В погоне за золотом измира

ГЛАВА 8, 9, 10

С Мустафой у меня получилось лучше.

В последний момент полицейский успел податься в сторону. Иначе мои ноги опустились бы ему на плечи, и он рухнул бы, как подстреленный олень. Я все-таки его задел, и упали мы оба, в разные стороны. Я вскочил и бросился на него. Он пытался вытащить револьвер, но кобура не желала открываться. Я заметил, что у него седые волосы и голубые глаза. Ударил, промахнулся. Он попытался вскочить, но Том врезал ему ногой в живот, а Нора — по основанию черепа. Он упал и затих.

Я вовремя вспомнил про люк. Забросил вверх веревочную лестницу. Одна из перекладин угодила по физиономии полицейскому, что оставался наверху, и он отпрянул назад. Я поднял люк. Полицейский успел метнуться к нему, и в итоге я хватил его люком по пальцам. Он закричал от боли, я чуть опустил люк, он убрал пальцы, вопя, как кастрированный верблюд, люк встал на место, Том закрыл его на щеколду.

— Щеколда не выдержит, — предупредила Нора.

— Я знаю.

— Если он прыгнет на люк...

— Я знаю.

Но он не прыгнул. Во всяком случае, сразу. Лежащий на полу полисмен зашевелился. Тот, что сидел на чердаке, начал пинать люк. «Если он прыгнет на него двумя ногами, то приземлится на нас», — подумал я. Бросился вниз по лестнице, выскочил из дома. Их автомобиль, серый седан модели «Воксхолл», с «маячком» на крыше, стоял перед коттеджем.

Ключи они оставили в замке зажигания, полагая, что никому и в голову не придет украсть патрульную машину.

Я распахнул дверцу с той стороны, где положено быть рулю. Руля, естественно, там не оказалось. Я обежал машину, открыл другую дверцу, сел, повернул ключ зажигания. Двигатель чихнул и заглох. Вторая попытка. На этот раз двигатель завелся. Я отпустил рычаг ручного тормоза, включил первую передачу, отвалил от тротуара.

У них нет запаски, пришла в голову идиотская мысль. Они же прокололи колесо, запаски у них нет, без нее ехать опасно...

Насчет опасности я не ошибся. Прогремел выстрел. В окне второго этажа я увидел седовласого полицейского. Вероятно, он пришел в себя и вспомнил, что надо сделать, чтобы открыть кобуру и вытащить револьвер. А тут и второй вылетел из дома и со всех ног побежал ко мне.

Я вдавил в пол педаль газа. «Воксхолл» рванулся вперед.

Автомобиль доставил мне куда больше хлопот, чем велосипед. Во-первых, я давно уже не садился за руль, во-вторых, впервые в жизни столкнулся с правосторонним движением. Поэтому меня постоянно тянуло на другую полосу, по которой транспорт двигался в противоположном направлении. Дорога состояла из бесконечных поворотов и едва ли не на каждом я чудом избегал столкновения с «Фольксвагеном» или «Триумфом». Видя приближающийся автомобиль, я автоматически поворачивал руль вправо, идя на таран. Обычно мне удавалось вовремя выворачивать его влево, но один раз я загнал «Фольксваген» на обочину, до смерти перепугав водителя.

К тому же я понятия не имел, куда еду. Наконец, мне на глаза попался дорожный указатель: направлялся я к городу Рат Луйрк. Я никогда не слышал об этом городе и не знал, где он расположен — к северу, югу, западу или востоку от Крума. Миновав город, я выяснил, что это шоссе ведет к Маллоу, а затем к Корку. Все лучше, чем возвращаться в Лимерик, подумал я, но, к сожалению, по нему мне не доехать до Дублина, Лондона или Балыкезира. А вскоре мне пришло в голову, что украденная патрульная машина — не лучшее средство передвижения для разыскиваемого шпиона.

И в нескольких милях за Маллоу я свернул на проселочную дорогу, проехал около мили и заглушил двигатель. Проселочная дорога порадовала меня хотя бы тем, что не приходилось постоянно напоминать себе, что ехать надо по левой полосе. Ее ширины хватало лишь для одной машины, две разъехаться бы не смогли. Но встречные мне не попались. По этой дороге, похоже, мало кто ездил.

