вывеску.

Он ехал домой с тоунтонского вокзала и думал, что нужно хотя бы откровенно поговорить обо всем этом с Эбби.

Но случилось так, что он вломился к нему в спальню и испортил ему – или, во всяком случае, омрачил – своим рассказом о Джулии блаженную ночь с Феби.

В конце концов, Рафф прошел в свою комнату на другом конце дома и закрыл дверь.

Он лег, но уснуть не мог: слишком устал. Потянувшись к столу, он взял толстый номер журнала «Аркитекчер» и начал его листать.

Почти сразу взгляд его привлекли две страницы великолепно исполненных чертежей здания исследовательского института «Юнайтед кемикл» в Нью-Джерси.

Крепко сжав журнал, он сел на постели и стал рассматривать чертежи с чувством, в. котором смешались изумление, гордость и бешенство.

Все в точности. Добавлена только надпись: «Пирс и Пендер, архитекторы. Мансон Керк, главный инженер проекта».

Его проект, его концепция, его вариант размещения зданий – невысокий, широко раскинувшийся административный корпус, и на этом постаменте башня лабораторий: полосы стекла, разделенные ажурными перемычками. Даже форма башни не прямоугольная, а слегка пирамидальная...

Единственно, что не было использовано из проекта Раффа, – это скругленные углы башни.

Но все остальное сохранено. Даже улучшено. Керк доработал его замысел, сделал его совершеннее, закон-ченней.

И внутреннее расположение помещений, расположение лабораторий по этажам, и план нижнего этажа, и отличное размещение лифтов – все было блестяще продумано.

Рафф распечатал пачку сигарет – третью за сутки.

Он по-прежнему недоверчиво смотрел на этот явный, бесстыдный плагиат. С возрастающей яростью прочел все пояснения, параграф за параграфом.

В статье говорилось о том, что здание Химического института в Нью-Джерси «открывает новые горизонты перед современной индустриальной архитектурой». Дальше шли рассуждения о Мансоне Керке, о том, что он – архитектор, «который не удовлетворяется однажды найденным решением», а идет дальше и «не боится по-новому ставить вопрос об использовании пространства». Этим проектом Керк доказал своим коллегам и всему миру «необходимость гуманизировать здания наших заводов и исследовательских институтов».

Рафф отложил журнал и, попыхивая сигаретой, стал вспоминать грубые, похожие на пощечины, оскорбления, которыми осыпал его Мансон Керк в кошмарные месяцы работы у «Пирса и Пендера». Он снова пережил свое унижение, перебрал одно за другим нестерпимо скучные, элементарные задания, воскресил в памяти последнюю обиду, нанесенную ему Керком.

Вспомнил он и ту минуту, когда Керк аккуратно сложил его эскизы и бросил их в мусорную корзину, и свое возвращение за ними в контору после конца работы, и корзину, в которой уже не было ни клочка бумаги...

Эта обшарпанная, дряхлая контора, при всей ее скучной деловитости, никогда не оприходует того, что Рафф заработал для нее, для Мансона Керка.

Сколько бы там ни было бухгалтерских книг и счетных машин, нигде не останется и намека на взнос, который он неожиданно сделал в пользу «П. и П.» и мистера Мансона Керка, слишком талантливого, чтобы ему можно было простить такую низость.

Лавры уже присуждены. И Рафф знал, что Керк получит огромную премию.

Была глухая ночь, но он готов был вскочить с постели и помчаться в Нью-Йорк к Керку. Он трясся от гнева, чувствовал этот гнев в своих кулаках и в суставах пальцев, томился от желания ударить и понимал, что не ударит, не сможет...

Он был одержим злобой, она стучала у него в висках, опустошая его и ничего не давая взамен – разве что на короткие минуты отодвигая в глубину сознания память о Сэгино.


Прошли недели, и Рафф начал успокаиваться. Сперва он хотел было написать Солу Вейнтроубу, но передумал: Сол не в таком положении, чтобы вступать в конфликт с Керком по столь щекотливому вопросу. Да и что теперь можно сделать или доказать? Ровно ничего. И пытаться незачем.

Остается помалкивать и тешить свое тщеславие, уговаривая себя, что если тебе подражают, если тебя копируют – это уже своего рода награда.

К тому же сейчас есть заботы поважнее: с каждым днем работа в конторе «Остин, Коул и Блум», да и вообще жизнь в Тоунтоне все сильнее тяготила его, особенно из-за сложности его отношений к Трой: он хотел и в то же время не хотел видеть ее, ни на минуту не забывал, что она всегда рада ему, что он – крестный отец Деборы и все прочее.

Ежедневно приходилось выслушивать в чертежной рассказы Винса Коула о его счастливой семейной жизни о том, как много дало ему рождение ребенка, о том, как Пьетро (которого Винс сперва недолюбливал) стал теперь прямо-таки ниспосланной богами нянькой.

... И говорить с ней по телефону, слышать ее голос, потому что, узнав о смерти его матери, она, конечно, немедленно позвонила ему.

... И придумывать глупые отговорки, вроде того, что ему хочется некоторое время побыть одному: этакий плаксивый, безутешный сын!..

Но все это длилось недолго. Спустя две недели после возвращения Раффа из Детройта Винс пригласил его пообедать у них в субботу, и он принял приглашение, главным образом потому, что хотел предоставить дом в распоряжение Эба и Феби.

Сидя у Винса, Рафф весь вечер старался не смотреть на Трой и при этом держаться естественно; а если не смотреть было нельзя, он старался вспомнить те времена, когда каждое ее слово и движение приводили его в бешенство.

Сидя у Винса, Рафф весь вечер старался не смотреть на Трой и при этом держаться естественно; а если не смотреть было нельзя, он старался вспомнить те времена, когда каждое ее слово и движение приводили его в бешенство.

Но это не помогало.

Она пустилась в рассуждения о новых президентских выборах, потом прочла вслух абзац из «Нью Рипаблик» с преждевременными восторгами по адресу Эдлая Стивенсона[53], и Рафф опять попытался отнестись к этому как к наигранному либерализму слишком самоуверенной и слишком эмансипированной девчонки из консервативной бостонской семьи.

Но и это не помогло. Он видел только полные энтузиазма большие серые глаза, и стройные ноги в желтых туфельках от Капезио, и линию бедер, обтянутых узкими черными вельветовыми брюками; он слышал только живую, мягкую, проникновенную мелодию ее голоса.

И думал он только о том, как могло случиться, что он, неутомимый искатель великой любви, упустил ее; да, тогда, в Нью-Хейвене, он был так слеп и высокомерен, что упустил ее, оттолкнул, оскорбил своими выходками.

