Чисто английские вечера

Глава 12

На следующем уроке они сидели, молитвенно сложив руки, а брат Куинлан читал с кафедры духовные наставления. Сосед по парте, ненавистный Джимми, сидел, не поднимая своего разбитого лица. Без очков его вид был непривычным, как бы в портрете не хватало чего-то важного: носа или уха.

– Мы общаемся друг с другом, братья, при помощи слов, жестов или взглядов. Но это лишь внешние формы общения, – вещал проповедник. – Внутри каждого человека, даже самого незаметного, заключен целый мир. Во мраке этого внутреннего мира стоят лицом к лицу бесприютная душа и ее творец. Никто, кроме Бога, не может заглянуть к нам в душу: ни отец, ни мать, ни учитель, ни ваш лучший друг. Но Господь видит все…

– Послушай, мальчик… – Куинлан обратил внимание на Джимми, который пытался остановить кровь, которая опять пошла из носа. – Что ты там возишься с платком? Встань.

Проповедник тоже носил очки и теперь смотрел поверх очков на Джимми, догадываясь, что с парнем не все в порядке.
Филипп секунду поколебался, а затем снял сапоги и – сперва один, а потом другой – бросил их в воду.

Первый сразу пошел на дно, а второй немного поплавал, задирая наглый сбитый нос, но тоже устремился за своим братом. Ему, конечно, всыплют. И за драку, и за очки…

Фил снял чулки и затолкал их в карманы. Он ощутил под босыми ногами холодную мокрую тропинку. Сделав шаг, он вздохнул и сердце его взликовало.

Хадсон держал в пальцах погасшую сигару, не замечая, что пепел с нее упал на ковер. Питер тоже молчал, не напоминая о себе. Наконец Филипп обернулся и заметил, что Стоун неподвижно сидит в кресле, не откидываясь на спину, с бледным и неживым лицом. Он был напряжен, как в столбняке.

– Стоун, что с вами? – воскликнул Хадсон. – Вам плохо? Вы нездоровы? Позвольте…

– Нет-нет, – проговорил Питер с натугой, – все в порядке. Со мной все хорошо.

Он нашел в себе силы встать и слегка поклониться хозяину комнаты.

– А теперь, сэр, прошу прощения. Мне уже пора.

– Да, Стоун, да. Я был рад, что вы задержались у меня немного, хоть вас и не назовешь разговорчивым собеседником.

– Да, сэр, всего хорошего.

Зажав под мышкой свой неизменный поднос, Питер плотно закрыл за собой дверь и направился в библиотеку, убедиться, что в его отсутствие ничего не случилось. Он шел длинными коридорами дома Гроули и думал: «Славно мы с Хадсоном помолчали. Его политические атаки сразу погасли, когда он вспомнил что-то свое, настоящее. И его молчание помогло мне одолеть собственные страдания».

«Она медлит, – думал он. – А зачем? Что она выжидает? Всерьез принимать мысль о том, что Эмили ко мне испытывает какие-то чувства, не приходится. Что же тогда ею движет? Зачем она преподносит мне все новые и новые испытания? Что это за садизм такой с ее стороны?»

Питер не обратил внимания, что он невольно судит поступки Эмили только со своей точки зрения. Угнетенный сознанием, что теряет ее, он ничего не чувствовал и не замечал вокруг, и не сразу до его слуха донеслось легкое постукивание каблуков за стеной.

– Мистер Стоун!

– Да? – он попытался изобразить на своем лице как можно более безучастное выражение.

– Не надо принимать близко к сердцу ничего из того, что я сказала вам накануне. Я глупо себя вела сегодня. Эти полисмены…

– Мисс Томпсон. Ничего из того, что вы мне сказали, я не принял близко к сердцу. Вообще, я с трудом припоминаю, чтобы вы мне что-нибудь говорили.

– Это было глупо…

– Извините, у меня не было времени внимательно слушать вашу пустую болтовню, – он уже полностью овладел собой. – Я предложил бы вам как следует отдохнуть. Ложитесь спать, мисс Томпсон. Спокойной ночи.

Из последних сил стремясь выдержать взятый бесстрастный тон, Питер резко повернулся и, толкнув первую попавшуюся дверь, вошел в нее.

Эмили глядела ему вслед, подбородок ее дрожал, а руки механически комкали платок. «Нет, – в отчаянии думала она, – это не человек. Это какой-то автомат, тупой бесчувственный комод! Пусть он провалится в тартарары, там его место. Никогда, никогда этому чурбану не понять ее. Как она ошиблась, как можно было так ошибиться в человеке?!»

Питер захлопнул за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, остановился, пытаясь успокоить дыхание. Он помотал головой, выразив себе глубокое возмущение столь бурной реакцией собственного сердца на присутствие Эмили. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что стоит на площадке внутренней лестницы, ведущей в подвальный этаж. Щелкнув выключателем, Питер стал медленно спускаться по ступеням.

Подвальная часть дома состояла из множества низких сводчатых коридоров, настолько запутанных, что до крайности взволнованному Стоуну нелегко было найти дверь в тот погреб, где хранились старинные вина. Мысль об этом родилась в голове у Питера тотчас, как он сообразил, где находится. Пугающее безмолвие царило во всех этих подземных помещениях и звуки шагов, приглушенные многолетней пылью, эхом отзывались по мрачному лабиринту подвала.

Наконец, за очередным поворотом Питер увидел знакомую кованую дверь. Еще один щелчок, глухой лязг отодвигаемого тяжелого засова, и глазам его открылась картина винных погребов. В сводчатых глубоких нишах горками лежали запыленные, тускло поблескивающие сквозь паутину и плесень, бутылки с винами. Он не собирался смаковать, а хотел напиться, поэтому, не разбирая надписей на простенках, взял с ближайшего стеллажа верхнюю бутылку, ощутив в ладони бархатную пыль и многолетний холод стекла. Стоун излишне резко повернулся, его вялые пальцы скользнули по запыленному горлу тяжелой бутылки, фляга выскользнула и с тупым звоном раскололась о плиты пола. Темное маслянистое пятно стало быстро растекаться, увлажняя и пропитывая толстый слой пыли в стыках плит. Красная жижа под ногами, холод подвала и запыленные бутылки, похожие на сложенные минометные снаряды, живо напомнили Питеру другие времена и проблемы.

