Хроника гнусных времён

Глава 12


Когда Кирилл остановил машину возле кованых железных ворот, оказалось, что тетя Александра караулит в смородиновых кустах по ту сторону забора. Лиловый халат виднелся среди густых веток.— Мама, — сказала Соня убитым голосом.

— «Мама», — передразнил ее Кирилл. Он очень строго сказал себе, что его не интересует ничто и никто, кроме Насти Сотниковой и предстоящей ночи, но следовать выбранному курсу было почему-то трудно.

— Сонечка, ты ей ничего не говори, — заторопилась Настя, — Кирилл все правильно решил. Давай про ожерелье вообще не вспоминать, как будто мы ничего не знаем.

— Если мама узнает, она меня не простит, — как завороженная повторила Соня, не отрывая взгляда от зашевелившегося в кустах халата, — я и так…

— Я вашу маму утоплю в Финском заливе, — пообещал Кирилл, перегнулся через Настю и стал шарить в бардачке, — если она еще раз в моем присутствии откроет рот. Так ей и передайте.

— Что ты ищешь? — спросила Настя.

— Я уже нашел.

Он выудил из бардачка длинную картонную коробку и через плечо кинул ее на заднее сиденье.

— Это фонендоскоп, — объяснил он злобно, — если вы мне сейчас скажете, что у вас дома не такой, а какой-то другой и мама это непременно заметит, я утоплю вас в Финском заливе вместе с ней.

— Откуда он у вас? — Соня взяла коробку обеими руками, как будто заморскую диковинку.

— Купил в аптеке.

Настя, смотревшая на него в упор, вдруг засмеялась, схватила его руку, лежавшую на руле, и звонко поцеловала. Перевернула и поцеловала еще раз — в ладонь.

Он смутился так, что стало жарко затылку. И Соня в зеркале не отрывала от него глаз.

— Спасибо, — вдруг сказала она, — я ведь так и не поблагодарила вас.

— Пожалуйста, — перебил ее Кирилл. — Давайте. Вылезайте и уводите вашу маму из засады. Только вы можете с ней справиться.

— Когда ты заходил в аптеку? — спросила Настя, провожая глазами удаляющуюся к калитке Сонину спину.

— Когда ты покупала своих кур. Кстати, почему мы так нигде и не поели, я не понял?

— Потому что нас ждут дома, — сказала она удивленно, как будто он спрашивал у нее какую-то глупость.

— Ах, да, — сказал Кирилл, — я забыл. Нас ждут дома, поэтому поесть мы нигде не можем. Хорошие мальчики и девочки всегда слушаются маму и папу.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Почему ты так злишься?

— Я не злюсь.

— Нет, злишься. Ты начал злиться, когда отдал Соне фонендоскоп. Тебе неудобно, что ты его купил?

Не мог же он сказать ей, что отныне их проблемы его не касаются!

— Настя, я не злюсь. Все нормально. Открывай мне ворота, и я заеду.

— Давай я заеду, — вдруг предложила она весело, — мне всю жизнь хотелось хоть сто метров проехать на такой машине.

— Нет! — завопил он испуганно. Однажды он видел, как она заезжает в ворота.

— Ты жадина-говядина, — сказала она и засмеялась, — тебе жалко дать мне порулить, потому что твоя машина тебе дороже, чем я!

И, стиснув руками его шею, она притянула к себе его голову и поцеловала в губы.

Краем глаза он видел продолжавшееся лиловое шевеление в смородиновых кустах, и машина стояла очень неудобно — поперек проезжей части, — и вот-вот могла выскочить тетя Нина с руководящими указаниями или Настин отец с очередной доской для очередной скамейки, но она целовалась с ним так самозабвенно и с таким вкусом, что очень быстро он перестал соображать, и задышал коротко и бурно, и его ладони оказались у нее на груди, и обнаружилось, что под полотняным пиджачком у нее ничего нет — совсем ничего, только она сама, гладкая, крепкая, шелковистая и чуть-чуть влажная.

Он совсем забыл, какая она на ощупь.

Как она сказала? Жадина-говядина?

От жадности он укусил ее за шею. От жадности он чуть не оторвал плоскую пуговицу, которая мешала ему, все время попадаясь под руку. От жадности он готов был проглотить ее целиком — только бы она никому, кроме него, не досталась.

Кажется, он намеревался быть благоразумным. Свежая рубаха стала совсем мокрой от пота.

— Настя!! — закричали с участка. — Настя, ты курицу привезла?!

Она оторвалась от него, бессмысленно одернула задравшийся пиджачок и, пошарив рукой, нашла свои очки и нацепила их на нос, и оказалось, что нацепила вверх ногами.

Кирилл смотрел на нее и молчал.

— Я не виновата, — быстро сказала она, — я не ожидала. Я просто так. Я очень соскучилась по тебе, а ты был такой злющий и такой… замечательный.

Он молчал.

— Ты действуешь на меня как-то странно, — добавила она и вдруг выскочила из машины и побежала по дорожке. — Ворота сам откроешь! — крикнула она уже из-за калитки.

Некоторое время он прикидывал, что правильнее сделать — рассердиться или засмеяться, и решил, что сердиться не станет. Она тоже действовала на него каким-то странным образом, но зато он совершенно точно знал, что нужно, чтобы как следует разобраться, в чем именно странность.

Отсутствие родственников, закрытая дверь и кровать на драконьих лапах. В крайнем случае, сойдет и диван.

Костромин загнал машину в гараж, запер на все замки и пошел к дому.

— Кирилл! — окликнули его из-за георгинов. Он остановился. За георгинами раздалось бормотание, какой-то шорох, потом сильно забила по листьям вода, и выглянул Сергей — мокрый, грязный и без очков.

— Почему-то я должен поливать эти проклятые георгины! — сказал он сердито и отряхнулся, как мокрая собака. — Шланг ни черта не держится.

— Я разуюсь и посмотрю, — предложил Кирилл.

— Спасибо.

Сергей вылез на дорожку, и оказалось, что шорты у него промокли насквозь, а ноги до колен такие грязные, как будто он месил глину.

— Дай мне сигарету. Я все силы потерял и сигареты промочил. А все из-за этого шланга.

Кирилл вытащил свою пачку.

Кажется, раньше он не любил, когда у него просили сигареты.

— Вы ездили к ювелиру? — спросил Сергей, прикурив.

— Ну да.

— И как это ты ее уговорил? — пробормотал Сергей и посмотрел вдоль дорожки. — Я был уверен, что она ни за что не поедет.

— Ну да.
— Что вам там сказали?

