Камни его родины

 6
После этого совсем было испорченный, вдребезги разбитый вечер начал, словно по молчаливому соглашению всех участников, как-то склеиваться и принял совершенно другой характер.

Винс Коул, который понимал, что от провала организованной им вечеринки больше всех потеряет он, вошел в коттедж и принялся разводить огонь в камине. Рафф отправился к машине и приволок ящик пива. Хотя бы ради Эбби следовало попытаться восстановить доброе согласие.

Эбби и Нина, вернувшись с пляжа, улыбались. Улыбалась, хотя и невесело, даже Трой, все еще не надевшая туфель. О недавнем инциденте никто не упоминал.

И тут что-то заставило Раффа сказать Эбби:

– Знаешь, пожалуй, я все-таки поселюсь с вами в этой сельской мышеловке.

– Правда? – спросил Эбби с нескрываемой радостью.

Винс, сидевший у камина, оглянулся:

– Ну, вот и решено. Теперь у нас есть дом. На кооперативных началах.

– Я и вправду думаю, что здесь астма не будет так донимать меня, – сказал Эбби.

– Я тоже так считаю, – сказала Нина Уистер.

Рафф роздал всем банки с пивом, и они уселись у огня прямо на полу. В большой комнате с бревенчатыми стенами Дуло из всех щелей, но пиво, огонь и полутьма, то и дело прорезаемая отблесками пламени, быстро создали атмосферу теплоты и единения.

Рафф лежал на животе, задумчиво глядя, как огонь пожирает связки хвороста. По другую сторону камина, свеестив ноги, уселись Эбби с Ниной, а Винс и Трой сидели, прислонившись к большому креслу.

Вначале говорили мало. Винс Коул придвинулся ближе Трой и, обняв ее за плечи, прошептал:

– Здесь нам было бы куда лучше, чем на травке…

Трой рассмеялась, и когда кто-то спросил, что насмешило, ответила:

– Ничего особенного. Просто мой сосед – ужасный нахал.

Мысли Винса умчались в будущее. Он уже видел себя вместе с Трой в просторном номере отеля, рисовал себе самозабвенную страсть, на которую, конечно, способна такая девушка, как Трой Остин.

Он чувствовал себя уверенно. Он уловил ритм, присущий Трой, сумел овладеть ее вниманием. У него, как и у нее, прямой, ясный ум. Все ясно. Никакой путаницы, никаких философствований. Он не Рафф и не Эбби: нечего предаваться сомнениям, раздумьям о жизни и о призвании архитектора.

Архитектура – наука точная. Это прекрасная наука. Но она полна компромиссов. Раз уж нельзя не считаться со вкусами и предубеждениями клиентов, нужно идти на компромисс. Чем скорее вы усвоите это, тем быстрее создадите себе положение. Любой архитектор, не задумываясь, скажет вам, что вся его работа – это непрерывная цепь компромиссов. Ничего не попишешь. Это в порядке вещей. А всякие идиотские рассуждения об архитекторах, художниках и архитекторах-бизнесменах – просто чепуха. Конечно, добывать заказы, воевать с подрядчиками, умасливать будущих клиентов, составлять спецификации – удовольствие сомнительное. Конечно, сидеть и проектировать, чертить, не отрываясь, куда приятнее. Но тогда вы не архитектор. Нужно либо тащить весь груз, либо все бросить и сдаться. У Винса уже был немалый опыт строителя, и он привык относиться к делу практически. Не всегда это было легко: пришлось отказаться от той чисто эстетической радости, которую познаёшь, когда начинаешь учиться. Настоящее дело труднее, но и удовлетворение больше. Винс любил все стадии этой работы. Он был готов взяться за любой проект, даже самый сложный. Еще год, два, ну три года он поработает в чужих конторах, а потом откроет свою. Успех обеспечен. В этом он был твердо убежден. Сомнения? Их не было. Во всяком случае, если говорить об архитектуре.

Но они были, если говорить о Трой Остин.

Правда, с ними можно справиться. Если уж нужно жениться, – а он считал, что нужно, – то почему бы не жениться на такой девушке, как Трой? Если удастся. Безусловно, из всех знакомых девушек Трой Остин – самая замечательная.

Дело не в ее богатстве; его намерения не изменились бы, аже если бы у нее было только имя и ни цента в придачу. с;е деньги не представляют для него особого интереса. Не должен он зависеть от них. Не желает. Жениться на пачке облигаций и стричь купоны – это не для него. Нет, все дело в том, что она принадлежит к тем слоям общества, к которым он и сам хотел бы принадлежать. Она – из семьи Остинов, семьи, которая с 1702 года разрослась в могучий клан, утвердившийся повсюду, от Бостона до 5алтимора, Тоунтона, Олбэни, Нью-Йорка и Хартфорда.