В конце тридцатых годов патриотическая истерия, изо всех сил подогреваемая прессой, уже называла немцев не иначе, как только «грязными трусливыми бошами, а солдат ее величества исключительно «бесстрашными героями» и «достойными сыновьями Британской Империи». Лорд Гроули давно пережил крайне болезненное поражение в борьбе за всеобщий мир в Европе, убедился, что с «грязными бошами» договориться невозможно, и теперь тяжело привыкал к мысли о войне. Между тем война растекалась во все стороны, подминая под себя все новые страны и народы.

Высший накал патриотических призывов пришелся на момент высадки союзных войск в Нормандии, где они сразу получили крепкий щелчок по носу. Но «машина» уже вертелась на максимальных оборотах, и газеты захлебывались патриотическими восторгами: «…Наша страна навеки покроется позором, предаст свое мужество и отречется от уроков истории, если ограничится тем, что останется дома охранять свои берега от маловероятного вторжения и уклонится от долга, призывающего на поле брани показать доблесть и беззаветную храбрость, которые отличали наш народ на всем протяжении его истории!»

Сэр Джеймс понемногу приходил в себя после провала роли миротворца и подыскивал занятие достойное и созвучное времени. Размеренная и спокойная жизнь Гроули-холла изредка нарушалась небольшими приемами. Но когда западный фронт, спотыкающийся и умывающийся кровью, стал реальностью, лорд Гроули принял живое участие в снаряжении Девонширского полка, входившего в королевский экспедиционный корпус.

Эти новые хлопоты и заигрывания с судьбой неожиданно завершались, как говорил об этом сам лорд Гроули, «естественным решением – самому принять участие в боевых действиях.Конечно, никто и никогда не разрешил бы «чести нации» ползать под пулями, но тем не менее, снарядив на свои средства какое-то подразделение в составе Девонширского полка, он выхлопотал себе поездку в действующую армию. Стоун, естественно, поехал с ним.

Вскоре по прибытии на одном из совещаний Генерального штаба в частном разговоре с влиятельным военным чином, сэр Джеймс предложил ряд решений некоторых военных проблем. Но руководство корпуса не приняло во внимание его мнение и настояло под предлогом невозможности обеспечить ему личную безопасность на возвращении лорда Гроули в Англию.

Хоть и недолгим было их пребывание на войне, но Питер Стоун запомнил его на всю жизнь. С легкостью, граничащей с помутнением сознания, сэр Джеймс «уступил» Стоуна генералу МакКорлинку, багаж и челядь которого потерялись где-то на пути через Ла-Манш. Речь шла о том, что Питер наладит быт генерала и через неделю вернется на базу Девонширского полка, где жил сэр Джеймс.

Неделя пролетела незаметно и большой особняк, выделенный МакКорлинку командованием, стал иметь довольно обжитой вид. Но в это время «грязные боши» дали англичанам предметный урок развития внезапной атаки на большом протяжении фронта, что повлекло за собой невиданные до сих пор потери английских войск, особенно в рядах младших офицеров.

Генерал бросился латать бреши в рядах своего войска, и, не колеблясь, предложил Стоуну строевую роту, укомплектовавши ее из четырех разбитых накануне. Он нажимал на патриотизм и образование, к несчастью полученное Питером в свое время. Как ни был вышколен и воспитан в повиновении дворецкий Стоун, у него хватило твердости категорически отказаться от командования другими людьми. Все разговоры с генералом закончились назначением «волонтера Стоуна Питера вестовым майора Глендена до прибытия смены».

Место Питеру отвели в небольшом блиндаже рядом со стареньким блиндажом штаба и самого майора Глендена. Кроме него, здесь помещались два штабных шифровальщика, которых Питер почти никогда не видел… Это было укрытие около шести футов высотой и длиной около восьми. Дощатый настил немного оберегал от бесконечного водяного потока, журчавшего под полом. Сверху на доски была постелена относительно сухая солома, а затем – два спальных мешка. Что это были за мешки, Питер вспоминать не желал. Недаром их называли блошниками. Солома непрестанно шуршала, там шла какая-то своя жизнь. Майор Гленден, человек очень деятельный, целыми днями носился по позициям своего батальона и к ночи Питер, везде следовавший за ним, валился с ног, не раздеваясь и не открывая спальника.

Система была следующая: три дня они проводили в окопах первой линии, затем на три дня отходили в окопы второй линии, после чего возвращались в окопы первой линии. В окопах первой линии в то время бойцам ничего особенного не угрожало – артиллерия с той и другой стороны била через головы солдат в окопах. Главную опасность представляли снайперы, так как бруствер во многих местах был высотой всего в три фута, а это на целые два фута ниже человеческого роста. А во второй линии окопов частенько рвались шальные снаряды. Эти снаряды падали за спиной, взметывая гигантские фонтаны земли, камней, веток и кровавых лоскутов, оставшихся от людей. Все это ужасным дождем сыпалось на головы бойцов. Питер мог многое вынести, как казалось, на передовой позиции, но некоторые события добавляли к физическим страданиям еще и нравственные.

Питер давно сбился со счета, в какой раз им предстояла смена. Дождь шел не переставая. Иногда по голым рукам солдат била ледяная крупа, а по ночам примораживало, и дно окопов затягивала тонкая ледяная корка. Солдаты прокладывали окопы дальше, левее. Ворочать, не разгибаясь, набухшую водой глину было отчаянно тяжело, спина и плечи мучительно ныли. Солдаты ненавидели эту работу, копали медленно и непрерывно ворчали.