Кирилл тоже посмотрел вдоль дорожки. Скрывать не было никакого смысла. Сергей, каким бы он ни был, вряд ли побежит с докладом к тете Александре.

— Сказали, что ожерелье подлинное, сомнений никаких. Девятнадцатый век, середина. Соне они не звонили. Зато сказали, что ты в прошлую пятницу им звонил и они тебя проинформировали в том смысле, что оно настоящее и стоит больших денег.

— Я? — поразился Сергей. — Я им звонил?! В прошлую пятницу?!

— А что? — спросил Кирилл. — Ты не звонил?

— Нет. Конечно, нет. Что еще за чертовщина! А Соне кто звонил, если они не звонили?!

— Я не знаю, — Кирилл пожал плечами, — кто-то из родственников, как я понимаю. Это не ты случайно?

Сергей швырнул окурок в лужу, натекшую на дорожку из георгиновых кустов.

— Я не звонил Соне. Я не звонил Францу. Я никому не звонил. Я привел им Соню с ожерельем и больше ни с кем не разговаривал. Что, черт побери, за дела!

— Я тоже не знаю, — признался Кирилл, — я так понимаю, что кто-то из родных решил, что ему ожерелье будет полезней, чем Соне. Поэтому он позвонил ювелиру, сказал, что он — это ты, то есть Сергей Сергеевич, узнал, что оно ценное и подлинное, а потом позвонил Соне и сообщил, что оно фальшивое. Соня ударилась в слезы и заявила, что про ожерелье слышать ничего не хочет. Дальше его просто нужно было оттуда забрать, и все.

— Как все? — забормотал Сергей. — Что значит — все? Это ведь… обман? Подлог?

— Обман и подлог, — согласился Кирилл, — я про то и толкую. Соне звонили со Светиного мобильного, это я проверил сразу. Кто звонил, не знаю. Кто-то из наших. То есть из ваших.

— Зачем?! Все равно это бы выяснилось. Франц спросил бы у меня, а я бы сказал, как все было.

— Франц мог спросить у тебя через год. Или два. Ну и что? Все равно концов к тому времени было бы не найти. Любимый брат уговорил бы ее подарить стекляшки ему или его подруге. Брат бы передарил или продал, никто же не знал, что оно не поддельное. Ведь Соня семье сказала, что оно фальшивое. Вот и все дела.

— Ты думаешь, это Влад все устроил? — спросил Сергей, и лицо у него стало брезгливым. — Просто чтобы надуть Соню?

— Я не знаю, кто это сделал, но, конечно, затем, чтобы надуть Соню.

— Гадость какая, — сморщился Сергей, — ужасная гадость. Неужели Влад?

— Я не знаю, — повторил Кирилл, — ты закрутил бы кран, смотри, какой потоп.

Сергей посмотрел на воду у себя под ногами и не двинулся с места.

— Что теперь нам делать?

— В смысле? — удивился Кирилл.

— Ну, как нам выяснять, кто именно наплел Соне небылиц?

— Я не знаю. Думаю, что никак.

— Это нельзя так оставить, — заявил Сергей нетерпеливо, — а если бы ты не поехал выяснять, Сонино наследство пропало бы?! Совсем?!

— Пропало бы, — подтвердил Кирилл. — Кстати, про брата я просто так сказал. Ему не так уж и нужно убеждать ее в том, что оно фальшивое. Он бы все равно денежки у нее очень легко выманил. Она его обожает. Больше, чем всех остальных. Она бы их ему и так отдала.

— Тогда кто? Мама? Дядя Дима? Настена?

— Я не знаю, — повторил Кирилл с раздражением, — если хочешь, можешь выяснять сам. Только Соня просила, чтобы мы ничего не говорили тете Александре. Не ранили ее нежную душу. Ну, мы обещали не ранить.

— Кто ты такой, Кирилл? — вдруг спросил Сергей. — Мент?

— У меня бизнес, — ответил Кирилл, — я продаю строительные материалы. Делаю щетки и кисти. У меня два завода. В Китае и в Пензенской области. Я не мент.

— Тогда откуда ты все знаешь?

Кирилла это позабавило:.

— Ничего такого я не знаю. Просто я внимательно смотрю и слушаю. Ювелир не стал бы звонить после восьми часов вечера, да еще за город. Он позвонил бы в двенадцать дня в ее питерскую квартиру.

— Элементарно, Ватсон, — пробормотал Сергей, и Кирилл улыбнулся. — Ты прикрутишь шланг?

— Прикручу. И есть очень хочется. Заехать в ресторан мы не могли. Нас, видите ли, ждали к ужину мама с папой.

— А что, твои родители никогда не ждут тебя к ужину?

— Нет, — сказал Кирилл, — не ждут. Примерно с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать лет, я ужинаю один.

Вдвоем они кое-как прикрутили шланг и получили от Нины Павловны нагоняй за то, что развели на дорожке грязь и «теперь все потащат ее в дом, а убирать у нее нет никаких сил».

Дмитрий Павлович руководил приготовлением кур, вернее, не столько приготовлением, сколько грилем, в котором куры должны были жариться, и в пылу сражения позабыл на огне пустой чайник. Все долго принюхивались к странной металлической вони и сообщали друг другу, что «раньше так никогда не пахло». Дмитрий Павлович заглядывал в плиту, сердился и доказывал, что, наоборот, так пахло всегда, просто на этот раз аромат более насыщенный.

В конце концов Юлия Витальевна обнаружила на плите источник более насыщенного аромата, но спасти его было уже нельзя, он прогорел до дыр. Тетя Александра заголосила про астму, удушье и про то, что все желают ее смерти. Настя стала снимать с конфорки раскаленную решетку и сильно обожгла палец. Муся попрощалась и уехала. Света качалась в гамаке и время от времени говорила оттуда, что все ей надоели. Кирилл утащил из буфета огромный ломоть черного хлеба, а из кошелки на террасе два пупырчатых огурца и ел их на лавочке за жасмином. Нина Павловна нашла его и приказала ставить самовар, а Юлия Витальевна, услышавшая разговор, сказала, что ставить самовар еще рано, а нужно всем сесть и наконец поесть. Кирилл, прожевав огурец с хлебом, ответил, что поесть он давно мечтает, и обе дамы заспорили, из-за чего же ужин так задержался.

Когда наконец уселись на террасе и наступили тишина, благолепие и сытость, Кириллу показалось, что он ждал этого момента всю свою жизнь.