В этот вечер Рафф был самим собой только в детской; он стоял у кроватки Деборы и старался позабавить ее, и действительно позабавил, потому что интерес его к ней был настоящий, почти собственнический, как будто роль, которую он случайно сыграл в ту ненастную ночь, когда она роодилась, дала ему не только особые права и привилегии, но и некую магическую власть привлекать внимание ребенка...

По крайней мере так говорил Винс – шутливо, но с оттенком досады. В десять вечера, когда настало время дать Деборе очередную бутылочку, Винс даже вызвался самолично заняться этим.

– А мы пока перехватим по стаканчику, Рафф, – сказала Трой и направилась в гостиную.

Рафф бросил взгляд на кресло в холле, где лежало его пальто. Это не помешало ему безвольно пойти за Трой.

– Мне пора, – сказал он каким-то чужим голосом.

– По одному, Рафф. – Трой подошла к столику красного дерева и принялась разливать по стаканам виски, добавляя в него лед и воду.

– Я должен пораньше попасть домой, – повторил он.

Она подала ему стакан. Глаза ее были спокойны и насмешливы.

– Вы ведь не жаждете снова помешать Эбу и Феби? Вы же сами сказали – кстати, это было так любезно с вашей стороны, – что хотите дать Эбу возможность хоть немного побыть наедине с любимой, только поэтому вы и пришли к нам.

Да, он так сказал.

– Мне нужно еще заглянуть в контору, – неловко начал он, замолчал и отвернулся к огромному камину.

Стараясь не думать, стараясь отвлечься от щемящей тоски, от ощущения, что все рушится, он наклонился и подбросил в огонь несколько поленьев.

И при этом чувствовал, что Трой наблюдает за ним.

Смотрит, как он старается раздуть угасшее пламя.

Все же лучше, чем идти домой.

Железной кочергой он перевернул головню той стороной, где она еще слабо тлела, потом разбил ее и устроил над ней пирамиду из трех поленьев.

Отойдя в сторону, он смотрел, как заработала мощная тяга старинного дымохода, как воздух вдохнул новую жизнь в головешки, как потянулись вверх языки пламени и загорелись новые поленья.

– Здорово! – сказала Трой и стала рядом с ним, спиной к огню. – Кроме Пьетро, только вы один и умеете по-настоящему разводить огонь.

Ему было не по себе. Она стояла слишком близко; он отступил на шаг и уставился в огромную кирпичную пасть, сосредоточенно рассматривая суживающийся кверху ствол Дымохода и крепления старых кирпичных стен.

– Честно говоря, камин Вертенсонов я просто скопировал с этого, – сказал он, только чтобы прервать молчание.

– Правда? А почему, Рафф?

– Я насмотрелся на камины, от которых нет никакого толка, – ответил он. Потом залпом выпил виски.

Она засмеялась.

– От камина Эбби тоже не много тепла, только я никогда не решусь сказать ему об этом.

– А я сказал, – заметил Рафф. Надо в конце концов взять себя в руки и уйти. – Ладно. Мне пора...

– Нет, пожалуйста, не уходите! – прервала его Трой. – Побудьте еще немного. Неужели вам до такой степени скучно со мной? Держу пари, если бы не малышка, вы вообще не приходили бы к нам.

Вместо ответа Рафф полез в карман за сигаретами.

– Прошу вас, Рафф, не уходите, – сказала она со смешинкой в голосе. – Мы можем пойти на кухню и сыграть в вестпорт.

– Во что?

– Вы не знаете? Есть такая игра: тискать и лапать чужую жену у раковины, – объяснила Трой.

– А! – Его нисколько не возмутила эта выходка, такая характерная для Трой; а ведь год назад он просто полез бы на стену от злости.

Она засмеялась.

– Рафф, ответьте мне на один вопрос: вам ведь, наверно, до смерти надоело бродяжничать? Короче говоря – не собираетесь ли вы жениться?

– Мне и так хорошо. – Гордо, неприступно и... фальшиво.

– Неправда. И вы сами знаете, что неправда, – сказала она, и снова раздался знакомый, теперь уже ничуть не раздражающий перезвон старинных браслетов: Трой приступила к обычному ритуалу закуривания. – Мне ужасно стыдно, что я до сих пор не откопала для вас какой-нибудь милой и уютной девушки. Честное слово, Рафф. Но я обязательно найду. А как обстоят дела с этой девицей – ну, архитекторшей из Гринвича, о которой вы рассказывали Эбу? Вы что, больше с ней не встречаетесь?

– Мэрион Мак-Брайд, – сказал Рафф. – Почти не встречаюсь.

– Почему?

– Она чудовище.

– Но, кажется, она сногсшибательно красива?

– Да.

– Так в чем же дело?

– Она чудовище, – повторил Рафф. Он рассказал Трой Мэрион.

– О боже! – Трой состроила гримасу. – Как вы могли иметь с ней дело?

Что ответить на это? Нельзя же сказать, что у него не стало воли не иметь с ней дела? Рафф пожал плечами.

– Подождите, миленький, я отыщу вам по-настоящему «мпатичную девушку. – Трой помолчала. – Только вот беда: все симпатичные девушки замужем.

На этот раз он действительно встал, поставил стакан на кофейный столик и направился в холл за пальто. Но тут на лестнице показался Винс; в руках у него была пустая бутылочка.

– Уже уходишь? – спросил Винс и, увидев Трой, добавил: – Дочка выдула полных восемь унций.

Трой благосклонно улыбнулась.

– Леди из нее не выйдет. Вот увидите, она будет предаваться плотским забавам.

Рафф сказал «спокойной ночи» и посмотрел на нее. Он позволил себе посмотреть на нее долгим взглядом, зная, что уходит и вернется не скоро.

– Спокойной ночи, миленький, – сказала Трой.

– Я рад, что тебе удалось вырваться сегодня, – сказал Винс.

Рафф открыл дверь.

– Что с вами будет, Рафф? – спросила Трой, но не в шутку, а всерьез, потому что, хотя губы ее улыбались, глаза были грустны.
– Наверно, кончу монахом и дам обет молчания. – Ему вдруг стало нестерпимо тяжело при мысли о том, что надо уходить. – Спокойной ночи.

Он медленно ехал к спартанскому дворцу Эбби мимо сумрачных, геометрически четко очерченных полей. Огонь, который он разжег, теперь, наверно, пылает вовсю. Мистер и миссис Винсент Коул сядут перед камином и выпьют еще по стаканчику, а потом поднимутся в спальню...


Пока не началось строительство дома Вертенсонов, то есть до конца марта, Раффу более или менее удавалось Держаться в стороне от Трой, от домашнего очага семейства Коулов.