Но пока он размышлял, она отодвинулась от него; он поймал ее взгляд, устремленный на Раффа. Этот Рафф Блум вытянулся тут на полу во все свои шесть футов два дюйма. Словно ему дела нет до Трой Остин. Так тебе и поверили, как же!..

– Кто расшевелит Раффа, чтобы он что-нибудь рассказал нам? – спросила Трой. – Я столько слышала о его рассказах.

– Давай, Рафф, – сказал Эбби. – Хоть один.

Рафф перекатился на спину, сел и поднес ко рту банку с пивом. Он был не в ударе, но, как и все, хотел, чтобы остаток вечера прошел дружно. Он рассказал о Маленьком Джейке Зелигмане из Сэгино. За этим последовала другая история из той же серии, после чего Винс Коул тоже вспомнил забавный анекдот, а за ним и Эбби.

Огонь в камине догорал, почти все пиво было выпито, и компания пришла в отличное настроение. Собрались уезжать, и Трой вышла на крыльцо за своими туфлями.

– Знаете что, – объявила она возвращаясь, – мне тут пришла в голову блестящая идея: как было бы здорово, если бы в один прекрасный день вы трое стали компаньонами! – Она подошла к камину и стала спиной к огню, высоко подобрав юбку. – "Остин, Коул и Блум"! Я серьезно, Эб.

Эбби казался смущенным.

– Да, пожалуй, – пробормотал он.

И Винс Коул, который, по правде говоря, уже думал о такой перспективе (только без Раффа), осторожно сказал:

– Что ж, это было бы не так уж плохо.

Рафф заметил, что Эбби наблюдает за ним, и отозвался беспечным тоном:

– Первая часть – "Остин и Коул" – звучит прекрасно. Но "Блум" портит все дело.

– О нет! – Большие серые глаза Трой сверкнули. – Нисколько. Как раз третье имя и придает фирме этакий демократический оттенок... – Она опустила и оправила юбку. – Если бы мне пришлось выбирать между двумя фирмами – скажем, "Кулидж, Шепли, Булфинч и Эббот" с одной стороны, и "Гаррисон и Абрамович" – с другой, то... Вы понимаете, что я имею в виду? – Она направилась к Раффу, мягко ступая в чулках. – Ну что, разве не славная мысль?

– Славная, славная, – сказал Рафф. – Мысль – на славу!

Его насмешливый тон не обескуражил ее. Она подошла к нему вплотную, совсем маленькая по сравнению с ним, стала на цыпочки и снова – второй раз за этот вечер – легонько чмокнула его в сплющенный нос.

"О господи, – мысленно застонал Рафф, – способна ли эта девица хоть на один естественный жест, хоть на одно искреннее чувство, не рассчитанное на драматический эффект? "

Нет, ответил он себе.

А может быть, эта озорная большеглазая бостонская вертихвостка, не признающая бюстгальтеров и размахивающая знаменем демократии и сексуальной свободы, просто дразнит его? Словом, что бы это ни было, он таких штук не выносит. Как Эбби не выносит крабов. Итак, Трой Краб, держитесь от меня подальше.

В следующие три дня он избегал ее. (Это было грубо и невежливо.) Пришлось забыть, что эта самая Трой Остин тоже как-никак человек. Пришлось забыть и о постоянных напоминаниях отца: "Старайся найти для каждого доброе слово. Ты не представляешь себе, как люди изголодались по доброму слову! "


Для Раффа экскурсия в вудмонтский коттедж была концом. Для Винса Коула – только началом. Он стал встречаться с Трой ежедневно, проводил с ней вечера. Он совсем забросил дипломный проект, а заодно и постройку дома в Ист-Хейвене. В сущности, он забросил себя самого.

Ибо он уже не был прежним Винсом. Ему было стыдно вспоминать, как недостойно он поначалу отнесся к Трой. Он никогда не был склонен к сантиментам, но тут, уже на четвертый день, принялся бичевать себя за неприглядное, мелочно-расчетливое поведение.

Но эта перемена в Винсе произошла не сама по себе: ее совершила Трой. Только постепенно, проводя в ее обществе много времени, близко наблюдая ее, он начал понимать, как глупо и меркантильно вел себя. Может быть, тут сыграло то, что Трой принимала все за чистую монету, Р разу не усомнилась в его искренности и совершенно не представляла себе его подлинных побуждений. Как бы там ни было, в одно прекрасное утро он проснулся мучительными угрызениями совести, с мучительным знанием, что пора начать думать только о ней и перестать думать о себе.