Задержавшийся ужин был вкусным, и никто не ссорился, а все мирно разговаривали, и даже Света не говорила гадостей Соне, а Владик не пихал в бок свою мамашу. Чай пили до двенадцатого часа и потом еще долго сидели просто так, слушая близкий Финский залив и стрекотание полуночных цикад в траве. Потом Сергей ушел проверить, закрыты ли поливальные краны, а Кирилл мирно курил на крылечке, где его заметила Нина Павловна и сказала, что у них принято равноправие, и если женщины должны после еды еще разобрать и вымыть посуду, то мужчины вполне могут им помочь, а не мечтать, глядя в звездное небо. Кирилл согласился с тем, что это справедливо, и Нина Павловна вручила ему самовар, который следовало ополоснуть и поставить на садовое крылечко.Он подволок самовар под толстую струю высокого уличного крана, вытряхнул остатки углей и обошел дом, держа самовар за одну ручку. Было совсем темно, и голоса почти не доносились на эту сторону сада. Кирилл пристроил свою ношу на крыльцо и посмотрел на чернильное пятно соседнего дома. Дом был темным и зловещим и казался необитаемым, как декорация к фильму ужасов.

Кто там может прятаться? Зачем?

Он достал сигарету и щелкнул зажигалкой. Теплое пламя осветило руки, сделав окружающую тьму еще более плотной.

— Нет, — сказал кто-то совсем близко, Кирилл вздрогнул, пламя метнулось и погасло. — Я не знаю! И вообще, это ерунда какая-то!

Кирилл шагнул к крыльцу, в глухую темень, и оглянулся, всматриваясь в кусты. Говорил Сергей. Кирилл не видел его, но слышал очень хорошо.

— Оставь это мне. Я завтра же разберусь. Господи, какие глупости!

Его собеседник молчал, а подобраться поближе Кирилл не мог.

— Подожди! — сказал в темноте Сергей. — Да это не текст, а черт знает что.

Раздалось какое-то шевеление, послышался треск веток, и Сергей появился на дорожке в двух шагах от Кирилла. Лица было не видно, только майка отчетливо белела, как намазанная фосфором. Он постоял на дорожке и пошел к дому, обходя его с другой стороны. Кирилла он не заметил.

Черт побери, опять ночной разговор в саду, только на этот раз Кирилл почему-то по голове не получил.

С кем он разговаривал? О чем?

Кирилл еще постоял, прислушиваясь.

Никаких шагов, шорохов и скрипов. Ночной ветер тихонько шевелил листья. С какой стороны пришел гость? Из соседнего дома? Или из парка? Или с террасы, когда все разбрелись после ужина неизвестно куда?

Со своего места под крыльцом Кирилл дотянулся и подергал дверь в дом. Она была заперта. Значит, с садового крыльца никто не спускался.

Где этот человек? Ушел? Или из темноты наблюдает за Кириллом? Наверняка его рубаха так же фосфоресцирует в темноте, как Сергеева майка.

Наступив на клумбу, Кирилл выбрался на дорожку и обежал дом. На террасе горел свет, но никого не было, очевидно, все давно убрали со стола и разошлись. В кухне было темно. Кирилл заглянул на лестницу и приоткрыл дверь в пустую гостиную.

— Вы что-то ищете? — спросила Нина Павловна, появляясь в конце коридора.

— Сергея не видели? Я хотел попросить у него сигарету.

— Он давно спит, — проинформировала Нина Павловна, — а курить на ночь…

— Очень вредно, я знаю, — перебил Кирилл, — а Света или Владик? Тоже спят?

Нина Павловна пожала плечами. На локте у нее висело полотенце, она подхватила его и зачем-то протерла раму ближайшей картины.

— Света в ванной, а Владик, по-моему, собирается смотреть «Формулу-1». Он в библиотеке.

— «Формулу-1» по вторникам не показывают, — пробормотал Кирилл.

— Что?!

— Ничего.

— Вам больше ничего не нужно на улице? Я запираю дверь.

Кирилл смотрел, как проворные пальцы повернули ключ и задвинули старомодную щеколду.

— Кирилл, — позвала Настя с верхней лестничной площадки, — тебя забыли на улице?

— Нет, — откликнулся он, — я иду.

Тем не менее он медлил.

Нина Павловна скрылась за своей дверью, вода перестала отдаленно шуметь в ванной, из чего следовало, что Света закончила свои омовения и вот-вот покажется в коридоре, Дмитрий Павлович что-то громко сказал и засмеялся — и все стихло.

Никто не собирался ни входить, ни выходить из дома.

В коридоре было темно, только отсвечивал бок длинной вазы с сухими цветами, освещенный лунным светом из квадратного окна.

Кирилл еще постоял, неизвестно чего выжидая, пошел к лестнице, зацепился ногой и чуть не упал, с грохотом свалив что-то с вешалки.

— Черт побери!

Он зацепился за ремень сумки, пристроенной к обувному шкафчику, вывалив на пол темную кучу барахла.

Этого только не хватало!

Он присел на корточки и стал как попало пихать все обратно в сумку. Что-то металлически брякнуло у него в руках, и он замер, быстро обследуя пальцами длинный и холодный предмет.

Плоская металлическая коробочка, на ощупь довольно тяжелая.

Выключатель был далеко, у самой двери, и он не стал зажигать свет. Вместо этого он подтащил сумку и коробочку к лунному прямоугольнику у окна.

Коробочка не открывалась, и он потянул изо всех сил. Крышка откинулась, и он едва успел ее поймать.

В коробочке был шприц и несколько больших ампул, лежавших отдельно.

Секунду Кирилл смотрел, а потом быстро полез в карман за зажигалкой. Зажигалка щелкнула, взметнулось пламя, и, близко поднеся ампулу к огню, он прочел название лекарства.

Так. И что это значит?

Он захлопнул коробочку, наугад сунул ее в сумку. На полу еще оставалось какое-то барахло, и его тоже следовало вернуть на место.

Быстрые шаги заставили его метнуться обратно к вешалке и обувному шкафчику. Он присел на корточки, придерживая коробочку внутри сумки и запихивая ее поглубже. Шаги прозвучали совсем близко, в дальнем конце коридора распахнулась дверь, выплеснув непривычно яркий свет, и Соня в мышиной пижаме спросила негромко:

— Кто здесь?

— Это я, — откликнулся Кирилл, — я тут что-то уронил.

— Что? — Она показалась в коридоре, и тетя Александра спросила из комнаты:

— Что там происходит? Ночь на дворе, а в этом доме никто не спит, как в борделе! Соня, куда ты пошла?

— Какую-то сумку, — продолжал Кирилл. — Вот. Видите?

Она подбежала и почти вырвала сумку у него из рук.

— Это моя, — сказала она, слегка задыхаясь, — зачем вы ее взяли?