Я вылез из кабины. Три черные овцы, с помеченными синей краской боками, которые щипали травку у каменной изгороди, подняли головы и с интересом посмотрели на меня. Я обошел машину, сел на пассажирское сиденье. Нашел в бардачке карту дорог Ирландии. Выяснил, где я нахожусь. Получалось, что забрался в тмутаракань. Отложив карту, я разобрался с содержимым бар-дачка. Три штрафные квитанции за превышение скорости, фонарь, хромированная фляжка с виски, пара наручников, марка с головой Даниела О'Коннела[12], медаль святого Кристофера на цепочке, половина сэндвича, аккуратно завернутого в вощеную бумагу. Я съел сэндвич, глотнул виски, положил фонарь в один карман, а фляжку — в другой, медаль святого Кристофера надел на шею, я как никто, нуждался в помощи покровителя путешественников.

Остальное я оставил в машине. Хотел взять наручники, чувствуя, что они мне пригодятся, но ключ остался у полицейских. Заглянул я и в багажник. Спущенное колесо, домкрат, какие-то инструменты. Достойного применения я им не нашел, поэтому не стал и трогать. Я опустил стекла, оставил ключ в замке зажигания. В Нью-Йорке сие гарантировало, что машину украдут незамедлительно. Но Ирландия могла жить по другим законам. Едва ли по сельским дорогам слонялись банды подростков. С другой стороны, я мог надеяться, что найдут «Воксхолл» не скоро.

Я вернулся на шоссе. Проселочная дорога тоже вела в Корк, от нее отходила еще одна, на Килларни. Нашедший машину мог бы заключить, что ехал я в Корк или Килларни, но машина сломалась и дальше я пошел пешком. Тем самым я заметал следы, потому что направился в Маллоу. Прошагал с милю, когда рядом затормозил автомобиль. Молодой священник подвез меня до города.

Говорил он только об американском шпионе. Он еще не слышал о моем побеге из Крума, но до него дошли слухи, что я побывал в Дублине, готовя взрыв Дворца правосудия. Я выдавал себя за шотландца, приехавшего из Эдинбурга, несколько месяцев изучавшего гаэльский язык в графстве Майо, а теперь путешествующего по ирландской глубинке. Я его нисколько не интересовал, поэтому он не стал искать проколов в моей «легенде».

Половину писем я отправил из Маллоу. «Корк экзаминер» поместил мою фотографию на первой полосе. Я натянул кепку на лоб и поспешил к автовокзалу. Кассир сказал мне, что автобус в Дублин уходит через пятьдесят минут. За билет я расплатился ирландскими деньгами, благо их у меня хватало. Увидел паб на противоположной стороне улицы, в котором экономили на электричестве, и юркнул туда. Съел порцию ветчины, чипсы, запил все пивом. Не отрывался от газеты, пока не подошло время отъезда. Входя в автобус, показывая кондуктору билет, шагая по проходу, я ежился от каждого взгляда. Но никто не обратил на меня внимания. На автовокзале я купил кипу книг в мягкой обложке, и в пути перечитывал их одну за другой, стараясь не поднимать головы.

Перекусить мы остановились в Килкенни, затем проследовали в Дублин через Карлоу, Килдейр и Наас. На дублинский автовокзал мы прибыли в девять вечера, проехав каких-то сто пятьдесят миль. Останавливался автобус чуть ли не у каждого столба. Выйдя из салона, я увидел, что автовокзал кишит полицейскими. Некоторые пристально посмотрели на меня, но не признали.

В мужском туалете я глотнул виски, затем завернул крышку, убрал фляжку в карман пиджака. Другой топорщился от лежащего в нем фонаря. Автовокзал я покинул через служебный выход. Шагал сквозь дождь по узким улочкам, не зная, где я и куда мне идти. И лишь выйдя на О'Коннел-стрит, центральную улицу Дублина, понял, что иду в правильном направлении. И тут я вспомнил, что разыскиваемые чаще всего искали спасения в центральной части самых крупных городов, следуя инстинкту мотылька, летящего на огонек. Именно там, в центральной части крупных городов, полиция всегда их и высматривала.