Более или менее. Но все-таки недостаточно.

Лучше бы она вообще оказалась вне пределов досягаемости.

Он все время был начеку, потому что чувствовал ее присутствие, даже когда ее не было рядом, даже когда он сосредоточенно чертил, склонившись над доской, или ощипывая неизменную ветку винограда, следил за бурением артезианской скважины на участке Вертенсонов, или совещался с подрядчиком. Ее образ мучил его, терзал, ни на минуту не оставляя в покое. Он неотступно преследовал Раффа и сводил его с ума, как непрерывный зуд между лопаток, куда не дотянуться рукой, как чернильное пятно которого никак не смыть.

А об отъезде из Тоунтона и думать было нечего, даже если бы он мог позволить себе такую роскошь.

Со дня на день можно было ожидать кризиса.

Нет, человеку его склада лучше обходиться без компаньонов. Конечно, с трудностями приходится сталкиваться каждому архитектору, но когда вас трое, то и трудностей втрое больше.

Проблемы каждого из компаньонов становятся проблемами для всех троих.

А когда фирма только начинает свою деятельность, проблемам нет конца.

Например.

Один из членов строительного комитета тоунтонского Дворца искусств и ремесел вступает в долгие пререкания, считая, что нужно пересмотреть проект отделки комнаты попечительского совета на втором этаже, придать ей солидный и старомодный вид, обшить ореховыми панелями и соорудить поддельный камин...

Поль Хьюниджер в сотый раз меняет свое решение и хочет теперь так переделать схему водопровода, чтобы можно было присоединить к нему стеклянный бак фантастической формы для каких-то водорослей и создать, так сказать, морской пейзаж.

Джозеф Келли, подрядчик, который строит дом Вертенсонов, сообщает буквально накануне начала работ, что его старший плотник Хенк Гриндлер попал в автомобильную катастрофу где-то возле Уайт-Плейнз и на несколько дней вышел из строя (хотя всем отлично известно, что Гриндлер просто запил...).

Сестры Татл, владелицы загородной дневной школы, обвиняют фирму в том, что счета подрядчиков все до единого превышают сметную стоимость! Что тут делать? От чего отказаться? От ярко раскрашенных часов на белом фасаде здания? Но сестры уже влюблены в эти часы: дети будут от них в восторге! В таком случае, сэкономим на бетонном навесе над входом? Ах, ах, что же делать в дурную погоду, не высаживать же детишек из автобусов под дождь! А нельзя ли сделать потолки пониже или изъять две уборные? Да, но ведь это нарушение строительного Законодательства, не так ли?..

В контору влетает Джозеф Келли. Ему удалось сэкономить на другом объекте три грузовика камня. Обойдется дешево. Не съездит ли кто-нибудь в Ньюхилл – посмотреть и принять камень? Рафф едет. И приходит в ярость. Все это пиленый камень, гладкий песчаник. Не годится, совершенно не годится. Было ясно сказано: нужен местный камень, грубой фактуры и неправильной формы, камень, которого сколько угодно здесь, на любом участке.

Бочком входит некий клерк из ближайшего городка, Комповилла, выдающий всякого рода лицензии и разрешения на строительство: он говорит, что бар Коркорана на Пост-роуд не может быть открыт для посетителей. Почему? Неправильно устроена спринклерная система пожаротушения. Это неправда. Но если вы хотите и дальше строить что-нибудь в этом районе, не возражайте. Вручите клерку пятьдесят долларов и успокойте его тревогу за общественное благополучие.

Проблемы внутренние, проблемы внешние и снова проблемы...

Фирма «Шерлок, Мегз и Браун» из Стэмфорда предложила Лему Херши двадцать процентов прибавки, если он перейдет к ним. «Остин, Коул и Блум» держат совет. Они сами дадут Лему прибавку. Он стоит того.

Миссис Эплтон, уборщица, в своем чрезмерном усердии выбросила в мусорный ящик упавший на пол лист с крупно вычерченными деталями отделки дома Вертенсонов. Рафф снова берется за эту кропотливую работу и чертит чуть ли не всю ночь напролет.

Ожесточенные дебаты по поводу самого незначительного из проектов, находящихся в работе: магазина Хьюнид-жера. Рафф не соглашается с решением Винса (фасад, претенциозно разделенный, словно шахматная доска: кирпичные прямоугольники перемежаются со стеклянными витринами для цветов). У Эбби другое предложение, У Раффа третье. Целый день они пререкаются. Наконец Удается договориться. Но тут является Хьюниджер, бракует их решение, и все начинается сначала.

Винсент Коул на свой страх и риск передает пачку эскизов школы сестер Татл одному их крупнейших архитектурных журналов в надежде, что там поместят эти эскизы. Эбби недоволен – и совершенно справедливо. Почему было не послать эскизы Дворца искусств и ремесел. Публикации в печати должны предварительно обсуждаться всеми. Рафф тоже обижен: Роджер Вертенсон просил его послать проект их нового дома именно в этот журнал.

И неслыханный взрыв ярости после того, как Рафф узнал, что Винс Коул на каком-то вечере спросил Роджера Вертенсона, считает ли подрядчик горизонтальные откидные створки, придуманные Раффом для ступенчатых окон в гостиной, действительно водонепроницаемыми? Роджеп после этого позвонил Раффу и попросил сделать модель такой створки и проверить, не потечет ли она.

Неприятности громоздились одна на другую. Их было втрое больше, чем обычно, так как источников в лучшем случае тоже было три. Для Раффа это было бесцельной тратой времени.

Потеря времени. А время вдруг приобрело громадное значение. Его попросту не хватало.

Но еще сильнее Раффа угнетало другое: боязнь через год-два утратить основу основ – свою индивидуальность. Она начнет стираться, тускнеть, и то особое, необычное, единственное, что составляло силу Рафферти Блума, станет простым, безликим символом фирмы «Остин, Коул и Блум».

Для него это отнюдь не было вопросом тщеславия или даже самолюбия. Речь шла о чем-то самом главном: одно дело – чувствовать, что твоя работа органически связана с твоей личностью, и совсем другое – добросовестно корпеть над чертежами, отсчитывать часы и понимать, что даже успех не принесет того, о чем ты мечтал, к чему стремился.

И все-таки при том положении, в котором находилась фирма, Рафф не мог заставить себя начать разговор с Эбби, не мог собственными руками разрушить все, что было создано с таким трудом.

В это сырое и ветреное мартовское утро, направляясь в Ньюхилл, чтобы вместе с Вертенсонами взволнованно смотреть, как начнут рыть котлован для фундамента, Рафф, раздираемый все новыми противоречиями и сомнениями, не переставал тревожиться: а вдруг что-нибудь помешает ему полностью насладиться этим долгожданным событием.