— Я же говорю, — объяснил Кирилл спокойно, — я ее уронил. Случайно. Из нее что-то выпало, я подобрал.

— Что? — почти крикнула Соня. — Что из нее выпало?!

— Да вот, — сказал Кирилл и протянул ей какие-то бумажки, — и еще кошелек. Я его на место положил.

— И все? — спросила она, прижимая сумку к животу обеими руками. — Все, — ответил он и, не удержавшись, добавил:

— А что еще должно было выпасть?

— Соня, немедленно вернись и закрой дверь. Сквозит ужасно! — раздалось из комнаты. — С кем ты там разговариваешь посреди ночи?! Совсем стыд потеряла! Никого не щадишь! Даже мой покой тебе не дорог!

— Я иду, мама, — произнесла Соня отчетливо, — извините меня, Кирилл. Я просто нервная. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

И она скрылась вместе со своей сумкой.

Он подождал, пока за ней закроется дверь, и стал подниматься по лестнице.

Медицинская коробочка со шприцем принадлежала Соне, он понял это и без ее объяснений.

Не было ничего странного в том, что медсестра носит с собой коробочку со шприцем. Мало ли что.

Странными были ампулы — их количество и содержимое. И еще то, что она так испугалась.

Почему она так испугалась? Почему она спрашивала, что именно он вытряхнул из ее сумки? Боялась, что он найдет шприц? Но ведь сам по себе шприц, да еще в сумке у медсестры, не должен вызывать никаких подозрений, а она испугалась так, что у нее даже сбилось дыхание.

Для какой цели Соня предназначала ампулы?

Для кого они были приготовлены?

Кирилл вошел в свою — Настину — комнату и тихо прикрыл за собой дверь.

— Где ты болтался так долго? — спросила Настя сонно. — Я почти заснула.

— Происходит что-то странное, — сказал он негромко, и с Насти мигом слетел весь сон. — Происходит что-то очень странное, и я не могу понять — что.

Кириллу показалось, что он совсем не спал, и все же в середине ночи он проснулся, значит, все-таки спал.

Настя ровно дышала ему в плечо. Невесомая рука лежала у него на животе, пальцы чуть-чуть подрагивали, касались его кожи, и ему нравилось это дрожание — как будто она гладила его, очень легко.

Осторожно, стараясь не делать лишних движений, он заправил за ухо скользкие шелковистые волосы и потрогал губами разгоревшуюся от сна мочку, наткнувшись на серьгу, которая звякнула о зубы, и он засмеялся.

Никогда в жизни ему не нравилось ни с кем спать. В том смысле, чтобы делить с кем-то свое драгоценное, личное, неприкосновенное пространство, приспособленное только для него. Он не оставлял у себя девиц, предпочитая романтические выходные в домах отдыха. Он слишком любил себя, и свой покой, и свое одиночество и не желал ничего менять даже во имя радостей секса.

За три дня он так привык к Настиному присутствию рядом с собой, что ему было странно, что когда-то он спал один, без нее.

Он вернется в Москву, в свою квартиру, на свою территорию и снова станет спать один. Не будет никакого подрагивания тонких пальцев у него на животе и серьги, на которую наткнулись губы.

Он не знал, хорошо это или плохо — семьсот километров шоссе между ним и Настей Сотниковой.

Она оказалась слишком близко к нему, и не только в постели. Как быстро и как безнадежно он потерял то, к чему всегда так стремился, о чем мечтал, что выстраивал с упорством и тщательностью.

Независимость.

Он совсем не думал об этом, когда приглашал ее в Дублин, когда соглашался ехать с ней в этот дом и затевал расследование.

Глупый кролик по собственной воле влез в мешок, колышек упал, и петля затянулась. Пока еще он вполне может прогрызть в мешке дыру, выбраться на волю и добежать до ближайшего леса, но это пока. Очень скоро мешок превратится в клетку, из которой будет не добраться до ближайшего леса.

Ни одна из знакомых ему девиц не засунула бы его мобильный телефон за диван, чтобы он не мешал ему спать. Ни одна не спросила бы про трусы с зайчиками из «Плейбоя». Ни одна не стала бы пить с ним виски на ковре перед камином. Ни одна из них не стала бы кидать его в кровать только потому, что он оказался в мокрой рубахе.

Никто из них не нацепил бы на себя очки вверх ногами после трех поцелуев в машине.

Большинство из них старательно изображали из себя леди, играли в какие-то сложные игры, заставляя его подыгрывать и делать вид, что он верит, будто они — леди.

Настя вся — от очков и до ногтей на ногах — была настоящая.

Именно поэтому он не знал, что станет с ней делать, когда все закончится.

Она вздохнула рядом, завозилась и повернулась к нему спиной, устроившись щекой на его ладони. Как будто так и надо. Ему было неудобно, ее локоть давил ему в грудь, но он терпел, а потом вдруг рассердился.

Почему он должен лежать и думать тяжкие думы, а она спит и ничем ему не помогает?!

Он вытащил ладонь из-под ее щеки, но она не проснулась. Ему очень хотелось ее разбудить, и он понимал, что просто так будить ее среди ночи — свинство.

Тогда он выбрался из постели, нашел на полу свои джинсы, которые бросил, когда она вечером прыгнула на него, и вышел с сигаретой на балкон.

Было очень тепло, странно тепло, и он в который раз подумал, что такое лето на Балтике случается, наверное, раз в пятьдесят лет. Пахло садом, близкой землей, смолой от елки, которую он однажды держал за колкую лапу, и водой из Финского залива.

Где-то открылось окно, и он, вздрогнув, посмотрел вниз.

Опять ночные гости?!

Внизу никого не было, и больше никаких звуков не доносилось из спящего сада, и Кирилл вздохнул, решив, что от тайн, которые скрывает этот дом, у него начался приступ паранойи.

Тайны, черт их побери.

Он вернулся в комнату и постоял над спящей Настей, понимая, что больше ни за что не заснет. Иногда с ним такое случалось — бессонница являлась из глубины перегруженного сознания, гадко усмехалась и усаживалась рядом с ним на постель. Он знал, что прогнать ее можно, только сделав вид, что ему нет до нее никакого дела.

Может, все-таки разбудить Настю?

Он не стал ее будить. Он поцеловал ее в щеку кротким целомудренным поцелуем, от которого самому стало тошно, нацепил джинсы и вышел в коридор.

Он возьмет в библиотеке книжку, поставит чайник и посидит часок на кухне с книжкой и горячим чаем. Все лучше, чем маяться, не спать и препираться с бессонницей, уговаривая ее проваливать к черту.

