О мгновениях тех встреч с тобой...

В прекрасной мгле, где люди живы,
Мне удалось проснутся в мире том,
Где все не так, как во мгле людской.
И там, в краях тех праздных, иных,
Я увидел лик тот красый, живой и такой прекрасный.
В предвкушении своем, в печали той своей людской,
К сей лику я успел лишь обратится,
Как взор сих глаз упал мне в душу.
Себя переборов, я молвить стал:
«Тебя, причина счастья моего,
Что ныне лишь забвением стала,
Узнать я смог, средь миллионов тех теней,
Чей лик мне чужд и так не ясен,
К тебе хочу я обратится, чтоб все узнать о том,
Что так с тобой, моя любовь, все плохо стало?
Что дух твой милый, к сожалению моему, поник,
Как смертью никнет людская доброта?»
И молвила она в ответ:
«Такой ужасной, старой и не прекрасной,
Я стала лишь от вас, людей,
От всего того, что вы творите.
Вы вольны так томить друг друга,
Не любить и так гнобить,
И то, кем вы меня, отныне, считать все стали,
Говоря, что я повинна во всем этом,
Во всех смертях и похоронах.
Но знаешь ты, как вас любила я,
Как всех от горя берегла.
Но, меж тем, обыденностью став для всех,
Для вас я то, что вспомнить страшно,
О чем подумать – страшный грех.
И ты один, кто зовёт меня DS...»
И видел я, как слеза бежала по щеке ее,
Как в тех глазах ее прекрасных, что видел я когда-то,
Погибла радость жизни той, в которой мы когда-то жили.
Свою любовь утешить я хотел, и молвил слог:
«Ты знаешь ведь, что люд земной, сам по себе таков:
Что скажет кто: то либо упрек, либо истина всей жизни.
Ведь истины Не те исходят в корне лишь от Тех,
А Те, казалось бы, правые, молвят все Не то...
Тебя такой, любимой и родной, я знаю от рождения,
Когда меня, родная, ты видела ещё детем.
Могла же ты меня забрать в свой мир,
Однако ж, не взяла.
И знаешь ты, как страшно я болел,
Но, меж тем, с собой меня ты не взяла.
Представилась ты той, какую знаю до сих пор,
И звать тебя, мое забвение, я буду только так,
Как слышишь ты сейчас, DS».
Слегка подняв свой дух поникший, ответила мне вновь она:
«Ты мил мне, мое дитя, и знаю я,
Что все, что сделала, я делала сама,
И только для тебя.
Но как бы там, мое ты солнце, не был
Чужд ты на земле,
Знай же ты, что все мирское – просто брешь,
А истины мгновение познаются лишь во мгле».
Ее поняв, я молвил снова, что:
«Пожалуй, все, что было в мире этом, я смог понять,
Возможно, что опять Не так, как многим Тем, казалось, надо.
И полно мне всех истин тех, что мир сей окружают,
Когда нет смысла в том, в чем тебя с рождения убеждают»
Ко мне шагнув и став все ближе, сказать решила вмиг:
«Не знаешь ты, в чем прелести той жизни,
Что предначертана тебе.
И зная то, какой бунтарь передо мной, скажу,
Что вместе мы с тобой писали,
Каким ты будешь в этой жизни.
А посему прошу, пожалуйста, живи»
Ощутив объятия её, что были ярче и теплее,
Чем самое тёплое место на планете,
Сквозь боль я молвил вновь:
«Одной тебе известно, что предначертано там мне,
Ведь знаю я, что помнить не могу я то,
Что было в прошлом том моем.
А посему, пожалуйста, скажи, скольких мне ещё,
На пути своем,
Придется потерять, приобрести?»
Ответила мне тень, неся любовь тем сладким слогом, что слышал я:
«Знаю я, что ты непрост, что полон истин тех,
Что многим на земле чужды и непонятны.
И в знак моей любви к тебе, хочу сказать,
Что многих ты ещё сможешь узнать, увидеть, и понять
На том пути своем бессветном,
Где смысл будет просто в том, что истины Не те пытаться будут говорить
Всё Те же.
А те истины, увы, отвергнуты со злостью,
И отправлены к Не Тем...
Но, знай, что истина одна – она внутри тебя».
Как только вновь ее любви мне стало полно,
Как вновь мне стало хорошо,
Она исчезла, как мираж,
И стала вновь забвением, как все то,
Что видел я в том мире ясном...
И снова яд людской, что так полнит сей мир земной,
Стал едко напоминать мне о былом...