Такой знаменательный день для него. Да и для любого архитектора! Его первый дом...


Когда он въехал на гребень холма и увидел широкий полукруг Лонг-Айлендского пролива, все его дурные предчувствия как рукой сняло.

По крайней мере сейчас, в начале дня, еще не зная, что его ждёт, он ощутил полностью и до самого конца эту радость, этот тихий восторг.

Он вышел из машины и зашагал, щурясь, потому что ветер дул в лицо. Навстречу ему шли Лойс и Роджер Вертенсоны; лица их светились ожиданием, руки были потянуты к нему. А вот и Джозеф Келли, подрядчик, быкоподобная туша с румяным, как яблоко, лицом; он тоит в открытых дверях наскоро сколоченной будки разговаривает по временно установленному телефону. В землю на равных расстояниях вбиты колья, между ними аккуратно и туго натянут белый шнур, отмечающий контуры будущего котлована; потом Рафф увидел плотников в белых кепи с большими козырьками и в грязных фартуках, из-под которых выглядывали рваные свитеры; увидел каменщика с двумя помощниками, и огненно-красный бульдозер, и механика, который, сидя в стальном седле, прогревал двигатель; увидел двух землекопов, сидящих рядом прямо на земле, положив возле себя лопаты, и свежие, бледно-желтые бревна, и огромную бетономешалку, и шланг, соединявший ее с новым артезианским колодцем.

Он услышал чудесную громкую музыку молотков: то плотники сколачивали опалубку для бетонных плит будущего фундамента, и эти звуки напомнили ему далекий весенний день, когда он был мальчишкой. И еще он услышал ритмичное жужжание пил, распиливающих доски для опалубки.

А там, вдалеке, ветер гнал волны и вплетал в эту строительную музыку свою вагнеровскую мелодию.

Джозеф Келли, тяжело, по-медвежьи шагая, направился к Раффу. Он был без пальто, пиджак полосатого коричневого костюма расстегнут, карманы жилета раздулись от разноцветных карандашей, авторучек, бумажек, счетов, сигар.

– Не ругайтесь, что не начали вовремя! – добродушно заревел он, уже заранее обороняясь от упреков в бесчисленных неполадках, за которые всегда и везде ругают подрядчиков. – Мы готовы. – Он подтолкнул Раффа жирным локтем. – А если подзадержались, так это потому, что ждали их сиятельства архитехтура. – Он нарочно переврал это слово, зная по долгому опыту, как морщатся и кривятся архитекторы, когда искажают название их профессии.

– Я готов, Джозеф. Начинайте.

– И поскорей! – добавил Роджер Вертенсон.,.

– Я хотела принести шампанское и спрыснуть этот Ульдозер, или как там он называется, – сказала Лойс, и голос ее немного дрожал. – Но Роджи сказал, что рабочим это не очень-то понравится.

– Давай, Стив! – крикнул Келли механику.

Рафф, Роджер и Лойс увидели и услышали, как механическое чудовище зарычало, загрохотало, вздрогнуло зашевелилось и двинулось вперед, неумолимо вспарывая землю огромным ножом, выворачивая и отбрасывая вбок пласты срезанного грунта...

И Рафф успокоился. Все в порядке. Его дом, его первенец, рождался на свет.


Эта радость все нарастала и усиливалась, как нарастал и усиливался колючий ветер пасмурного мартовского дня. Часы шли, но Рафф и Вертенсоны никак не могли заставить себя уйти, хотя понимали, что их присутствие стесняет рабочих.

А к середине дня вдруг появилась Трой. И восторг, владевший Раффом, сразу улетучился.

Она приехала на машине; сзади сидел Пьетро с малышкой на руках. Эба и Винса, которые заглянули на участок в полдень, уже не было. Поставив машину, Трой быстро и легко пошла по изрытому полю. На ней было короткое, простеганное снаружи, ярко-красное спортивное пальто и серые кожаные перчатки. И серебряные серьги. Рабочие смотрели ей вслед.

– Я не выдержала! – воскликнула она, подходя к будке, где стояли Вертенсоны и Рафф. – Мне так хотелось приехать утром – это было, наверно, ужасно увлекательно, да? Но Пьетро должен был отнести больного кролика к ветеринару. Ох, Рафф! – Большие серые глаза скользили по участку. – Я так горда за вас. – Потом к Лойс Вертен-сон: – Было очень интересно, Лойс?

– Почти как родить ребенка, – серьезно ответила та.

– Можно мне осмотреть все? – спросила Трой у Раф-фа. Он не ответил, но она тут же взяла его под руку и повела туда, где шли работы. Ее голова касалась его плеча, короткие темные волосы растрепались на ветру; она говорила негромко, но так спокойно, уверенно и отчетливо, что ни рев бульдозера, ни стук молотков, ни вой ветра не заглушали ее слов. – Надеюсь, вы понимаете, что без меня ничего этого не было бы. Я всему причина – косвенная, конечно. Ведь это я свела всех со всеми. Не поселись вы в Тоунтоне, не встретили бы Вертенсонов. – Помолчав, она продолжала: – Связь довольно отдаленная, я понимаю. Но мне так приятно думать, что и я имею к этому какое-то отношение.

– Да, – сказал Рафф.

– Награда паразита, – заметила Трой.

Он освободил руку. Вертенсоны явно наблюдают за ними. Что ж, нужно играть свою роль. Он повернул Трой лицом к котловану.

– Вот эта каменная гряда ведет прямо к дому, – заговорил он уже серьезно. – Я старался использовать особенности участка так, чтобы природа слилась с домом. – Он указал на серо-зеленый скалистый гребень, который, мягко изгибаясь, доходил до самого котлована и продолжался за ним. – И не просто слилась, а как бы толкала вас войти в него. Крыльцо – оно будет вон там, – должно стать естественным продолжением гребня.

Она кивнула, глядя на скалистую гряду, которая описывала в этом месте плавную кривую. А Рафф в это время рассказывал, что котлован роют глубже линии промерзания и весь дом будет покоиться на бетонном массиве, в котором оставлено лишь одно углубление для отопительного котла. Потом он описал ей будущую гостиную – огромную пятистенную комнату с гигантским камином, сложенным из местного камня. Она будет выходить окнами на террасу, напоминающую нос каменного корабля, плывущего к морю...

– Насколько это интереснее, чем рассматривать макет! – сказала Трой и взглянула на море. – Какой удивительный вид отсюда! – Она снова взяла Раффа под руку. – Ей-богу, после этого просто не хочется возвращаться домой. – Она задумалась. – Знаете, утром я как-то даже боялась ехать сюда и смотреть на рытье котлована и прочее. Мне все вспоминался тот день, когда Верн...