Когда после поездки в Вудмонт он в два часа ночи подвез ее к отелю, он еще был прежним Винсом. Зо всех отношениях. Что он сказал Трой, когда, вспоминая инцидент с Ниной Уистер, она спросила, какого он мнения об этой девушке? Разве не был его ответ вполне в духе прежнего Винса? Он (прежний Винс) ответил, что не раз ездил с Ниной за город и там... словом, он всякий раз оставался вполне доволен. Он не сказал Трой, что Нина не позволила ему решительно ничего, что она доставила ему больше хлопот и оказала более упорное сопротивление, чем какая-либо другая девушка с самого его поступления в Йель. Нет, он оболгал Нину, чтобы представить себя в более выгодном свете.

И потом, уже в вестибюле отеля, подойдя с Трой к лифту, он – опять-таки прежний Винс – пригласил ее к себе домой на обед, пользуясь как приманкой этим несчастным олухом, своим братом-полисменом.

– С удовольствием, – сказала Трой, открывая сумочку и доставая ключ от номера.

– Кроме того, утром мы вместе завтракаем, – напомнил Винс.

– Конечно.

– Я взял напрокат машину на весь день, – добавил он.

Трой пристально посмотрела на него.

– Чудесно, – сказала она и сунула ему в руку ключ.

В тот момент, когда металл коснулся ладони Винса, его, как и в день первой встречи с Трой, захлестнула горячая волна; перед его глазами сразу же возникла комната Трой, затененные абажурами лампы, широкая кровать со свежим, прохладным бельем...

– Винсент, не окажете ли вы мне услугу?

Судорога сжала ему горло, и он только кивнул.

– Моя сумка набита всяким хламом, а тут еще лишний ключ. Не сдадите ли вы его портье, когда пойдете обратно? – Приветливо улыбнувшись, она вошла в распахнутую Дверь лифта. – Встретимся в десять. Дивный был вечер.
Судорога сжала ему горло, и он только кивнул.

– Моя сумка набита всяким хламом, а тут еще лишний ключ. Не сдадите ли вы его портье, когда пойдете обратно? – Приветливо улыбнувшись, она вошла в распахнутую Дверь лифта. – Встретимся в десять. Дивный был вечер.

Он машинально кивнул ей, глядя, как закрывается дверь Лифта.


Дул свежий ветер, и, стоя в ожидании автобуса на углу Чейпл-стрит и Колледж-стрит, Винс вдруг почувствовал медленно нарастающий гнев. Он круто повернулся и помчался обратно к отелю. Он мог рассчитаться сполна за любое оскорбление, мог и спустить обиду, но сознание, что его водят за нос, было для него нестерпимо. А она именно водила его за нос! Бессовестно и вкрадчиво заговаривая ему зубы, она довела его, как разохотившегося кобелька, до двери лифта, а потом отшвырнула, послала с поручением как мальчишку.

Он прошел через весь вестибюль к столу портье, снял трубку и вызвал ее номер. Как только он услышал ее голос, его ярость начала утихать.

– Говорит Винс, – сказал он. – Как хотите, Трой, но это бессовестная выходка.

– Что за муха вас укусила, Винсент? Какая выходка?

– Вы так сунули мне этот ключ, как будто... – Он запнулся. Все это звучало неубедительно, даже глупо.

Она тихонько засмеялась:

– Ох, Винсент... Простите меня, пожалуйста... Это было очень легкомысленно с моей стороны, да?.. Простите меня...

Очень нужно было поднимать шум и ставить себя в дурацкое положение! Следовало просто помолчать. Не обращать внимания.

– Ну, если так, – сказал он по возможности небрежным тоном, – придется вас простить.

– Вот и хорошо. – Снова этот тихий, легкий смешок. – Я тоже не сержусь на вас за то, что вы полезли в бутылку из-за такого пустяка. Обещаю никогда больше не давать вам ключа, Винсент, если только не захочу, чтобы вы им воспользовались.

Тогда он был еще прежним Винсом. Но, возвращаясь домой, он решил: больше никаких попыток припереть ее к стене.


Прошло три дня; Винс увлекся до полного самозабвения. Это не только радовало, но и удивляло его. Взяв напрокат машину, он повез Трой обедать в "Дженерал Оутс" – загородный ресторан милях в двадцати севернее Нью-Хейвена; на обратном пути он свернул с магистрали налево и помчался к Лайтхауз-Пойнт. Стояла сырая безлунная ночь.

– Обычно на пляже полно народу, – заметил он, – но в эти месяцы здесь ни души.

