Он отпустил её опять...

Он отпустил её затем, чтоб насладиться расстояньем.
А через день вернул себе – как вещь, что сделалась нужна.
Не приближаясь, не любя, он слушал сонное дыханье.
И надрывался телефон. Всю ночь. Наверное, жена.

Он отпустил её опять – как воробья на длинной ленте.
Она боялась этих пут, она взлетела, как смогла.
И он опять её тянул – к столу, что полон всякой снеди.
Она не трогала её. Она смотрела и ждала.

Он отпускал её не раз, и возвращал, чтоб можно было
Обнять – и снова отпустить… Чтобы вернуть в последний раз.
Он открывал для воли дверь. Она сама его просила,
Чтоб он её не запирал – но натыкалась на отказ.

Он возвращал её, где дождь смывал следы тяжёлой кистью,
Где струи били по судьбе, по недосказанным словам.
От мокрых ног и мокрых кож, скамеек, где желтели листья.
Из безразличного метро, где шёл поток по головам.

И отпустил уже совсем, когда душа сама взлетела,
И к целой стае воробьёв примкнула, чтоб её несли.
Он отпустил её совсем – но для себя оставил тело.
С тех пор и тело, и душа существовали, как могли.






Он отпустил её затем, чтоб насладиться расстояньем.
А через день вернул себе – как вещь, что сделалась нужна.
Не приближаясь, не любя, он слушал сонное дыханье.
И надрывался телефон. Всю ночь. Наверное, жена.

Он отпустил её опять – как воробья на длинной ленте.
Она боялась этих пут, она взлетела, как смогла.
И он опять её тянул – к столу, что полон всякой снеди.
Она не трогала её. Она смотрела и ждала.

Он отпускал её не раз, и возвращал, чтоб можно было
Обнять – и снова отпустить… Чтобы вернуть в последний раз.
Он открывал для воли дверь. Она сама его просила,
Чтоб он её не запирал – но натыкалась на отказ.

Он возвращал её, где дождь смывал следы тяжёлой кистью,
Где струи били по судьбе, по недосказанным словам.
От мокрых ног и мокрых кож, скамеек, где желтели листья.
Из безразличного метро, где шёл поток по головам.

И отпустил уже совсем, когда душа сама взлетела,
И к целой стае воробьёв примкнула, чтоб её несли.
Он отпустил её совсем – но для себя оставил тело.
С тех пор и тело, и душа существовали, как могли.