– Насколько это интереснее, чем рассматривать макет! – сказала Трой и взглянула на море. – Какой удивительный вид отсюда! – Она снова взяла Раффа под руку. – Ей-богу, после этого просто не хочется возвращаться домой. – Она задумалась. – Знаете, утром я как-то даже боялась ехать сюда и смотреть на рытье котлована и прочее. Мне все вспоминался тот день, когда Верн...

– Да, – сказал Рафф.

Они обошли весь участок и вернулись к машине. Там стояли Роджер и Лойс: они заглядывали внутрь, на заднее сиденье, где в белой корзине лежала укутанная в одеяло Дебора. Возле корзины сидел Пьетро, тощий и веселый, и играл с девочкой, помахивая перед ней высушенной сероватой змеиной кожей. Дебора таращила на нее глаза, гукая и размахивая кулачками перед своим розовым личиком.

Рафф, не задумываясь, открыл дверцу, всунул голову и начал перебирать прелестные крошечные пальчики, греть и, болтать всякий вздор; но, погрузившись в эту игру и стараясь изо всех сил не думать о Трой, он не мог не слышать, как она говорила Лойс:

– Вы не находите, что она слишком самоуверенная для девчонки, которая еще не научилась проситься? – Потом: – Пьетро, пожалуйста, зажгите спиртовку.

Тут Рафф заметил на полу машины большую кастрюлю и спиртовку, и корзину для провизии, и еще корзинку поменьше с белыми китайскими чашками.

– Я же понимала, что вы продрогли здесь до мозга костей, – объяснила Трой. – И потом, нужно ведь было отметить сегодняшний день. Вот я и решила намешать всякой дряни и сварить горячий ром; во всяком случае, я надеюсь, что через минуту он будет горячим.

«Дрянь» оказалась смесью из дымящегося черного рома, масла, лимона, корицы и ванили.

Роджер Вертенсон взял чашку и облизнулся.

– Трой, я готов расцеловать вас.

– Идея блестящая, что и говорить, – подтвердила Лойс. – К сожалению, мы успеем выпить только по одной: к четырем нужно заехать за детьми.

Роджер покосился на нее.

– Да, ты права. – Когда Трой разлила ром по чашкам, он сказал: – Что ж, нам остается только провозгласить тост за «их сиятельство архитехтура».

Усмехнувшись, Рафф наклонил чашку в знак благодарности и медленно выпил, смакуя нежный, пряный, вкусный, с удивительным искусством приготовленный напиток; только Трой с ее необыкновенным, прирожденным умением украсить любое событие могла приготовить этот ром, привезти его, согреть, подать. Ему хотелось сказать ей об этом. Но он не мог.

– За всех! – крикнул Пьетро из машины, покачива чашкой перед Деборой.

Около четырех Вертенсоны уехали. Они были в припое нятом настроении и объявили, что устраивают сегодня импровизированный вечер и приглашают на него весь белый свет с чадами и домочадцами.

Как только они распрощались, Трой шепнула:

– Теперь пригласим рабочих! – и с видом заговорщицы направилась к котловану.

Открыв дверь машины, Рафф достал еще несколько чашек, наполнил их и выпрямился: Трой – маленькая фигурка в красном пальто – возвращалась, ведя на буксире рабочих.

Он знал, что они предпочли бы пиво, и был удивлен, когда все с удовольствием и благодарностью выпили, а Эли Кармин, молодой застенчивый каменщик, даже пробормотал несколько слов насчет того, что, мол, в самый раз пришлось; остальные молчали, но по тому, как они смотрели на Трой, было видно, что для них она стала самой почетной посетительницей. Королевой.

– Тут есть еще, – объявила она. Потом к Раффу: – я была уверена, что перебью половину чашек – они верновской замечательной коллекции небьющейся посуды.

Сегодня Рафф обнаружил в Трой еще одно свойство: умение обходиться с рабочими. Вернее, она никак с ними не обходилась и не пыталась говорить «на их языке». Она была такая же, как всегда, как со всеми. И рабочие, чувствительные к малейшему оттенку снисходительности в голосе, моментально улавливающие его, сразу поняли, что этого за ней не водится.

Ну, какого черта он только и делает, что пересматривает свои прежние суждения о ней? Пора бы перестать. Но ведь он так недавно по-настоящему понял, как был слеп и несправедлив.

Однако ром дает себя знать. Отвернувшись от Трой, Рафф обратился к каменщику:

– Еще, Эли?

Тот смущенно улыбнулся и покачал головой.

В глазах Раффа Эли Кармин был самым большим козырем Джозефа Келли: именно из-за этого каменщика Рафф посоветовал Вертенсонам поручить постройку Келли. Эли Кармин, бывший солдат, необыкновенно робкий и простодушный парень, коренастый, с редкими рябинами на лице и торчащими в разные стороны вихрами лимонно-желтых волос, был своего рода гений по части камня, кирпича и алебастра. Рафф хорошо знал это и особо выделял его из числа рабочих Келли.

– Мистер Блум, мне бы вам два слова сказать, – протяжно заговорил Эли, когда все стали расходиться: было уже половина пятого, конец рабочего дня.

– Слушаю.

– Это насчет камина. Тут через два участка я нашел старую ограду, и в ней есть камень для камина – в аккурат такой, как вы говорили. Хотелось бы показать вам, если У вас найдется минутка.

– Давайте! – Рафф был очень доволен. – Только мне не хотелось бы задерживать вас после работы.

– Насчет этого не беспокойтесь, – сказал Эли.

Какое уж там беспокойство! Рафф был просто в вос-орге от того, что есть предлог улизнуть.

Ну что ж... – Он взглянул на Трой, собираясь поблагодарить ее и попрощаться.

– А я увяжусь за вами. Не возражаете? – спросила у него Трой, глядя при этом на каменщика.

Эли кивнул, застенчивая улыбка тронула уголки его губ.

Рафф попытался сделать вид, что ему это безразлично, но не смог и нахмурился.

Трой быстро наполнила кружки Эли и Раффа. Открыла дверцу машины.

– Пьетро, налейте себе, – сказала она, потом влезла в машину, стала на колени, поцеловала Дебору и плотнее подоткнула одеяльце. – Ты не будешь сердиться, маленькая? Мама скоро вернется.

– Так ведь я тут. Она знает, что Пит с ней, – заметил Пьетро, уже немного навеселе.