Дом спал, только луна бродила по темному коридору, по кухне, по плиточному полу на террасе, который светился странным ночным светом. Отчего-то Кириллу было неуютно, и он пожалел, что не надел майку. Как будто луна его смущала.
Ощупью он пробрался в кухню, зажег газ, разом осветивший кухню загадочным синим светом, и тут только вспомнил, что чайник сегодня погиб, источая тот самый «насыщенный аромат», который так расхваливал Дмитрий Павлович. Кирилл пробормотал себе под нос какое-то ругательство, полез за туркой и ударился босой ногой обо что-то твердое и мокрое.

Он зашипел от боли — пальцы как будто свело, — присел и увидел на полу старый велосипедный насос, невесть как попавший в кухню.

Скорее всего придурок Владик что-то делал со своим велосипедом, да так и бросил насос посреди дороги.

От злости Кирилл еще раз пнул насос ногой — несильно, чтобы не дай бог не разбудить кого-нибудь, к примеру бдительную тетю Александру, — налил в турку воды и поставил ее на огонь.

Почему Соня так испугалась, когда увидела у него в руках свою сумку? С кем ночью разговаривал Сергей? Что именно он собирался узнать завтра?

Для кого предназначены ампулы в металлической коробочке?

Кирилл задумчиво смотрел в огонь, когда совершенно отчетливо услышал, как стукнуло об пол что-то тяжелое. Он замер, но больше не доносилось ни звука. Он выключил газ, сиплое, еле слышное гудение мешало ему, и, осторожно ступая, выглянул в коридор.

Тишина. Лунный свет. Сухие цветы в высоких вазах.

В ушах тоненько зазвенело, и он потряс головой, надеясь вытряхнуть звон. Ничего не происходило, но он знал — что-то случилось. Знал совершенно точно, наверняка.

На притолоке возле двери Настя держала большой старый фонарь. Кирилл брал его однажды, когда искал в сарае какие-нибудь подходящие башмаки. Он осторожно взял фонарь и бесшумно обулся.

Дверь на улицу была закрыта. Он посветил — щеколда задвинута, все в порядке. Садовая дверь тоже была заперта. Он взялся за ручку и навалился как следует.

Нет. Дело не в этом. Все закрыто.

Он стоял в темном коридоре и быстро соображал, что делать дальше. Ломиться в комнаты? Открывать все двери подряд? Устроить большой переполох? Вогнать наконец-то в гроб тетю Александру?

Он пошел по коридору, и ему казалось, что подошвы его ботинок грохочут по полу, как будто колонна демонстрантов двигается по Красной площади.

Комната Настиных родителей. Кирилл приостановился. Тишина.

Но в этом доме такие двери и стены, что разобрать, что за ними происходит, — невозможно.

Комната Нины Павловны. Снова тишина.

Впереди комнаты Сергея, Сони и ее мамаши, а дальше гостиная и библиотека. Туда можно зайти, не опасаясь, что кто-то подскочит с воплями: «Спасите, убивают!»

Кирилл миновал дверь Сергея и уже прошел было дальше, но внезапно остановился и оглянулся. — Фонарь он не включал.

Дверь в комнату Сергея была приоткрыта и слегка шевелилась, как будто от сквозняка.

Кирилл вернулся и остановился, прислушиваясь.

— Сергей, — позвал он осторожно и посветил в темный проем. — Сергей!

Никто не ответил, и Кирилл вошел в комнату. Луч старого фонаря, показавшийся ослепительным, метнулся по легкой шторе, по стене, выхватывая куски обоев и картин, и остановился на белом острове постели, вынырнувшем из темноты.

Сергея в комнате не было.

Кирилл быстро оглянулся и зачем-то еще раз позвал:

— Сергей! — и подождал, прислушиваясь.

На распахнутом окне полуночный ветер пузырем надул штору.

Куда он мог деться? Двери закрыты, в коридоре и ванных темно. Выпрыгнул в окно?

Нужно было соображать быстрее, и Кирилл вдруг пожалел, что у него нет с собой никакого оружия. Прошлой ночью он получил доской по голове. Что может произойти на этот раз, он не знал.

Он даже не предполагал, что вчера в саду мог быть Сергей. Он был абсолютно уверен, что знает, кто бродил ночью в туфлях Нины Павловны, — и ошибся.

Значит, скорее всего, он ошибается и во всем остальном.

Кирилл выключил фонарь, бесшумно подошел к окну и отдернул штору.

Ночь. Тишина.

Он посветил вдоль дома в одну и другую стороны — просто так, чтобы не получить по голове сразу же, и, опершись рукой, перескочил через подоконник.

Кого и как он станет искать в темном саду, если он даже приблизительно не знает, в какую сторону идти? К садовой калитке и старому парку? К заливу? К соседнему дому?

Он стоял, стараясь не шевелиться и надеясь на то, что его противник так же плохо видит в темноте, как и он сам.

Знать бы, во что он ввязался, черт побери!.. В глубине кустов что-то затрещало, как будто пробежал зверь. Пробежал и замер. Кирилл вскинул свой фонарь, как автомат, и луч поймал шевеление в старой сирени.

Там кто-то был секунду назад. Был и исчез.

Кирилл заставлял себя ровно и глубоко дышать. Вернуться в дом? Зажечь свет? Разбудить всех?

Он опустил фонарь и прямо у себя под ногами, в пыли увидел неровный широкий след, как будто здесь только что проволокли мешок с песком. Он посветил дальше. След уходил в сторону залива и пропадал в газоне — трава была примята.

«Оставь мне это. Я завтра же во всем разберусь», — так сказал Сергей человеку, которого Кирилл не смог ни разглядеть, ни услышать.

Завтра же. Завтра.

Завтра Сергей уже ни в чем не сможет разобраться.

Кирилл кинулся по следу, уходившему в траву. Ветка хлестнула по лицу. Фонарь дергался у него в руке, и луч плясал по кустам. До залива — рукой подать.

Убивать Сергея в саду — опасно. Или его вытащили из комнаты уже мертвого?

Кирилл ни о чем его не спросил. Он спросил Нину Павловну, и она сказала, что Сергей спит.

Почему он не поговорил с ним, ведь все было яснее ясного?!

Он решил, что ошибся, — вот в чем дело. Он решил…

Сейчас это совершенно неважно. Сейчас он должен найти Сергея. Или его труп.

В густых зарослях фонарь уже почти не помогал, все равно Кирилл ничего не видел дальше собственного носа. И тот человек значительно опережал его. Он потерял слишком много времени, пока бродил по темному дому и вслушивался в бесполезную тишину.

Он опоздает. Он уже опоздал.