Почти весь день английская артиллерия интенсивно била по немецким позициям. Над головой с пугающим воем пролетали снаряды. Когда стемнело, пришла смена и бойцы майора Глендена стали собираться для перехода на передовую.

Воспоминания мирной жизни уже на третью неделю пребывания в армии не являлись Питеру даже во сне. Вначале это было. Тело его спало, а сознание от усталости не угасало. Он видел, что какие-то люди сидят по концам сервированного стола, сверкающего серебром и хрусталем. Сидят, разделенные канделябрами, солонками, отражавшимися в столе вазами с букетами и прочими атрибутами их безупречно обставленной жизни. Они обмениваются фразами только в отсутствие слуг…

Примерно в девять сорок пять откровенно повалил снег. Идти было очень трудно. До окопов первой линии они добрались, когда уже совсем стемнело. Солдаты вымучились и изголодались, и майор на какое-то время оставил их в покое. Это было время отдыха и Питера. Твердая снежная бахрома прихватила его волосы, воротник, полы шинели. Тем, кого они меняли, не терпелось уйти, и окопы солдаты оставили разоренные и осыпавшиеся. Им пришлось плохо. Трое убитых, семеро раненых. Им, по всему было видно, хотелось только одного: поскорее убраться отсюда, очутиться подальше, в относительной безопасности. Они злились, что смена заставляет их ждать дольше, чем, как им казалось, необходимо.

На окопы было страшно смотреть. Здесь явно был тяжелый обстрел. На то, чтобы привести в порядок бруствер и расчистить ходы сообщения, требовалось не меньше двух дней напряженной работы.

По ту сторону, на «ничьей» земле, жалобно стонал раненый. Стоны усиливались, затихали, переходили в невнятное бормотание, а иногда восстанавливалась тишина. Но все постоянно помнили об этих стонах и ждали, когда они снова раздадутся. Солдат они мучили несказанно. Их лица темнели от ненависти. Уходя, сержант О'Киф процедил сквозь зубы, что раненый там, за колючкой, уже четыре дня стонет.

Устроившись в блиндаже, только что оставленном командиром отходящего подразделения, майор Гленден подозвал Питера:

– Нужна еще одна постель, Стоун. Ночуете со мной, ибо завтра вам чуть свет – в штаб, с моим донесением.

– Есть, сэр, – Питер вышел из блиндажа и передал приказ денщику.

Дождь прекратился. Воздух был промозглым и едким от дыма. Стоны с ничейной территории стали нестерпимо пронзительны. Кто-то из солдат тихо исступленно выругался.

– Стоун! – окликнул Питера майор.

Его голос, словно острый стальной прут воткнулся в воспаленный нерв. Стоун вернулся в блиндаж. Майор Гленден сидел, чуть наклонив голову и писал.


– Подойди сюда, – приказал он.

Некоторое время брат Куинлан осматривал лицо Джимми, затем повернулся к классу.

– Чья это работа?

Никто не шевельнулся. Все застыли в ожидании. Ведь если никто не признается, то накажут весь класс. Весь! Прошло еще несколько мгновений. И Филипп встал.

– Это я, сэр.

Брат Куинлан велел вывести Джимми во двор и умыть ему как следует лицо. А затем произнес речь о насилии – о насилии над ближними, слабыми, нуждающимися в защите.

– Милосердие и терпение, а не мстительность и жестокость, – вот что всего дороже Господу. Тебе не стыдно, Хадсон? – Ты считаешь, что совершил похвальный, героический поступок?

– Нет, сэр.

– Так почему же ты это сделал, мальчик?

Что толку отвечать? Рассказывать о сапогах, о слове, данном Джимми? Нет, этого никто не поймет. Ведь рубцов и ран в душе не видно никому.

– Глупый поступок, – заключил проповедник, – низкое трусливое нападение. Дай сюда руку!

Обычно они уходили из школы вдвоем или втроем, но сегодня он никого не хотел видеть. Дождь как бы дождавшись окончания уроков, пошел опять. Филипп угрюмо шагал вдоль канала, немного загребая большими сапогами. Дождь может лить и завтра, а его ботинки не будут еще починены. Если мать считает, что отцовы сапоги ему годятся, то одному Богу известно, когда отдадут чинить его ботинки. Сырой холодный ветер собирал на поверхности воды мелкие зябкие волны.

– Кто это? – спросил он, не отрываясь.

– Один из глостерцев, сэр. Их пятерых послали в разведку. Четыре дня назад, сэр. Я думаю, он давно без сознания.

– Благодарю, – Гленден продолжал писать. – Когда я закончу рапорт, мы доберемся до него и посмотрим, что можно сделать.

– Есть, сэр, – Питера мутило от одной мысли, что надо идти за колючку…

– Мне нужно не более получаса, не ложитесь.

Майор принял движение Питера, у которого просто подкосились ноги, за желание поспать перед вылазкой.

– Но, сэр…

– Я могу вызвать добровольца.

– Нет-нет… Но… но что я могу?..

Гленден взял свой нож и положил его в аккуратную кожаную сумку на поясе.

– Решение мы сможем принять только, когда будем точно знать ситуацию. А пока распорядитесь, чтобы через тридцать минут сержант вызвал двоих бойцов. Надежных и сообразительных. Не каких-нибудь тупых раззяв. Нам с вами нужно будет прикрытие.

– Есть, сэр.