Они двинулись по участку – Рафф, и каменщик и Трой, которая шла между ними, чуть-чуть впереди сжимая обеими руками белую чашку. «Словно мальчик со святыми дарами», – восхищенно и слегка насмешливо подумал Рафф. Только мальчик в штанах из грубой ткани, теннисных туфлях, красном спортивном пальто и с серебряными серьгами в ушах...

«Думай о камнях, а не о женских тряпках», – одернул себя Рафф, удивляясь, как это он мог хоть на минуту отвлечься от мыслей о благородном коннектикутском камне.

– Я тоже приметил тут одну ограду, Эли, – сказал он каменщику. – Думаю, это она и есть.

Они обошли котлован справа, добрались до следующего участка, потом перелезли через низкую каменную ограду и по диагонали пересекли второй участок.

Они обошли котлован справа, добрались до следующего участка, потом перелезли через низкую каменную ограду и по диагонали пересекли второй участок.

– Да, она самая, – сказал Рафф. Он приметил эту ограду еще когда в первый раз осматривал участок.

– А почему именно эти камни? – спросила Трой, когда они подошли к низкой растрескавшейся каменной ограде. – Какие красивые, правда? Но все-таки чем они лучше других?

– Формой. – Рафф оценивающим взглядом смотрел на ограду.

Эли Карминггоставил чашку на землю.

– Они все примерно одной толщины. Работать с ними будет легко. – Он вытащил несколько камней из кладки, положил один на свою загрубевшую ладонь и стал ловко поворачивать его, поглаживая пальцами с какой-то чувственной нежностью. И Рафф снова вспомнил старого профессора, который, читая лекцию по истории архитектуры, гладил и ласкал обломок орнамента, подобранный им возле Парфенона.

– Вот здесь, – сказал Рафф. Он тоже поставил на землю свою чашку и начал разбирать верхнюю часть ограды, где камни лежали плашмя. – Да, Эли, это как раз то, что нам нужно; их надо сложить отдельно, они пойдут на нижний ряд, над самым сводом. Внутрь можно положить все, что угодно, любой булыжник, но вот облицовка... Господи, посмотрите, какая расцветка! – Он выбрал крупный камень и поднял его так, чтобы зеленые, серые, коричневые пятна заиграли на свету.

– Постараюсь завтра перетащить их, – пообещал оли. – Я вот еще что хотел спросить у вас, мистер Блум, – продолжал он после короткого раздумья. – Там, в середине над сводом, вроде нет настоящего замкового камня. Сколько я ни искал в ваших синьках...

– Верно. Его нет. Понимаете, я не хочу ставить обычный замковый камень. Камни на чертеже расположены так, чтобы создать определенное впечатление. Если только удастся найти то, что мне нужно... – Рафф оглянулся, поднял сломанную ветку и начал чертить на земле. – Что-нибудь в этом роде. – Он изобразил большой камень ассиметричной формы. – Не обязательно точно такой. Но примерно в таком духе. Очень большой, и чтобы форма была интересная.

Эли опять кивнул.

– Придется еще порыскать. Я все время копаюсь на чужих участках, но пока еще не нашел, – сказал Рафф.

– Поищем, мистер Блум.

Трой подняла с земли чашки и подошла к ним.

– Ром остыл, – сказала она.

Они молча выпили и пошли назад.

– Послушайте, Рафф, объясните мне одну вещь, – заговорила Трой. – Что бы вы делали, если бы вам пришлось одновременно строить четыре, пять, десять домов? Неужели стали бы и тогда тратить столько времени на каждый?

– Иначе я не умею, – сказал Рафф,

– Знаю. Но большинство архитекторов и подрядчиков просто снимают трубку и заказывают тонну кирпичей, так ведь?

– Только не я. Потому что главное... – Рафф посмотрел на Трой, сразу забыл, что он собирался сказать, что-то промычал, совсем смутился и перевел глаза на каменщика. – Я из каменщиков кишки выматываю, прав-Да, Эли?

– Я не жалуюсь. – Эли улыбнулся и добавил с расставкой: – Лучше уж так, чем строить из нового кирпича. Новый кирпич всегда один и тот же. С ним скучно работать

– Вот это по-моему! – в полном восторге воскликнул Рафф. С этим человеком он мог говорить, не чувствуя, что у него язык прилипает к гортани. – Знаете, Эли, все владельцы кирпичных заводов будут люто ненавидеть меня Когда я умру, они, наверно, устроят по этому случаю бал

Эли рассмеялся. Они перелезли через ограду, и тут каменщик поблагодарил их за ром и прочее. А теперь ему пора домой: он хочет до обеда посмотреть с детишками телевизионную передачу. И тогда Трой стала расспрашивать, сколько их у него, и сколько им лет, и хочет ли он чтобы старший его сын тоже стал когда-нибудь каменщиком, а Эли отвечал, что не знает, и хочет только, чтобы не было больше войны и чтобы его сыну не пришлось так туго как ему самому на Тихом океане.

Каменщик уехал на своем пикапе, и Трой сказала:

– Видите, Рафф, я вам нисколько не помешала. – Теперь они шли по полю, и она взяла его под руку. – Не воображайте, что я не видела, как вы грозно нахмурились, когда я напросилась идти с вами.

Рафф понимал, что она дразнит его, но огрызнуться, как бывало, не смог. В эту минуту он не смог бы вспомнить даже собственное имя.

Неподалеку от второй ограды Трой сказала:

– Вы ведь не женоненавистник. Но стоит вам побыть со мной, как вы начинаете ненавидеть женщин. Впрочем, это нечестно с моей стороны: когда я сцепилась с Флойдом Милвином, вы были моим верным союзником.

Он пробормотал «да» и тут же рассердился на себя за то, что ее мнение о нем так важно для него. И вдруг он подхватил Трой на руки, перешагнул вместе с нею через невысокую каменную ограду и даже немного помедлил, прежде чем опустить эту легкую ношу на землю. Но как только Трой стала на ноги, он страшно смутился – прежде он ведь никогда не был с ней так галантен – и, чтобы отвлечь ее внимание от своего глупого, необдуманного порыва, сказал:

– Люблю этого каменщика. Отличный парень. Иметь с ним дело – одно удовольствие.

– Не сомневаюсь, – весело ответила Трой; в отличие от Раффа, она отнеслась к его поступку спокойно и просто, как к чему-то вполне естественному. – Да, он удивительный. – Она приостановилась, потом повернула в другую сторону. – Пойдемте, посидим в гостиной. Оттуда такой чудесный вид и так приятно побыть на ветру.

Рафф оглянулся на машину.

А как же Дебби?

– Ничего ей не сделается. Она знает, что я её люблю, – спокойно сказала Трой. – Дети не обижаются, если знают, что их действительно любят. – Она направилась к котловану. – Хорошо бы взять туда с собой горячего ма но я уверена, что Пьетро уже все вылакал... Вы идете, Рафф?