В кинотеатре, расположенном неподалеку от остатков монумента Нельсону, крутили два фильма о Джеймсе Бонде. ИРА несколько месяцев тому назад взорвала верхнюю часть монумента, городские власти довершили разгром, но взамен еще ничего не поставили. Высокий мужчина в очках и с «дипломатом» разглядывал остатки монумента, потом посмотрел на меня, вновь повернулся к развалинам. Я вошел в кинотеатр и два с половиной часа просидел в заднем ряду, в надежде, что Шон О'Коннери подскажет мне, что делать дальше. В моем распоряжении имелось достаточно американских долларов, их я тратить боялся, английские и ирландские фунты, фонарь, фляжка с виски (по ходу второго фильма виски я допил и поставил фляжку на пол) и медаль святого Кристофера. Паспорта у меня не было, из Ирландии я уехать не мог и не представлял себе, как выкрутиться из передряги, в которую попал.

Джеймс Бонд не помог. К концу второго фильма, аккурат после того как Джеймс Бонд перепроводил девицу в чан с расплавленным свинцом, я увидел мужчину, медленно шагающего по проходу и оглядывающегося по сторонам, словно в поисках свободного места. При том, что пустовала половина зала! Я пристально взглянул на него и понял, что уже видел его около монумента Нельсона. И вроде бы еще раньше, на автовокзале.Я вжался в кресло, наклонил голову. Он вновь прошелся по проходу, но я его внимания не привлек. Затаив дыхание, я ждал, пока он не покинет кинотеатр. Потом вытер со лба холодный пот.

Но он поджидал меня на выходе. Я предчувствовал, что так оно и будет.

Я попытался раствориться в тени и метнулся налево, в надежде, что оторвусь от него. Обернувшись, увидел его. Медленно дошел до угла, а обогнув его, сорвался с места, словно спринтер. Пробежал два квартала под изумленными взорами прохожих, вновь перешел на шаг. Мимо проезжало такси. Я поднял руку, машина остановилась.

— Поехали, — бросил я, садясь в кабину.

— Куда, сэр?

Ответа у меня не нашлось.

— К пабу, — больше я ничего не придумал. — Куда-нибудь, где меня хорошо покормят.

Такси не двинулось с места.

— На противоположной стороне улицы прекрасный ресторан, сэр. И цены там умеренные.

Мой преследователь появился из-за угла. Уже без «дипломата». Я попытался спрятаться, но он заметил меня.

— Я поссорился с женой, — придумал я отговорку. — Думаю, она следит за мной. Покружите, пожалуйста, по кварталу, а потом высадите меня у этого ресторана.

Водитель подчинился. Мужчина уже стоял на краю тротуара и ловил такси. Я наблюдал за ним через заднее стекло. Когда мы повернули за угол, такси он еще не поймал. Мы проехали несколько кварталов, вновь повернули. Я облегченно вздохнул, расслабился.

Изредка поглядывал назад, пока не убедился, что «хвоста» нет. То же сказал мне и водитель.

— Теперь я отвезу вас к ресторану, сэр. Кухней и обслуживанием вы останетесь довольны.

Он остановил машину у ресторана. Открывая дверцу, я оглянулся и увидел, что мужчина стоит на прежнем месте. Все еще ловит такси. Он увидел меня, наши взгляды встретились, и меня шатнуло. Перед тем как войти в ресторан, я вновь оглянулся. Мужчина переходил улицу.

Старший официант отвел меня к столику. Я заказал бренди и сел лицом к двери. Я чувствовал себя полным идиотом. Ускользнуть от преследователя, а затем вернуться туда, где он меня поджидал!

Дверь распахнулась. Высокий мужчина вошел, посмотрел на меня, потом обернулся. Его лицо затуманилось, он вроде бы заколебался. Наверное, подумал я, он боится арестовывать меня в одиночку. Газеты писали, что я вооружен и опасен.

Удастся ли мне сбежать? Эффект внезапности срабатывал дважды, с Мустафой и полицейскими. Но я чувствовал, что на этот раз ничего не выйдет. Мужчина-то начеку. Он уже шагал к моему столику.