Миновав купальни и обнесенные серыми стенами частные владения, он подъехал к обрыву над самым пляжем.

У Винса была с собой старая флотская шинель; он разостлал ее на песке, они уселись, и Трой достала из сумочки сигареты.

Винс собирался дать ей прикурить, но она вдруг встала, снова открыла сумочку и сунула сигарету обратно в пачку.

– Давайте хоть пошлепаем по воде. – Она бросила сумочку, живо скинула черные туфли и стянула с ног чулки. Приподняв широкую желтую юбку и изящно придерживая ее по бокам, Трой вошла в воду. Старинные браслеты и подвески тихонько позвякивали при каждом ее движении, серьги покачивались, а сама Трой, грациозно и легко ступая по дну, уходила все далАпе и дальше.

Винс не отрывал от нее восхищенных глаз. Потом он снял ботинки, закатал брюки повыше и двинулся вслед за Трой. Вообще он терпеть не мог такие забавы. Но тут он был в восторге. Что бы ни сделала Трой, все было прелестно, все дышало непосредственностью. Он завидовал ей. Ему хотелось быть похожим на нее.

Когда он добрался до нее, она сказала смеясь:

– А ведь ноги у вас совсем не кривые, правда?

– У вас тоже, – ответил Винс.

Так они стояли в холодной черной воде, слегка покачиваясь, и Винс все боялся, как бы Трой не потеряла серьги. Потом им стало холодно; они побрели назад к берегу и снова уселись. Перегнувшись, Винс завернул ее ноги в полу шинели и дал ей прикурить.

Он сидел, откинувшись назад; замшевые нашлепки на локтях его пиджака глубоко ушли в песок. Совесть не переставала мучить его, и, разговаривая с Трой, он боролся с желанием высказать ей все, что его волновало. Он знал, что этого не следует делать. Знал, что это рискованно.

Не в его характере было предаваться запоздалым сожалениям. Прежде угрызения совести никогда не тревожили его. Что же на него нашло? Может быть, прямота и непосредственность Трой в какой-то мере передались и ему?

Она сунула окурок в песок. Винс привстал, нежно привлек ее к себе и крепко прижался губами к ее губам. Трой вздохнула и сказала:

– Прекрасная ночь.

Он склонился над ее лицом и еще раз медленно поцеловал ее. Потом, опершись на локоть, он тоже закурил сигарету.

– Лучше не делать этого. Иначе я за себя не ручаюсь. – Получилось неловко, даже неуклюже, но все-таки он должен был что-то сказать. Поколебавшись, он спросил: – Вы любите, когда вам делают ужасные признания?

– Обожаю, – сказала она, оправляя соскользнувшую бретельку. Потом обхватила колени руками.

– Об этом тяжело говорить, Трой, и я весь вечер собираюсь с духом... – Слова вырвались потоком, раньше чем он успел обдумать их. – Дело в том... понимаете, я по вас с ума схожу, я так ошалел, что не знаю, как и рассказать вам обо всем. Словом, если говорить начистоту...

– Ради всех святых, Винсент, говорите же, не то я лопну от любопытства!

– Ладно. Вообще, все это... – Он не узнавал своего голоса. – Сперва я относился к этому... как к обязанности. Ведь вы сестра Эбби и все такое... Я считал своим долгом развлечь вас, пока вы здесь... Потом невольно стал думать: а почему бы и нет? Что за беда, если я полюбезничаю с сестрой Эбби? Сами знаете, архитектор, да еще начинающий, должен приобретать знакомства где только может... – Он снова заколебался, стараясь не смотреть в широко открытые, удивленные глаза. – Тут-то я и начал строить планы: богатая наследница, из хорошей семьи, и тому подобное. Мне и в голову не приходило, что все это ужасная подлость. Казалось, так и нужно поступать, если хочешь заниматься архитектурой (успешно заниматься, разумеется), и аккуратно вносить арендную плату, и... – Винс запнулся, вдруг остро почувствовав, как вульгарно, грубо и оскорбительно для нее звучит его покаяние. Он покачал головой. – Простите. Все это выглядит еще хуже, чем я ожидал. Но самое тяжелое, Трой, это когда вдруг проснешься и поймешь, что ты был настоящим подлецом, и ничего не можешь поправить, потому что ты уже до того потерял голову, что не знаешь, как быть, или, вернее, как сделать, чтобы не было того, что было. – Он помолчал. – Ну, в общем, вот и все. – Теперь, когда самое страшное было позади, он немножко воспрянул духом. – Я должен был рассказать вам все... Для меня это единственный способ облегчить душу... – Он снова замялся. – Чертовски глупый способ делать предложение, правда?