Он все еще не двигался с места и смотрел на нее, cмотрел, как ветер раздувает красное пальто, как светятся радостью жизни большие глаза; слова о том, что ей пора домой, где Винс Коул, поджидая ее, вероятно, уже готовит коктейли, застряли у него в горле.

– Почему вы хотите остаться? – выдавил он из себя наконец.

– Знаете, Рафф, я еще ни разу не проводила так дивно время с тех пор, как вышла из больницы.

– Почему? – Он подошел к ней.

– Почему? Сама не знаю. Может быть, потому, что я своими глазами увидела, какой вы становитесь, когда начинаете строить дом... Я хочу сказать... – Она молча обошла бульдозер и только потом продолжала: – Об этом ведь никогда не думаешь. Смотришь на чертежи или на макет, слушаешь разговоры – ваши, Винса, Эбби... Но когда я все увидела сама... Дело не только в том, что я вдруг поняла, как это сложно и трудно... или что я впервые присутствовала при начале работы... а в том, как все волновались... Вертенсоны, и вы, и каменщик... Волновались и верили. Я думаю, Рафф, вы всех заражаете вашим... ну тем, как вы относитесь к своему проекту. Вы похожи на влюбленного. – Она тихонько засмеялась и пошла вдоль котлована к еще несуществующему фасаду дома, к тому месту, где будет гостиная, к земляному выступу, отведенному под террасу и напоминавшему нос корабля; этот выступ обрывался, превращаясь в крутой откос, спускающийся к воде. – Знаете ли вы, что, несмотря на всю вашу мрачность и суровость, вы просто излучаете любовь. – Усевшись на краю откоса, она вытащила сигареты и зажигалку.

– Это мой первый дом, – сконфуженно и неуверенно буркнул он, стоя над ней и глядя на море. – И сегодня первый день...

Она подняла на него глаза и похлопала ладонью по земле, рядом с собою.

– Вот и незачем напускать на себя такую мрачность. Сядьте, Рафф. Нам с вами так редко случается быть наедине и разговаривать. А в последнее время и вовсе не случается. Хотя именно теперь вы стали хотя бы вежливы Я уверена, что если вам снова придется отвозить меня в нью-хейвенский родильный дом, вы даже будете нежны со мной.

Он сел в нескольких футах от нее.

– Вы хотите еще детей? – горестно спросил он.

– Его сиятельство хочет.

– А!

– Он человек семейственный.

– Еще бы! – Семейственный человек, думал Рафф, Не заботясь уже о том, суровое у него лицо или нет. Словом, из Тоунтона пора убираться. Но куда? А почему бы не поселиться где-нибудь возле Смитсбери? Чудесный край, настоящая природа... Если бы удалось найти там клиентов и заняться архитектурой. Подальше от Тоунтона!..

Трой закурила, защищая руками огонек от ветра. Рафф тоже вытащил пачку.

– Возьмите. – Она протянула ему свою сигарету, а сама закурила новую.

– Спасибо. – И снова напряженное молчание. И ветер.

Он отвел глаза от воды и неба и посмотрел вниз. Слишком сильно затянулся, слишком скосил глаза на крутой, изрытый спуск к заливу. Несмотря на ветер, Раффу казалось, что кругом – безвоздушное пространство.

Что за дурацкое, нелепое сидение тут с ней, словно он...

Рафф вдруг прищурился и стал пристально всматриваться в глыбы земли на обрыве под выступом, напоминавшем нос корабля.

– Я давно уже хочу спросить вас, Рафф... – услышал он голос Трой.

Он молча смотрел вниз.

Потом пошевелился, встал на ноги, не отрывая глаз от какого-то предмета. Господи Иисусе, все время смотрел и не видел!

Он начал спускаться боком, скользя, вдавливая каблуки в почву, чтобы не сорваться.

– Что там такое? – Трой стояла на краю откоса, глядя на Раффа.

Он продолжал спускаться.

Добравшись до места, на которое он смотрел сверху, Рафф стал на колени, потом лег ничком – на такой крутизне иначе не удержишься.

Камень так глубоко ушел в грунт, что судить о его форме было невозможно. Рафф начал рыть поросшую травой землю и отбрасывать ее в сторону, пока не увидел камень целиком.

Тогда он отполз на несколько шагов и, упираясь одной кой в землю, сел боком, чтобы не скатиться. Он зглядывал огромный камень. Да, то самое, что он искал. Такой камень не придумать, не обтесать намеренно.

– Что там такое? – Голос Трой прозвучал близко, над его головой.

Он смотрел, как она спускается, легко, даже грациозно, „а более ловко, чем он. Она смеялась и повторяла:

– Что там такое, Рафф? У вас такой вид, как будто вы нашли уран. – Трой поскользнулась, но устояла на ногах и медленно подобралась к тому месту, где лежал Рафф. – Ох! – Она с трудом перевела дух. Осторожно присев и повернувшись, она легла на живот и стала рассматривать камень. – Какой красавец! – воскликнула она через секунду. – Ваш замковый камень!

Он кивнул, продолжая рассматривать камень, представляя его среди других, меньших камней, в самом центре над очагом. Но он не будет казаться слишком симметричным, потому что одна сторона у него выше другой и сильно скошена – огромный, срезанный с одной стороны прямоугольник.

– Какой красавец! – повторила Трой. – И как удобно лежит! – добавила она и рассмеялась. – Прямо под носом, буквально. – Она снова тихонько рассмеялась. – Я начинаю понимать людей, которые предпочитают заказывать кирпич или камень по телефону.

– Интересно, глубоко ли он сидит в земле? – Рафф сказал это, размышляя вслух, и вдруг почувствовал прикосновение красного пальто и запах ее духов. Ветер упрямо налетал на них, толкал друг к другу мощными, укрывающими от мира крыльями, и у Раффа перехватило дыхание, словно он вдруг очутился в безвоздушном пространстве. – Что вы сказали? – чужим, хриплым голосом спросил он.

– Я только...

Ее лицо было так близко, что расплывалось перед глазами. Стараясь не поддаться головокружению, он с трудом удерживался на крутом откосе, где рядом с ним лежала она...

Потом непроизвольно и бессильно, словно уступая напору ветра, он потянулся к ней, и губы его неловко, наощупь отыскали ее рот, прижались к нему, впились в него.

Он не сознавал, что левой рукой прижимает ее к себе, не чувствовал острой боли в правом локте, упиравшемся в промерзшую, неподатливую землю. Если он и сознавал что-нибудь, то лишь одно: желание пробиться, во что бы то ни стало пробиться сквозь неведомую пустоту, приблизиться к Трой, ощутить ее...