И все же, решил я, попытка не пытка. Я смотрел в сторону, словно не замечая его. Руки я держал под столиком. Сейчас он подойдет, я переверну на него столик, а сам...

В дверь входили трое полицейских. Если я ускользну от мужчины, то попаду прямо к ним в лапы. Я понял, что пропал. Перед мысленным взором возник список моих правонарушений: нападение на турка, незаконное проникновение в Ирландию, кража велосипеда, нападение и избиение двух ирландских полицейских, кража автомобиля, сопротивление аресту...

Высокий мужчина в очках споткнулся, начал падать на меня. Он взмахнул правой рукой, чтобы сохранить равновесие, левая коснулась моего правого бока. «У Муни», Толбот-стрит", — шепнул он мне и проследовал дальше.

Полицейские, суровые, как священник на исповеди, окружили его. Один взял его за левую руку, второй — за правую, третий встал сзади с револьвером в руке. Они вывели его из ресторана, оставив меня за столиком.

Я мог лишь таращиться на него, как и другие посетители ресторана. В дверях высокий мужчина решил попытать судьбу. Ногой пнул полицейского с револьвером, идущего сзади, вырвался из рук тех, кто держал его, и бросился бежать.

Все бросились к окнам. Я услышал полицейские свистки, затем загремели выстрелы. Высокий мужчина бежал по улице. Один полицейский стрелял в него. Высокий мужчина обернулся с пистолетом в руке, открыл беспорядочный огонь. Пуля разбила витрину ресторана. Я упал на пол. Новые выстрелы. Я поднял голову, осторожно выглянул из-за подоконника. Высокий мужчина лежал на мостовой. Вдали выли сирены. Один полицейский зажимал рану на руке. Сквозь пальцы сочилась кровь. На меня никто внимания не обращал.

Я вернулся за столик. Руки дрожали, и я ничего не мог с ними поделать. Официант принес мне бренди. Я выпил его залпом и тут же заказал вторую порцию.

«У Муни», Толбот-стрит", — сказал он. Я не знал, что это значит, кто он такой, за кого он меня принимал. Почему он следил за мной? Что ждало меня «У Муни»? Он назначил мне там встречу? Едва ли он придет туда.

Потом в правом кармане пиджака я обнаружил металлический диск диаметром в полтора дюйма с выбитым на нем числом 249. Наверное, мужчина положил его туда, когда едва не упал на меня.

Тут уж мне стало ясно, что делать дальше, хотя причины подобного поведения мужчины оставались для меня тайной. Я зашагал по О'Коннел-стрит в обратном направлении, нашел пересекающую ее Толбот-стрит, рядом с кинотеатром. Еще полквартала, и вот он, паб «У Муни». Я отдал металлический диск гардеробщику, как и ожидал, получил черный «дипломат», вознаградил усердие гардеробщика шиллингом. Закрылся в кабинке мужского туалета, положил «дипломат» на колени, открыл.

Сверху лежал конверт, адресованный мне. Из него я достал лист бумаги, прочитал несколько строк, торопливо написанные карандашом.

"Таннер!

Я надеюсь, вы тот, за кого я вас принимаю. Доставьте «товар» по назначению, нужным людям, и о вас позаботятся. Паспорта настоящие. Провал операции может иметь нежелательные последствия".
Шесть часов спустя я прилетел в Мадрид.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Эстебан Роблес жил на Калле де ла Сангре, Кровавой улице, невзрачной, узкой, расположенной в студенческом квартале к югу от университета. Утро выдалось жарким, в бездонной синеве неба ярко светило солнце. Толстый твидовый пиджак я оставил в аэропорту, за стойкой «Ибериэн эйруэйз» поменял часть английских фунтов на испанские песеты.

Таксист нашел Калле де ла Сангре не без труда, изрядно поплутав по студенческому кварталу. Он без умолку тараторил о погоде, быках и Вьетнаме. Я говорил не на классическом испанском, а на его южноамериканском диалекте, поэтому сказал, что приехал из Венесуэлы. После этого мы обсудили Фиделя Кастро. Он хотел знать, действительно ли кубинские коммунисты пересажали в тюрьмы священников и изнасиловали всех монахинь. При этом у него раскраснелось лицо. Наверное, от похотливых мыслишек.