Ему казалось, что рядом бежит кто-то еще, но некогда было посмотреть. В темноте не было видно никаких следов, и он просто продирался в сторону залива, даже не представляя себе, что станет делать дальше. Забор. За забором дорога, узкая полоса, и — вода.

Кирилл перепрыгнул через забор и оказался на дороге. Здесь было светлее, чем в саду, луна светила как сумасшедшая, и старый асфальт казался голубым.

Что дальше? Что дальше, черт побери?!

Он кинулся влево, потом вправо, выискивая тропинку, но в темноте найти ее было невозможно. Он нырнул в кусты, прикрывая локтем лицо. Песок стал уходить из-под ног, Кирилл упал на колени, поняв, что угодил в какую-то яму, поднялся и снова рванулся вперед. Ветки внезапно разошлись, и с разгону Кирилл вылетел к самой кромке воды, блестевшей, как новое железо.

Слева берег был виден далеко, до самого мыса, и он был совершенно пуст. Справа берега было мало, через несколько метров начинались заросли, камыши и какая-то путаница земли и воды.

— Сергей! — заорал Кирилл во все горло. — Ты где?!

Ему никто не ответил — странно было бы, если бы ответил. Только вода плескалась, лизала берег. Света старого фонаря не хватало, он не доставал даже до камней, горбившихся в заливе, и Кирилл слышал собственное сердце, которое почему-то распирало горло, не давало дышать.

Сзади послышался треск веток, Кирилл дернулся и отступил назад, в воду, понимая, что сам он как на ладони на фоне железной воды залива и предательница-луна торчит у него за спиной, а противник в темноте, и поделать уже ничего невозможно.

Из кустов прямо к его ногам выскочила огромная темная собачища и остановилась как вкопанная, расставив лапы и оскалив голубые клыки.

— Вы кто? — спросили из темноты. Голос был негромкий и низкий, совсем незнакомый.

— Я из этого дома, — быстро сказал Кирилл, — напротив.

— Что вы здесь делаете?

— Купаюсь!! — заорал Кирилл. — Утопленников ищу, вашу мать!!

Вновь затрещали ветки, Кирилл вскинул фонарь, собака зарычала и припала на передние лапы, готовясь прыгнуть, вцепиться в горло, защищать хозяина.

Из кустов в круглое световое пятно вывалился громоздкий мужик и неловко оступился на песке, припав на левую ногу.

— Спокойно, Дик, — приказал он и спросил у Кирилла как ни в чем не бывало: — Каких утопленников?

— Из нашего сада вытащили человека. Я не знаю, живого или мертвого. Судя по следу — в эту сторону.

— Давно?

— Только что.

— Я никого не видел, — заявил мужик. — Дик, искать! Искать, Дик!

— Я думаю, что он в воде, — сказал Кирилл, и зубы клацнули друг о друга. — Там, — и, отвернувшись, он повел фонарем по воде.

— Собака поищет в кустах, а мы — в воде. — Хромая, человек вошел в воду и пошел вперед, разгребая ее, как танк. Кирилл видел его спину, бычью шею и рубашку в клетку. — Фонаря нет. А ваш плохо светит.

Он обернулся и крикнул в сторону берега:

— Искать, Дик! Искать!

Невидимый в темноте пес тяжело топал по песку, трещали ветки.

— Точно в этой стороне искать?

— Да не знаю я! Я знаю, что его вытащили из сада, а на дороге никаких следов нет.

Кирилл пошел левее, вода доставала до колен, ботинки вязли в иле, и свет фонаря мелькал по камням.

— Не дергайте, — приказал человек издалека, — ровнее водите!

Он снова оступился, плюхнулся в воду и замысловато выругался.

Кирилл думал только о том, что не успел, что время кончилось и он уже не найдет Сергея.

И все-таки он нашел его.

Держась рукой за холодный, обросший водорослями камень, пытаясь не увязнуть в плотном иле, он посветил вперед — и увидел в железной воде голую ногу. Как во сне, он потянул за нее, она легко подалась, и фонарь осветил белую спину и мокрый затылок.

— Сергей, — зачем-то позвал Кирилл и стал тащить его из воды, и ему было страшно, так страшно, как никогда в жизни.

Рядом забурлила вода, послышалось тяжелое сопение, плеск и чавканье ила.

— Так его не поднимешь, — сказал мужик, переводя дыхание, — давай ты за руки, а я за ноги. Ну, взяли! Вдвоем они выволокли Сергея на песок. Он был холодный, мокрый и очень тяжелый. Странно тяжелый. Разве может худой, не слишком спортивный человек быть таким тяжелым?!

— Жив? Или опоздали?!

«Конечно, опоздали, — лихорадочно думал Кирилл, — конечно, мы опоздали. Я опоздал».

Луна освещала бумажно-белое лицо, закинутую руку, заострившийся нос и черный провал рта.

Кирилл делал искусственное дыхание, мокрые руки вырывались, падали, как плети, и было совершенно ясно, что все это — бессмысленно.

— Стой тут, — приказал Кирилл незнакомцу, — я сейчас. Подгоню машину. Мы сами не справимся, это точно.

Ключи от машины были в кармане — он никогда с ними не расставался. Кирилл взлетел на пологий пригорок, перепрыгнул забор и подбежал к гаражу. Замочек, запиравший гаражную дверь со стороны участка, был совсем хлипкий. Кирилл рванул дверь раз, другой, ударил и снова рванул, и она открылась с возмущенным кряхтением.

На бегу он нащупал выключатель, и гараж залился светом так, что Кириллу пришлось зажмуриться и остановиться на секунду — он ничего не видел. На ощупь он поднял поперечную балку, откинул крючки и толкнул наружу тяжеленные ворота.

Они еще качались, когда он вылетел из гаража, притормозил, опасаясь, что его снесет с дороги, и напролом, через кусты, съехал к воде.

В свете фар мужик поднялся с колен, подхватил Сергея на руки, как маленького, и, сильно хромая, зашагал к машине. Кирилл распахнул заднюю дверь, и вдвоем они кое-как засунули Сергея в салон.

— Ты не выберешься, — сказал мужик, тяжело сопя, — песок.

— Выберусь, — ответил Кирилл сквозь зубы, — садись давай!

Мужик плюхнулся рядом с Сергеем, от чего машина как будто чуть-чуть осела, и Кирилл нажал на газ.

Из-под колес веером полетел песок, заморский двигатель натужно заревел, приспосабливаясь к тяжелой работе, и, дернув ручку, Кирилл переключил автоматическую коробку передач на обычную.

— Давай! — сказал он своей машине. Пот тек по лицу, попадал в глаза. — Давай, ну!