Майор покрывал лежавший перед ним лист аккуратной и мелкой вязью слов и значков. Черная ручка – зажата в сильных худых пальцах, как ланцет. Питер присел на спальный мешок и достал из ранца книгу. Но тут же понял, что не может сосредоточиться. Он скользил и скользил взглядом по одним и тем же словам, но в сознание они не проникали. Питер попробовал тихонько шептать прочитанное, даже водить карандашом по каждому слову, но и это не помогало. И теперь, спустя много времени он не в состоянии был вспомнить, что же тогда пытался читать. В голове вертелась только одна мысль: Я боюсь увидеть, почему он стонет, я боюсь, что запомню это навсегда. Я боюсь, что сам попаду в такое положение».

– Ну, вот! – Гленден прихлопнул аккуратную стопку листов. – Посмотрим, какова погода. Слишком рисковать нет смысла.

Он встал и потянулся. Опустил руки, окликнул поднявшегося с пола Питера.

– Револьвер у вас есть?

Стоун кивнул и потрогал оружие, оттягивавшее ремень.

– Заряжен, я полагаю? – он подергал себя за усы, оттягивая их вниз.

– Да, сэр.

– Фонарик?

– Да, сэр.

– Превосходно. Ну, так пошли. Тянуть время незачем. Шинель оставьте. Только помеха в такой процедуре. Просто следите за мной, и точно выполняйте мои распоряжения. Абсолютно точно.

Сержант ждал снаружи с двумя солдатами. Те держали винтовки наизготовку. Ночь была самая подходящая для вылазки. Тяжелые тучи затянули небо, и снова накрапывал дождь. Руки у Питера тряслись мелкой дрожью и сладить с ней он не мог. Он сунул их в карманы.

– Отлично. Лучше не пожелаешь. Если мы не вернемся достаточно скоро… или если у вас будут основания решить… э… сержант…

– Слушаю, сэр.

– Немедленно сообщите мистеру Муру. Вы поняли?

– Есть, сэр.

– Мы или вернемся с ним, или… Майор не договорил фразы.

– Готовы, Стоун?

– Готов, сэр, – Питер отчаянно старался не показать своего состояния.

Он вслед за майором перелез через бруствер. Не столько перелез, сколько перекатился, и услышал, как позади них щелкнули затворы винтовок.

– Фонарик? – Гленден говорил шепотом. – Сюда. Вот сюда. Светите ниже и прикрывайте ладонью. Так, ничего. Выключайте. Давайте левее. Еще. Фонарь! Чуть ниже, хорошо.

Он перерезал проволоку в нескольких местах и проскользнул за нее. Питер пополз за ним, чувствуя, как колючки цепляются за брюки и китель: «Останься с нами, не уходи!» На небольшом расстоянии от них что-то ярко горело. На тучи снизу ложились оранжевые отблески, в воздухе носились нити искр. Майор вскочил и побежал, согнувшись почти пополам. Земля была вся в воронках от мин и снарядов, но он точно видел в ночи. Питер бежал за ним, отгоняя от себя мысль об опасности. Он старался сосредоточиться на спине Глендена, мелькавшей в темноте расплывчатым пятном.

Раненый больше не стонал. До них доносились протяжные мучительные хрипы. Казалось, на то, что б его найти, ушла вечность. Где-то затрещали винтовочные выстрелы, в ответ раздался такой же треск. Но это было где-то далеко, на краю сознания. Если бы немцам вздумалось запустить парочку осветительных ракет, просто так, на всякий случай, им пришел бы конец. Они были живыми мишенями. В конце концов, они нашли его на краю воронки.

– Ох! – внезапно крякнул майор и опустился на колени.

Стоун скорчился рядом, все еще глядя ему в спину.

– Фонарик, – скомандовал майор. – Держите луч у самой земли. Обойдите с той стороны. Не попадите в чертову воронку.

Питер на ощупь обошел то, что осталось от человека. Тот не осознавал их присутствия.

– Фонарь. Ну-ка?

Когда свет ударил в его лицо, раненый снова пронзительно застонал. Питер заметил безумный выпученный голубой глаз и перекошенный рот.

– Медленно ведите луч вдоль тела. По-моему, надежды никакой. Ниже. Сюда. Я должен убедиться. О, Господи!..

Питер не смотрел на раненого, только на руки майора. Они медленно двигались вдоль тела. Гленден секунду повозился, затем сунул ему какие-то бумаги. Питер брезгливо спрятал их в карман френча.

– Сохраните. Не трясите фонарь, черт подери… Мне бы настоящих солдат, а не…

Металл звякнул об металл, совсем тихо. Наступил миг полной тишины, нарушаемой мягкими шлепками дождевых капель.

– Погасите эту дрянь.

Питер с готовностью выключил фонарик.

– Погодите, пока привыкнут глаза и следуйте за мной. Держитесь как можно ниже.

Они благополучно добрались до проволоки и пролезли в дыру. Трое солдат помогли им перебраться через бруствер. Майор прошел мимо них.

– Горячей воды, – буркнул он через плечо. – Раздобудьте, где хотите, только поживей. И кружку чая мистеру Стоуну.

В тамбуре блиндажа у левой стены были сложены горкой семидесятимиллиметровые мины. Это место в окопах считалось, по-видимому, самым сухим, вот и свалили здесь боеприпасы, как дрова у стенки.

В блиндаже майор начал с того, что достал поразительно белый платок и принялся протирать свой нож.

– Немедленно разденьтесь, не то схватите воспаление легких.

Питер послушно разделся донага и, завернувшись в шинель, прилег на спальник. Гленден все водил и водил ножом по платку. Лицо у него было непроницаемым, но совсем белым. Он обтирал нож исступленно и упорно, а затем положил его на стол рядом со стопкой листков своего рапорта. Майор смял платок в плотный комочек и зло бросил в угол на солому. Он начал расстегивать мундир. Пальцы в темных пятнах двигались медленно и неохотно.