 Он отвернулся. Сердце у него колотилось как бешеное.

Рискнув наконец посмотреть на нее, он встретил недоверчивый взгляд огромных глаз. Она коснулась его руки и сказала совсем тихо и торжественно:

– Я очень тронута, Винсент. Даже не знаю, что и сказать вам.

Хотя худшее действительно уже было позади и все обошлось куда благополучнее, чем можно было ожидать, у Винса не нашлось сил ответить ей.

– Винсент, бедняжка, – сказала она. Она притихла, но продолжала смотреть на него, держа в руке недокуренную, чуть тлеющую сигарету. Вдруг она рассмеялась и, глубоко затянувшись, выпустила струйку дыма: – Знаете, Винсент, я буду просто сумасшедшая, если откажусь выйти за вас замуж. Несмотря на то, что выходит замуж за человека с вашей внешностью – чистое безумие. У вас даже ноги не кривые. И я уверена, что на травке вы были бы совершенно изумительны. – Она замолчала. Потом с коротким смешком: – Беда в том, что я решила даже не думать о замужестве, пока не поживу в свое удовольствие. Понимаете, ведь я обязательно нарожаю кучу детей. Обожаю детишек. Но сперва я хочу получить кучу удовольствий, вволю повертеть хвостом...

У Винса засосало под ложечкой:

– Трой, послушайте! Трой, я...

– Когда вы добьетесь огромного, поразительного, сногсшибательного успеха, Винсент, когда на вас будут работать человек пятьдесят чертежников и у вас появятся седые волосы – повторите вы тогда это предложение? – тихо спросила она.

– Будет поздно, – не слишком любезно ответил Винс. И перед его взором еще раз ослепительно вспыхнули все его мечты о будущем, такие дешевые и безвкусные; вспыхнули и снова погасли. – К тому времени вы вернетесь в Бостон, у вас будет собственный дом, и одиннадцать человек детей, и три няни-ирландки, и уж не знаю сколько бывших мужей, и...

– Ни в коем случае! Никогда.

Подавленный таким оборотом дела, Винс пытался сохранить хоть крупинку надежды. К чему же было все его бескорыстие, к чему была искренность?

Медленно нарастал гнев, вздымался волной – гнев скорее на себя, чем на нее.

Он выпрямился. Не сказал ни слова. Начал сосредоточенно счищать песок с локтей.


На обратном пути в Нью-Хейвен, сидя за рулем и вглядываясь в безлунную ночь, он угрюмо размышлял о том, что, в сущности, не имеет и никогда не имел никакого представления о любви. Он знает только одно: это чувство должно вызывать подъем духа, а не упадок. Не должно оно так прижимать человека к земле, так подрывать его веру в себя...

Подумать только, ведь он уже больше сорока восьми часов ни разу не вспомнил о своей работе, не вспомнил и о конкурсе, не молился о победе или хотя бы о получении одной из высших наград!

А эта девушка, которая внушила ему сперва подлейшие, а затем благороднейшие мысли и стремления, только довела его до полной растерянности; она даже вызвала в нем какое-то презрение к самому себе! Лучше бы ему никогда не слышать о Трой Остин, лучше бы ее не было на свете...

Но она была. Сидела рядом в машине, поджав под себя ножки в одних чулках, и спрашивала:

– Винсент, а я еще могу считать себя приглашенной на университетский бал?

– Разумеется. – Решительно, несмотря на растерянность.

Они подъезжали к отелю, и Трой говорила о костюме, который она придумала для бала, и спрашивала, где достать всякие мелочи...

Вот она уже выскочила из машины, обошла вокруг, поцеловала его через окно на прощание, и ему показалось, что она произносит его имя как-то по-новому, не так, как раньше.

Когда она пошла к дверям отеля, он чуть было не окликнул ее. Но тут она остановилась сама и, полуоВернувшись, посмотрела вдоль улицы. Винс оглянулся. Ни души.

Когда он снова повернулся к отелю, чтобы еще раз взглянуть на Трой, она уже вошла в вестибюль; сквозь стеклянную дверь он увидел, как она взбегает по ступенькам.

Его руки, сжимавшие руль, вспотели. Он провожал ее взглядом. Видел ее удаляющуюся фигуру; казалось, даже слышал частое, легкое постукивание каблучков по мраморным ступеням и нежный перезвон браслетов...

Наконец он решительно отъехал. Но чувствовал при этом, что его выдержка, его вера в себя и в свои силы – все растворяется в непреодолимом влечении к ней.

Эдвард Гилберт