И машина послушалась его. Колеса как будто нащупали твердую почву, перестали бешено вращаться, зацепились, и машина стала медленно выбираться из месива.

— Куда ехать? — спросил Кирилл. — В Питер? В зеркало заднего вида он наблюдал за мужиком, который все хлопотал над Сергеем.

— В Питер далеко, — ответил мужик, не прекращая своих манипуляций, — давай сейчас направо и первым поворотом налево. А там я покажу.

— Сколько ехать?

— Минут пять.

У освещенного единственной лампой больничного подъезда они вытащили Сергея, как и тогда, на берегу, за ноги и за руки, и колотили в дверь, и орали, и матерились, и до смерти перепугали дежурную врачиху и мальчика-охранника, а время все шло, капало, пропадало, и вместе с ним пропадала надежда, и Кирилл знал, что это он во всем виноват.

— Пьяными не напивались бы, вот бы и не тонули, — недовольно ворчала врачиха, которую они перепугали.

— Аллергия есть на что-нибудь? — спрашивал врач, пока вдвоем с Кириллом они закатывали каталку в лифт.

— На алкоголь, — неожиданно вспомнил Кирилл, — у него сильная аллергия на алкоголь.

Врач усмехнулся, как будто Кирилл сказал что-то очень остроумное, и двери закрылись.

— Ждать на улицу идите, — приказала сердитая врачиха, — нечего тут сидеть. Здесь вам не бар.

— Он нормальный врач? — спросил Кирилл у врачихи, и она презрительно поджала губы. — Или надо съездить за кем-нибудь, кто понимает?

— Сергей Сергеевич отличный врач, — сказала врачиха сухо.

— Кто? — переспросил Кирилл.

— Сергей Сергеевич, — повторила врачиха, — идите на улицу, вам же сказано.

— Может, деньги нужны? — предложил Кирилл, чувствуя только время, которое все уходило. — Я заплачу. Сколько?

Врачиха посмотрела на него с неожиданным сочувствием.

— Вы бы лучше присели, — сказала она нормальным человеческим голосом, — после заплатите. Если все обойдется.

Если, подумал Кирилл, если все обойдется. Он и предположить не мог, что все зайдет так далеко.

— Пошли, — его напарник потянул Кирилла за рукав, — покурим.

Они сели на бетонном крыльце, под единственной лампочкой, и Кирилл равнодушно посмотрел на свою машину, у которой были распахнуты все двери.

Мужик ткнул его в бок мятой пачкой. Кирилл вытащил сигарету и прикурил от скукоженной черной спички. Почему-то это спичка напомнила ему его самого.

— Ничего, — сказал мужик и сильно затянулся, — может, откачают другана твоего.

Кирилл кивнул.

— Хорошо, что ты его быстро нашел. Могли бы ведь и до утра проискать.

Кирилл снова кивнул.

— Кто это его так? И за что?

Кирилл пожал плечами.

Мужик покрутил головой, как будто соглашаясь с тем, что Кирилл с ним не разговаривает, и сказал:

— Меня Гришей зовут. Григорием.

Кирилл снова кивнул.

— А я Кирилл, — назвался он, помолчав, и оглянулся на облезлую дверь. — Ох, не верю я в уездную медицину!..

— И напрасно, между прочим. — Гриша посмотрел на свой окурок и щелчком далеко отшвырнул его. — Они тут с утра до ночи с такими возятся. Мало ли кто по пьянке в воду падает. Может, они в сто раз лучше в этих делах разбираются, чем в каком-нибудь медицинском центре!

— Может, и лучше, — согласился Кирилл. Он докурил и тоже отшвырнул сигарету. От дешевого табака щипало язык и саднило в горле.

Сергей сказал: «Завтра я во всем разберусь», а Кирилл не понял, что завтра для него наступить не должно.

Почему он не понял? Как он мог не понять?!

Как теперь узнать, кому Сергей обещал завтра во всем разобраться?

— Как там ваша собака? — спросил он у Гриши, чтобы что-нибудь спросить. — Убежит теперь.

— Дик-то? Не убежит! Он же не дурак, чтобы просто так неизвестно куда бегать. Дождется меня, никуда не денется.

— Вы наш сосед, да?

Вопрос как будто упал в песок. Гриша молчал, и Кирилл взглянул на него.

— Почему? — фальшиво спросил Гриша. — С чего вы взяли?

— Да ладно. — Кирилл сунул между колен замерзшие руки. Было холодно сидеть на бетонной ступеньке в одних только мокрых джинсах. — Конечно, вы наш сосед. А собаку зачем в доме держите? Она там небось с ума сходит.

— Он уж привык, — сказал Гриша неуверенно, — ничего.

— Ничего, — повторил Кирилл, — ничего.

— Может, машину твою закрыть? — предложил Гриша. — Чего она нараспашку стоит?

Кирилл пожал плечами, и Гриша остался на месте. Так они сидели и молчали, и Кирилл начал мерзнуть уже всерьез, и темнота над светом одинокой лампочки стала как будто прозрачней и выше, и тогда на крылечко вышел давешний врач, Сергей Сергеевич, и остановился, прикуривая из сложенных, как в молитве, ладоней.

— Жив, жив, — сказал он из-за ладоней, — надо теперь смотреть, что с мозгом. В воде пробыл больно долго, а так жив. В сознание не пришел, конечно, но дышит сам.

Гриша посмотрел на Кирилла так, как будто это он, Гриша, только что откачал утопленника.

Кирилл поднялся со ступеньки и зачем-то отряхнул мокрые и грязные джинсы.

— Он точно… жив?

— Точно. — Врач, смешно задрав полу халата, сунул в карман зажигалку. — Хорошо, что привезли сразу.

— Я… у меня нет с собой денег, — сказал Кирилл быстро, — я привезу. Вы до которого часа?

— До восьми, — буркнул врач, — надо же, светает уже. Это ваша машина?

Кирилл посмотрел на свою машину и кивнул.

— Хорошая машина, — одобрил врач, — отличная. Как называется?

Кирилл некоторое время вспоминал.

— «Субару», — сказал он наконец, — я сейчас съезжу. Привезу деньги.

— Прямо сейчас вы можете сказать мне спасибо. А деньги завтра. А то еще разобьетесь, мне под конец дежурства вас придется зашивать, а мне неохота. Честно. Устал.

— Нет, — сказал Кирилл упрямо, — нет, сегодня.

— Тебе бы домой. — Гриша тоже поднялся с бетонной ступеньки. Он был одного роста с Кириллом, но примерно раза в два шире. — Там небось переполох.


Переполох. Да, очень возможно. Как это он не подумал?