Питер закрыл глаза и откинулся на спину. В его истерзанном сознании вдруг всплыли снова инструкции солдатам ее величества, выданной каждому бойцу с приказом хранить до конца службы в армии: «Вас посылают за границу как солдата королевы. Помните, что честь Британской армии зависит от вашего личного поведения. Ваш долг – не только показывать пример дисциплины и стойкости под огнем, но также быть примером в местах дислокации вашей части. В новой обстановке для вас могут стать соблазном вино и женщины. Вы должны твердо отвергать оба соблазна, обходясь с женщинами безупречно вежливо, но избегать какой бы то ни было близости. Мужественно исполняйте свой долг. Бойтесь Бога. Чтите королеву».
Наутро, когда на окопы упали первые снаряды нового дня войны, Стоун был уже далеко. В помещение штаба первым, кого он встретил, был лорд Гроули, который не узнал его, но когда сэр Джеймс понял, кто перед ним, он долго тряс руку Питера, что-то бормоча о героизме, о долге и патриотизме, а потом искренне просил Стоуна его, лорда, простить за неожиданный поворот в его, Стоуна, жизни и т. д.

По-видимому, острый приступ патриотизма у сэра Джеймса к тому времени прошел, потому что на следующий день они въехали в Гавр, а еще через четыре дня с большим грузовым паромом были уже на военно-морской базе в Саутгемптоне, в Англии.

Оторвав взгляд от темно-бордовой лужи на полу, Питер перевел глаза на ряды пыльных тусклых бутылок и, взяв взамен разбитой другую, медленно пошел по подвальному лабиринту.

Когда он поднялся по ступеням и толкнул дверь в коридор, то почувствовал истинное облегчение оттого, что воспоминания великого времени почти никогда не возникают в его памяти.

Питер шел по коридору и медленно возвращался к действительности. Он вспомнил, что в библиотеке прием, что Хадсон явился непрошенным и сидит, что-то печатает, а мисс Томпсон говорила ему, что… говорила, что…

Из-за массивной коричневой двери раздавались всхлипывания и плач. Стоун остановился. Это была комната Эмили. Немного поразмыслив, он постучал. Рыдания не утихли. Похоже было, что его стук никто не услышал. А может быть, просто не обратил внимания. Питер толкнул дверь и вошел.

На полу у кресла возле окна, положив на руки голову, не обращая никакого внимания на присутствие в комнате Стоуна, неутешно плакала Эмили.

Питер никогда не отличался сообразительностью в тех случаях, когда требовалось иметь дело с дамой, а с Эмили он совсем терялся, что сводило на нет все его усилия сохранить самообладание.

Эмили сквозь рыдания разглядела, наконец, вошедшего Питера и, не в силах сдержать плач, с трудом проговорила:

– Да, мистер Стоун?

– Мисс Томпсон, – начал Питер неуверенно, не в состоянии вспомнить ни одного слова утешения.

Даже если бы он их вспомнил, то как бы он их говорил? Кажется, надо было к ней наклониться – ведь она сидела на полу – или присесть рядом, встать на колени?.. Эти мысли роем пронеслись в голове Питера, мешая друг другу, и никакого решения не принесли. Он стоял и молчал, изо всех сил желая, чтобы она перестала плакать, и сказала бы еще что-нибудь. Но Эмили молчала, прижимая платок то к одному, то к другому глазу.

– Я хотел сказать вам… – он опять замялся. Ну, что, что он может ей сказать? Что он ее любит – он никогда не скажет. Что не следует выходить замуж за Бенсона – не его это дело давать советы. Да и что ей предложить взамен? А просто болтовня, что, мол, не надо плакать, все образуется – он сам себя ненавидел бы за эти дежурные слова.

Он все больше и больше злился на себя за такое бестолковое поведение и в отчаянии, что ничего сделать он не может, изменить ничего не в силах, что все летит мимо – жизнь, любовь, судьба, – еще больше замыкался в себе.

– Я хотел сказать, мисс Томпсон, некоторая… знаете ли, пыль… Да, пыль, беспорядок там… в салоне для завтрака. Это, конечно, новая горничная, видимо, она еще многого не знает…

Он говорил, говорил, не в силах оторвать глаз от ее прекрасного заплаканного лица. Он просто не мог остановиться, потому что заговорила бы она, а что она сказала бы – неизвестно.

Эмили с болью смотрела, как ему трудно не показать свои истинные чувства, как он пытается выбраться на твердую почву официальных отношений и ей стало его жалко еще больше, чем себя, А потом она подумала: не за что его жалеть. Ведь ее никто не жалеет и не будет жалеть. А уезжать отсюда надо. Этой бесконечной муки не вынести ей, нет, не вынести…

– …и мне кажется, что там уже некоторое время не убирали…

– Я займусь этим, – с безнадежной обреченностью сказала Эмили, чтобы положить конец этой тягостной сцене.

– Я был в этом совершенно уверен, мисс Томпсон.

Он повернулся и вышел в коридор. Когда дверь закрылась, сила воли его покинула. Питер покачнулся и спиной привалился к двери, из-за которой только что вышел. За дверью через мгновение раздались рыдания с новой силой. Ему самому впору было бы заплакать, но, плотно сжав губы, Питер все стоял и смотрел сухими воспаленными глазами сквозь мокрое стекло в таинственный ночной сад.

Спокойный осенний день благоухал дымком сожженной листвы. Шоссе некоторое время тому назад мягко повернуло в сторону залива и, не отрываясь от воды ни на фут, вилось вдоль берега, точно повторяя его линию. Ветер стал покрепче. Питер почувствовал, как порывы его давят в левый борт машины, немного раскачивая ее. Когда попадался встречный грузовик, а это было не часто, ветер на мгновение отпускал и тут же снова набрасывался на голубой «Воксхолл».