Он понимал, что это больше, чем просто ощущение больше, чем физическое прикосновение, – эта минута была и кульминацией, и конечной целью, и вершиной, и свершением; в ней заключалось все. И все сразу.

Поэтому, когда, отодвинувшись и взглянув на него одурманенными, изумленными глазами, она оборвала это долгое мгновение, он с ужасом понял, что настало время все объяснить; с ужасом – потому, что придется лгать а он не представлял себе как.

– Рафф, – услышал он ее голос, – почему вы хотя бы не предупредили меня? – Она приподнялась, пытаясь улыбнуться. – Я так до сих пор и не понимаю... что это на меня обрушилось...

Не зная, что сказать, он стал по-детски оправдываться. Когда он заговорил, голос у него предательски дрожал.

– Вы сами захотели прийти сюда, захотели все осмотреть, я вас не просил. Если бы вы... – Он отвернулся: ему была противна эта ложь. У него начал болеть локоть, и он переменил позу.

– Но, Рафф... – Она не сводила с него широко открытых серых глаз, не гневных – нет, он видел это, а только бесконечно удивленных.

– Простите... Это получилось нечаянно.

– Что получилось нечаянно? – настойчиво спросила она. – То, что вы сказали, или то, что сделали?

– То, что я... – Он был приперт к стене. – Дайте я помогу вам встать. – Больше он ничего не смог придумать, медленно поднялся с земли, взял ее за руку и не отпускал, пока она тоже не встала; не отпускал и потом, когда они лезли наверх.

Добравшись до ровного места, до террасы, они еле переводили дух. Но уже через минуту Трой – все еще взбудораженная, ошеломленная, хотя и не в такой степени, как он, – спросила:

– Что же все-таки случилось, Рафф, как по-вашему?

– Не знаю, – солгал он. – Не сердитесь.

Уже более сдержанно она сказала:

– Да я нисколько не сержусь, право, Рафф, нисколько. Немного ошарашена – вот и все. – Она опустила глаза и начала счищать с красного пальто комочки приставшей грязи. – Но вы последний человек, от которого я могла ожидать... – Она запнулась, потом продолжала игривым тоном: – Рафф, мы ведь с вами никогда не пойдем на травку, правда?



Добравшись до ровного места, до террасы, они еле переводили дух. Но уже через минуту Трой – все еще взбудораженная, ошеломленная, хотя и не в такой степени, как он, – спросила:

– Что же все-таки случилось, Рафф, как по-вашему?

– Не знаю, – солгал он. – Не сердитесь.

Уже более сдержанно она сказала:

– Да я нисколько не сержусь, право, Рафф, нисколько. Немного ошарашена – вот и все. – Она опустила глаза и начала счищать с красного пальто комочки приставшей грязи. – Но вы последний человек, от которого я могла ожидать... – Она запнулась, потом продолжала игривым тоном: – Рафф, мы ведь с вами никогда не пойдем на травку, правда?

– Замолчите, Трой! – крикнул он, уязвленный до души этой развязностью.

– Рафф!

– Забудем об этом.

Вот именно. Забудем о Винсенте Коуле, о Деборе о втором ребенке, которым Винс, по-видимому, уже наградил ее...

– Рафф, что же это такое?

– Что?

– Ведь это несерьезно? Скажите, что несерьезно! – Она немного отвернула голову, потом снова посмотрела на него и сказала, уже совсем теряя выдержку: – Рафф, неужели теперь?.. После стольких лет?..

Это внезапное выражение страха, понимания, изумления на ее лице, в ее широко раскрытых глазах потрясло его сильнее всего; да, если сейчас же не разубедить Трой, то все пропало. И он сказал:

– Что за чушь вы несете, Трой! Разве я похож на человека, который станет делать из этой мухи слона?

– Но я... – пробормотала она.

Он понимал, как это было нечестно, как он сбил ее с толку и запутал своим упрямым, наглым запирательством. И все-таки решил нанести последний бессовестный, но необходимый удар:

– И когда только вы повзрослеете, Трой?

– Я... я ведь... Рафф, ради бога!

Подействовало. Даже слишком. Она совсем утратила самообладание. Почти так же, как он сам.

– Трой! – раздался голос Пьетро, и оба, вздрогнув, оВернулись. Пьетро шел им навстречу в своем вылинявшем коричневом свитере и грязных штанах. Его кирпично-красная физиономия выражала полное блаженство. Подойдя к ним, он начал пританцовывать.

– Я весь застыл, как старый краб. Пора везти малышку домой. – Он добродушно загоготал и весело подмигнул Раффу. От него несло ромом. Потом он обвел взглядом участок и начал энергично потирать руки. – Ух, а здесь и вовсе собачий холод. Поехали, Трой?

– Да. – Вслед за Пьетро они бок о бок зашагали по Участку. Бок о бок. Ее волосы снова касались его плеча.

– Надеюсь, я увижу вас сегодня вечером у Вертенсо-нов. – вполне любезно спросила она.

– Разумеется.

Что же это было, Рафф? – Ее слова звучали мягко, относительно. – Просто я подвернулась вам под руку? Вы сегда нападаете вот так... точно медведь?.. – Теперь она говорила уже спокойнее, с привычной развязностью. – Нужно поскорее найти для вас симпатичную девущку. Может быть, Анджела Лавринг сможет...

– Не трудитесь, Трой. – Он безуспешно пытался подделаться под ее тон.

– Ах так? – Пауза. – Отлично.

Пьетро влез в машину.

– Поедем сейчас к нам, – предложила Трой, – а потом вместе отправимся к Вертенсонам.

– Спасибо. Нет.

Уже стоя у машины, она с запинкой спросила:

– Что же, будем считать, что мы поссорились?

– Нет. – Он смотрел, как она влезает в машину, как заводит мотор.

– Рафф!.. – Она знаком показала, чтобы он подошел с другой стороны. Он покорно подошел. Она приспустила стекло. – Рафф...

– Что? – учтиво спросил он, с горькой радостью думая о том, что его ложь достигла цели.

Она прижалась носом к стеклу.

– Почему вы не сделали этого тогда, в Нью-Хейвене?..

Стекло поднялось, машина двинулась задним ходом, развернулась и запрыгала по кочкам к бегущему вниз разбитому шоссе.

Рафф снова взглянул на холмистый участок, где сегодня утром он почувствовал, что сполна получил свою порцию радости. Но, стоя лицом к ветру и глядя на то место, где вскоре вырастет дом, он знал, что теперь ему мало даже этого...


Эдвин Гилберт