Найману
а может лишь для рифмы, «чувачок»?
Для памяти в веках, как Парфенон!
Как в причте разуверенный дьячок,
за веру преступаешь ты канон.
Оставшееся в жизни утешенье
пророчески не возлюбя,
в любви, развенчанной сомненьем
попробуй убедить себя.
Не в бронзе тяжкой, в памяти отлиты
заветные стихи. Той памятью они
от суеты тщеславия привиты.
Лес вырублен, остались только пни
на снобствующем торжище “элиты”.
Невыносим полет для сердца и души.
Захватывает дух. Невидим среди грез
мир, увядающий в глуши
духовной пустоты. Глобальности психоз.
Не сетуй на судьбу, она предъявит
по «гамбургскому счету» платежи.
И время без сомнения проявит
всех пребывающих во лжи.
* * *
Фуганком правлено фугато,
Но без топорных интервенций.
Он – мастер! Озабочен датой
и честью формы, и мечтой.
Там, в нарастании секвенций,
где звук струится золотой,
он легким говорком каденций
нас увлекает за собой.
Он, смолоду танцуя «буги»,
полифонический секрет
постиг через искусство фуги,
придумал даже ноту «нет».
Стиль апробировал тот венский
не без немецких темпераций.
Кто он? «Философ деревенский»-
мастак словесных аберраций.
* * *
Губы трубочкой сложит
и подует в свирель.
Душу так растревожит
поэтический хмель.
Не грешит под фанфары
наш задумчивый Лель.
Помнит он в мемуарах
вёсен тех акварель.
Он рождён на Ижоре
в ленинградской «тиши»,
«грусть» свою в ля мажоре
дарит всем. Он спешит
думать вечно о главном
среди новых явлений
и конец считать славным
тех бесславных гонений.
И горит постоянно
тот огонь до сих пор,
что зажгли донна Анна
и почивший «бесславно»
Гумилёв – командор.
2
Жизнь, нас разобщая,
смыкает ряды.
За это что хочешь
проси у неё.
Превратность таланта
возьми у неё
и следствие общее
станет твоё.
Не верит она
в человечьи суды.
Спокойно-бессовестна
сущность её
причинность лишь видеть
в ударах судьбы,
смешав беспардонно
твоё и моё.
3
У судьбы на примете,
кто не верит в неё.
Шаркает на паркете
тот в бессмертье своё.
Окаянная эпоха
в нашем рабском племени.
Твоя совесть оглохла,
растворясь во времени.
Свидетельство о публикации №124020104969