События прошедших двух недель совсем выбили из колеи дворецкого Стоуна. Мало того, что картины, мебель, люстры и другая утварь из дома Гроули пошли с аукциона, так неделю назад появился новый владелец Гроули-холла, мистер Льюис. Питер смутно помнил его еще по довоенному времени. Сэр Льюис был тогда на одном-двух приемах в период попыток лорда Гроули примирить непримиримых. Он, помнится, очень резко, не обращая внимания на присутствовавших немцев, возражал против созерцательной политики Англии и Франции. Его речи, по существу, были на грани дозволенного, четкие и яркие.

Теперь этот американец по-хозяйски обосновался в Гроули-холле. Из прислуги остались немногие. Только Стоун, как всегда был незаменим. Сэр Льюис во многом, что касалось обустройства дома, прислушивался к мнению Питера. Ведь очень многое из обстановки, картин, фамильных реликвий лорда было куплено Льюисом на аукционах и у наследников сэра Джеймса. Теперь эти вещи постепенно занимали свои привычные места. И в этой работе без дворецкого было не обойтись.

Четверо носильщиков, сгибаясь под тяжестью огромного дубового стола из кабинета лорда, осторожно протиснулись во входную дверь, распахнутую на обе стороны, и стали медленно подниматься по лестнице, наблюдая за тем, чтобы ничего не оцарапать по пути.

Свежий и бодрый, как всегда, вслед за рабочими вошел мистер Льюис. Он улыбался, шумно приветствовал присутствующих – видимо, только что подъехал.

– Доброе утро всем! Стоун, доброе утро.

– Здравствуйте, сэр.

– Как вам мой новый костюм? Нравится?

– Очень, очень неплохо, сэр.

– А картины привезли вчера?

– Доставили. Все стоит в холле второго этажа.

– Отлично, – Льюис хлопнул в ладоши от распиравшего его удовольствия.

С потолка между витками парадной лестницы, медленно покачиваясь и звеня подвесками, плавно спускалась люстра. Мебель, которая стояла по краям вестибюля, вся была укрыта чехлами и сероватой драпировочной тканью. Пыль, какая поднималась от производимых работ, очень трудно было бы удалять с бархатной обивки.

Свежий и бодрый, как всегда, вслед за рабочими вошел мистер Льюис. Он улыбался, шумно приветствовал присутствующих – видимо, только что подъехал.

– Доброе утро всем! Стоун, доброе утро.

– Здравствуйте, сэр.

– Как вам мой новый костюм? Нравится?

– Очень, очень неплохо, сэр.

– А картины привезли вчера?

– Доставили. Все стоит в холле второго этажа.

– Отлично, – Льюис хлопнул в ладоши от распиравшего его удовольствия.

С потолка между витками парадной лестницы, медленно покачиваясь и звеня подвесками, плавно спускалась люстра. Мебель, которая стояла по краям вестибюля, вся была укрыта чехлами и сероватой драпировочной тканью. Пыль, какая поднималась от производимых работ, очень трудно было бы удалять с бархатной обивки.

– Хорошо, – повторил Льюис.

Люстра зацепилась одним краем за перила и стала наклоняться в сторону высоких спаренных колонн.

– Осторожно, эй! – крикнул хозяин.

– Не волнуйтесь, сэр, мы следим за ней, – откуда-то сверху раздался голос электрика.

– Прекрасно, Стоун! У вас тут работа просто кипит. Прекрасно!

– Спасибо, сэр, это наш долг. Я, с вашего разрешения, заказал дополнительных работников из поместья. Хочу, чтобы вы были уверены, сэр, все будет готово к приезду миссис Льюис.

– Надеюсь, надеюсь. Послушайте, Стоун, давайте пройдем в часовню. У меня к вам несколько вопросов.

– Да, сэр.

Они прошли через вестибюль и нижним коридором направились в дальнее крыло дома, соединенное с часовней крытым переходом.

– Какие проблемы, Стоун?

– Все хорошо, сэр, все хорошо.

Навстречу им попалась высокая худощавая женщина с жестким стоячим воротничком вокруг шеи, выделявшимся, как и манжеты, ослепительной белизной на фоне глухого черного платья. Она на мгновение остановилась, легонько кивнула мужчинам и продолжила свой путь.

– Это мисс Карбайд, новая экономка, – сообщил Стоун, когда они отошли немного. – Великолепные рекомендации.

– Я полагаюсь на вас, Стоун.

– Она была управляющей в школе для мальчиков.

– Ага? – хохотнул Льюис. – Ну теперь нам всем придется хорошо себя вести.

Они прошли через переход в часовню. Здесь было почти пусто, но чисто и свежо.

– Отлично, Стоун, отлично, – опять обрадовался хозяин образцовому порядку. – А помните, у вас был банкет в тридцать пятом году? Когда здесь кишели немцы. Особенно, такая здоровенная «Грэтхэн», не помните?

– Не припоминаю, сэр.

– Я встал… – мистер Льюис поднялся на цыпочки, пытаясь заглянуть в узкое окно часовни, расположенное высоко над полом. – Не помню, что говорил, но говорил от всего сердца! Вы не помните, что я сказал, Стоун?

– Простите, сэр, я прислуживал и ни в коем случае не прислушивался к речам гостей.

Громкий шорох, сопровождавшийся хлопаньем крыльев, заставил обоих мужчин обернуться. Из холодного, давно не топленного камина, вылетел голубь. Очевидно, он попал в вытяжную трубу и не смог выбраться наверх, опускаясь все ниже и ниже в своих бесплодных попытках освободиться из дымохода. Удивительно, но ни сажи ни других следов пребывания в каминной трубе на его перьях не было.

– О! Гость? – пошутил Льюис.

Стоун двинулся к голубю, но тот встрепенулся и резко взвился под своды часовни.

Наверху его ожидал круглый барабан, в котором было устроено восемь прямоугольных окон. Свет, таким образом, в любое время дня мог беспрепятственно проникать в часовню. Полусфера купола как бы собирала лучи и направляла их вниз, вдоль светло-голубых стен. Голубь закружил между окнами барабана и, не найдя подходящего выхода, опустился ниже в поисках лазейки.