— Когда он придет в себя?

— Я не знаю, — сказал врач раздраженно, — может, завтра. Может, послезавтра. Если у вас есть деньги, значит, аппарат можно из города привезти. А если нет, придется очереди ждать и тогда уже больного в город тащить. Не знаю я, когда он в себя придет!

— Какой аппарат?

— Какой! Компьютер для томографии мозга. Такой аппарат. Обыкновенный.

— Деньги есть, — сказал Кирилл, — а когда он нужен, этот аппарат?

— Чем раньше, тем лучше. Завтра привезете — хорошо. Вы тогда спросите у дежурного врача, и он вам все объяснит.

— А вы не можете объяснить? — Кириллу было страшно, что завтрашний врач ничего не поймет и ничем Сергею не поможет.

— А у меня дежурство заканчивается. Да не волнуйтесь вы! Все нормально. Привезете компьютер, посмотрим, что там у него. И зачем его среди ночи в воду понесло? Вроде трезвый, а в легких воды полно! Головой, что ли, стукнулся?

— Не знаю. — Кириллу хотелось курить, и он выудил из кармана совершенно мокрую и мятую пачку. Посмотрел на нее и швырнул в кусты.

— Поехали, — предложил Гриша, — по пути все обсудим.

Кирилл не очень понял, что именно Гриша собирается обсуждать с ним по пути, но послушно пошел за ним к своей расхристанной машине.

— Про деньги-то не забудьте, — весело и негромко сказал врач с крыльца.

— Не забудем, — пообещал почему-то Гриша, в спину подталкивая Кирилла. Тот сел за руль и запустил двигатель.

— Сам-то доедешь? — спросил Гриша. Он неловко влез на переднее сиденье и с трудом устроил левую ногу.

— Доеду.

В молчании они выбрались с больничного дворика и выехали на пустую шоссейку. Кирилл включил отопитель и повернул на себя решетку. Ему было так холодно, что чуть-чуть дрожали руки, и свинцовый шар в голове разбух до размеров футбольного мяча.

— Тебе бы поспать, — сказал Гриша, сосредоточенно глядя на дорогу.

— Если б ты вчера не дал мне по башке, — сообщил Кирилл угрюмо, — мне было бы сейчас значительно лучше.

Гриша искоса взглянул на него.

— Я ж не знал, что это ты. — Он как будто извинялся. — Я смотрю — лезет кто-то…

— Ты — раз, и по башке.

Гриша опять взглянул на него и промолчал.

— Ты меня на уголочке высади, — попросил он некоторое время спустя, — я к заливу пойду, заберу Дика.

У съезда с шоссейки Кирилл притормозил, но Гриша почему-то из машины не вышел. Они сидели и молчали. Кирилл грел ледяные ладони над решеткой отопителя.

— Я пошел, — сказал наконец Гриша и не тронулся с места.

Кирилл молчал, грел руки.

— Что за дела у вас творятся?

Кирилл пожал плечами.

— Сам справишься или, может, подмогнуть чем?

Кирилл посмотрел на него. Он тоже был весь мокрый — до подмышек клетчатая рубаха была одного цвета, а выше другого, — но почему-то не трясся в ознобе. Короткие темные волосы наивно торчали надо лбом и на висках. У него были очень темные глаза, и пролезшая щетина делала его похожим на разбойника с большой дороги.

Кирилл машинально потер собственную щеку, колючую и холодную.

— Ты же видел, как я справляюсь, — наконец сказал Кирилл и поморщился, — ты из своих кустов никого не заметил?

— Не заметил. Если б заметил…

— Ну да, — пробормотал Кирилл, — конечно.

Двигатель негромко урчал, свет мощных фар упирался в стволы старых Лип, и небо было уже не черным, а сизым, предутренним.

— Вот что, — сказал Кирилл, — ты приходи под вечер. Часов… — он посмотрел на голое запястье, на котором, конечно, не было никаких часов, — в шесть. Может, я к тому времени разберусь хоть в чем-нибудь. А если нет, значит, все. Поезд ушел.

— Мне к вам нельзя, — ответил Гриша очень решительно, и стало понятно, что он ни за что не придет. — Я не могу.

Кирилл вдруг разозлился так, что даже перестал мерзнуть:

— Не можешь, тогда сиди со своей собакой! И дверь запереть не забудь. Все. Пока.

— Пока, — пробормотал Гриша, выбрался из машины и с трудом выволок левую ногу.

— Черт с тобой, — глядя в лобовое стекло на удаляющуюся спину, сказал Кирилл.

Он нажал на газ так, что из-под колес брызнули камушки, и вывернул руль. В зеркале он видел Гришину спину, которая некоторое время двигалась вдоль дороги, а потом пропала в кустах.

Он, видите ли, не может прийти! Ему нельзя!

Раз нельзя, значит, дальше пусть разбирается как знает. В любом случае это никак не касается Кирилла Костромина.

Его вообще не касается вся эта жуть, что творится вокруг!

Вдруг он как будто увидел обросший водорослями камень и тело, плавающее лицом вниз, и голубоватую ногу, попавшую под свет фонаря, и его чуть не вырвало.

Сергей должен был умереть в этой холодной и грязной воде. Он почти уже умер, когда Кирилл случайно увидел худую голую ногу, и еще неизвестно, жив ли его мозг.

Если нет, тогда все зря. Зря они с Гришей тащили его из воды, зря старался врач по имени Сергей Сергеевич. Тогда лучше бы он умер, захлебнулся грязной водой залива, потому что, когда умер мозг, телу жизнь не нужна!..

Кто ты такой, Кирилл Костромин, чтобы судить, нужна жизнь или не нужна? Кажется, совсем недавно ты убеждал себя в том, что тебя вообще ничего не касается. Ну как? Касается или нет?

Он затормозил у кованого железного забора, и первое, что увидел, были распахнутые гаражные ворота и Настя в освещенном проеме. Она была в пижаме и теплой куртке, нелепо торчащей над легкомысленными кружевными штанишками. За ее спиной по гаражу метался Дмитрий Павлович, а из калитки преувеличенно бодрым шагом выходила Нина Павловна.

Кирилл застонал и несколько раз с силой стукнулся виском о металлическую стойку двери.

— Черт бы вас всех побрал, — пробормотал он. Он двинул кулаком по клаксону. От резкого звука Настя дернулась, отпрыгнула, всматриваясь в его машину близорукими глазами — почему-то она была без очков. Нина Павловна всплеснула руками, и за ее спиной показалась еще Света в коротком халате. Дмитрий Павлович что-то закричал, Кирилл не слушал.

Татьяна Устинова