Мистер Льюис взял тонкий заостренный прут, стоявший в наборе каминных инструментов, и несколько раз стукнул им о подоконник высокого окна. Птица заметалась, забилась о стекла, теряя силы и высоту.

– Он спустится, сэр, – сказал Стоун.

– Надо, наверное, открыть окно? – предложил мистер Льюис, откладывая свое орудие и отряхивая руки.

– Да, сэр, сейчас.

Питер пододвинул к ближайшему окну строительную лестницу, оставшуюся здесь после уборки и мытья стекол, поднялся и, повернув медные шпингалеты, открыл двойные створки. Ветер устремился в окно и завладел легкими занавесками.

– Эй! – крикнул мистер Льюис. – Путь свободен, давай, птенчик, спускайся сюда.

Питер отвел занавеску и сам отклонился в сторону, давая голубю максимальную свободу. Птица какое-то время еще летала под куполом, а затем плавной спиралью стала снижаться. Пролетев мимо открытого окна, голубь захлопал крыльями, почти остановился в воздухе, завис, и наконец решительно устремился в проем. Оказавшись на свободе, птица сделала прощальный круг и стала резко набирать высоту, постепенно растворяясь в яркой голубизне неба.

Такое небо и белая птица в нем щемящей болью далекого воспоминания молодости отозвались в сердце Питера. Он все смотрел и смотрел вслед улетающему голубю, не в силах оторваться от нахлынувших полузабытых чувств.

Тогда Питер еще учился и после третьего курса поселился в доме, где жили аспиранты. Это было трудновато, в смысле платы, но имело и свои преимущества. Среди однокурсников Питера несколько студентов уже вышли из юношеского возраста. Один отслужил в артиллерии, откуда его уволили за пьянство. Другой был давно женат, отец двоих детей, и потерял все состояние из-за нечистоплотности своего поверенного. Работал он сосредоточенно, хотя в его возрасте, за тридцать, запоминать уже было трудно, и соображал он туго. Тягостно было смотреть, как он с совершенно убитым видом, словно весь свет ему опостылел, пытался тянуть «воз науки».
Увлечение живописью и кое-какие собственные попытки рисовать у Питера материализовались в ряд любимых картин, которые, он, обустраивая свое новое жилье, сразу развесил по стенам. Книги и постоянные спутники его студенческой жизни – милые безделушки – хорошо вписались в казенную пустоту комнаты. Он заводил случайные знакомства, но друзей не имел, потому что не мог подстраиваться под собеседника. Он не мог, как другие, разговаривать о том, что его волновало, не заботясь, интересно ли это собеседнику. Острое чувство одиночества не покидало Питера никогда.

С Ходкинсом он подружился без труда. Плотный жизнерадостный Фрэнк Ходкинс имел всегда прекрасный цвет лица и был щедр на сияющую улыбку. Хотя Питер в глубине души посмеивался над Ходкинсом, он его любил. Его забавляло простодушие и привлекал ровный характер этого парня. Они часто бывали в кафе в здании факультета, где Фрэнку нравилась одна девушка – официантка. Она была высокая, худая, с узкими бедрами и плоской грудью.

– Какое у нее личико! – восторгался Ходкинс.

– Какое у нее личико! – восторгался Ходкинс.

– Кому нужно это личико?

Мелкие черты лица, туповатое выражение на нем и медлительная грузная походка завершали портрет этой девушки. Робевшему перед женщинами Ходкинсу никак не удавалось завязать с ней знакомство.

Фрэнк часто просил Питера как-нибудь познакомить их. Но как это сделать, если девица ничего, кроме неприязни, у Питера не вызывала. И будь она хоть набитой дурой – сразу поймет, что он ее презирает. Но Ходкинс все страдал, узнав откуда-то что ее зовут Диана.

– Какое противное имя, – фыркнул Питер.

– Почему? – простодушно удивился Фрэнк. – А мне нравится.

– Очень уж претенциозное.

Но вечером Фрэнк сломил его сопротивление и они пошли знакомиться. Когда она подала чай и поджаренные булочки, Питер улыбнулся и заметил:

– Что-то вы сегодня не на коне, Диана?

– А я посоветовала бы вам не совать нос в чужие дела, – отрезала она, отойдя за стойку.

– Как это глупо, – зашикал Фрэнк. – Зачем ты ее злишь? Видишь – обиделась.

– Да плевать мне на ее нервы, – ответил Питер.

Но грубость девицы его задела. Когда она принесла счета, Питер попытался снова заговорить.

– Вы больше не хотите с нами разговаривать? – улыбнулся он.

– Нам не о чем говорить. Платите и до свидания.

Листок со счетом лег на стол перед обескураженным Питером.

– Ловко она тебя, – сказал Ходкинс, когда они вышли на улицу.

– Наглая тупая девка, – раздосадовано сказал Питер. – Ноги моей здесь больше не будет!

Действительно, они перестали сюда ходить на пятичасовой чай и вскоре история с официанткой была забыта. Но где-то в глубине души Питеру досаждало уязвленное самолюбие. Стыдясь своей слабости, он как-то раз все же отправился в кафе, куда поклялся больше не ходить.

Острое чувство унижения не проходило. Ему требовалось как-то расквитаться с этой бледной личностью. Питер в душе ругал ее на чем свет стоит и твердо решил отомстить сегодня же. Борьба с самим собой отняла у него много времени и сил.

– А я думала, что вы уже не придете, – сказала Диана, когда он уселся за столик.

– Не мог раньше, дела… – пробормотал польщенный Питер, теряя весь свой пыл мщения.

– Вы ведь студент?

– Да.

«Вот видишь, – он обращался сам к себе, – она первая заговорила. Недалек тот день, когда я смогу ей выложить все, что о ней думаю!» – ликовал Питер.

Пока она сидела и шевелила губами над книгой, он сделал на салфетке небольшой набросок карандашом и выложил его рядом со счетом, когда неизменный белый листок лег на стол.

– Это что, вы меня срисовали? – удивилась Диана и улыбнулась.

– Вас – подтвердил Питер.

– Надо же, как похожа, – девушка разглядывала рисунок.

С его стороны глупо было на нее обижаться тогда. Наверное, он сам виноват. Никто не хотел ему грубить, просто всегда он производит на людей дурное впечатление. Это и многое другое приходило в голову Питеру, когда он возвращался в тот вечер домой. На следующий день он не находил себе места, дожидаясь чайного времени.

Так мало-помалу визиты в это кафе стали ему необходимы. Однажды он сел на старое место и когда она подошла, поздоровался как ни в чем не бывало. Но Диана была холодна. И причина скоро прояснилась. Недалеко от его столика сидел плотный мужчина с рыжеватыми короткими усами. Ему-то и было отдано сегодня внимание официантки. Питер взорвался и бегом бросился вон.

Но непобедимое чувство легко преодолело его сопротивление. И тут уже услужливая логика подсовывала ему десятки очень убедительных объяснений, из которых следовало, что самолюбие, честь, здравый смысл – все чепуха. Есть только желание видеть ее.

Как-то под вечер Питер явился в кафе и сел за столик другой официантки. Ему захотелось позлить Диану, впрочем в успехе он сильно сомневался. Но подошла она.

– Тильды сегодня не будет, у нее заболела мать, – сухо мямлила Диана, приготовив блокнотик и карандаш.

– Не хотите ли как-нибудь вечером со мной поужинать? – выпалил он без всяких предисловий.

– Ну что ж, можно, – казалось, ее ничем не удивишь. – По четвергам я заканчиваю пораньше.

В день встречи он ужасно волновался, и беседа не клеилась. Или не о чем было говорить. Его слова ее настораживали или обижали. Ей чудилась насмешка или издевка, а ему трудно было найти тему разговора. Случайно он заговорил об официантках, и тут девушка ожила. Оказалось, она не высокого мнения о подругах, а заведующую прямо ненавидит.

– Терпеть ее не могу, такую задаваку. Она-то ведь и понятия не имеет, что я все про нее знаю.

– Что ж такого? – спросил Питер.

– Пусть недотрогу не корчит. По выходным ездит в Кингем с мужчиной. Как вам это нравится? – мнение Питера ее совсем не интересовало, просто она часть фразы заканчивала вопросом.

Разливая вино по высоким фужерам, он страстно желал, чтобы вечер прошел хорошо. Питер спросил:

– Диана, вам хорошо здесь?

– Конечно.

– Пойдемте со мной еще куда-нибудь?

– Можно, – неизменным словечком ответила она.

Ее безразличие бесило Питера, но не видеть ее было еще несноснее.

Между ними все время назревала ссора. Он уже ненавидел себя за то, что любит ее. Ей словно доставляло удовольствие унижать его. С каждой новой обидой в нем все больше скапливалась злость. Но в этот вечер она была настроена дружелюбно.

Он смотрел на нее, не зная что сказать. Всякий раз вымучивал какую-то фразу, чтобы только удержать девушку рядом. Полюбив, он утратил способность болтать на тему любви.

– Не знаю, почему вы так ко мне относитесь? – спросил Питер, покрываясь идиотским румянцем.

Равнодушие сквозило в ее взгляде.

– Я вам будто ни к чему, – добавил он.

– А что мне до вас?

– И в самом деле, что? – он вынул из кармана газету и развернул ее.

– Что вы все обижаетесь ни с того, ни с сего? – спокойно проговорила она.

– Хотите доставить мне удовольствие, – сразу заговорил Питер.

– Смотря какое.

– Позвольте проводить вас вечером домой.

– Можно, – она помолчала. – Какой-то вы чудной, я вас не пойму.

– Понять меня вовсе несложно, – ответил он с горечью.

– Наши девушки смеются над вами. Говорят, вы врезались в меня по уши.

– Вам-то ведь это безразлично.

– А что мне до вас?

Питер вспыхнул и всерьез разозлился. Нервы сдали.

– Послушайте, Диана. Так больше продолжаться не может, – простонал он сквозь зубы. – Это слишком унизительно. Если я сейчас уйду, я больше никогда не вернусь. Вы меня больше не увидите.

– Ишь ты! Кажется, решили меня напугать? Так я вам вот что скажу: катись, дорогой, отсюда.

– Тогда прощайте.
Питер терзался весь вечер. Он шел от нее нарочно медленно в надежде, что она позовет. Но никто его не окликнул. Питер понял, что Диана была рада избавиться от него.

Как он мог ее полюбить? Она не была ни прелестной, ни остроумной. Все ее разговоры были пошлыми, житейская хитрость отвратительной, а отсутствие доброты делало ее отталкивающей. Ее радовало несчастье другого, ничего приятней для нее не было, как насолить ближнему. Питеру были противны ее волосы, худосочные бедра и зеленоватая кожа.

Но он был совершенно беспомощен. Он любил эту женщину и понимал, что до сих пор еще никого не любил. Он прощал ей недостатки наружности и характера. Может быть, он их тоже любил, ведь они ему не мешали. И, ценя свободу, он ненавидел эти опутавшие его цепи.

Но так или иначе после сегодняшнего разговора он не мог к ней вернуться. Думы плавно перешли в прошлое и он подумал: «Неужели маленькая Полли тоже так страдала? Неужели она познала из-за меня такие же муки, какие я испытываю сейчас?» В нем тяжело зашевелилась совесть.

– Но я ведь тогда не знал, как бывает. Не знал, что это такое! – в отчаянии воскликнул он, печально вздохнув.

Эмилия Кинг


Рецензии