Роблеса я нашел на третьем этаже запущенного дома, благоухающего запахами стряпни. Комната его напоминала келью ученого-монаха: гора книг и газетных вырезок на столе, книги в углу, пепельница, полная окурков, четыре пустые бутылки из-под вина, тарелка с недоеденной фасолью с рисом, пролежанная койка у стены. Рисунок на линолеуме исчез за многолетними наслоениями грязи. Дверь мне открыл сам Роб-лес, молодой человек с фигурой матадора и бородатой физиономией завсегдатая маршей протеста. Я знал его как активного члена Федерации иберийских анархистов. В Испании анархистов не жаловали, так что мне пришлось убеждать Роблеса, что я не агент гражданской гвардии.

Может, мне не следовало этого делать. Если в он принял меня за сотрудника секретной полиции, то, скорее всего, согласился бы сотрудничать со мной. Я же сказал правду, чем поверг его в ужас. Взгляд его то и дело возвращался к двери. Он словно ждал, что она вот-вот распахнется и вошедшие стражи закона препроводят нас обоих в тюрьму.

— Что тебе нужно? — вновь и вновь спрашивал он. — Почему ты пришел ко мне?

— Я должен попасть в Турцию, — объяснял я.

— Я тебе не самолет. Это небезопасно. Ты должен уйти.

— Мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — он уставился в пол. — Я не могу тебе помочь. Всюду полиция. И я не могу оставить тебя здесь. Нет места. Одна маленькая кровать, и я сам сплю на ней. Я не могу оставить тебя здесь.

— Я хочу выбраться из Испании.

— Я тоже. И многие другие. Я мог бы заработать в Америке кучу денег. Я мог бы стать парикмахером Джекки Кеннеди.

— Извините?

— Я бы укладывал ее волосы и сколотил бы на этом целое состояние.

— Я не думаю...

— Вместо этого я гнию в Мадриде, — он подергал бороду. — Я мог бы укладывать волосы Джекки Кеннеди и зарабатывать на этом хорошие деньги. Или Берд Джонсон. Ты парикмахер?

— Нет.

— Я не завтракал. Внизу есть кафе, туда ты идти не можешь. Тебя застрелят на улице, как собаку. Ты говоришь по-испански?

Мы с самого начала говорили по-испански. У меня возникли подозрения, что Роблес спятил.

— Есть еще кафе. Там меня знают. И не кормят в кредит.

В какой уж раз он посмотрел на дверь. Его страх начал передаваться мне. В любой момент могли зайти солдаты гражданской гвардии и перестрелять нас как парикмахеров.

— У меня нет денег, — признался Роблес.

Я дал ему испанские деньги и попросил принести завтрак для нас двоих. Он схватил банкноты, посмотрел на дверь, нервно закурил, сделал несколько затяжек, сбросил пепел на пол, упал на кушетку.— Есть еще кафе. Там меня знают. И не кормят в кредит.

В какой уж раз он посмотрел на дверь. Его страх начал передаваться мне. В любой момент могли зайти солдаты гражданской гвардии и перестрелять нас как парикмахеров.

— У меня нет денег, — признался Роблес.

Я дал ему испанские деньги и попросил принести завтрак для нас двоих. Он схватил банкноты, посмотрел на дверь, нервно закурил, сделал несколько затяжек, сбросил пепел на пол, упал на кушетку.

— Если я закажу завтрак на двоих, они подумают, что у меня кто-то есть.

— Скажите им, что у вас женщина.

— Здесь? В этом хлеву?

— Ну...

— Они меня знают, — он скорчил гримаску. — Они знают, что я не привожу к себе женщин. И ты напрасно пришел. Почему ты покинул Америку. Мейми Эйзенхауэр. Кто укладывает ей волосы?

— Не знаю.

— Из-за тебя столько хлопот. Как нам поесть? Никто не поверит, что ты женщина. У тебя слишком короткие волосы.

Я предложил ему поесть в кафе и принести еду для меня. Он вскочил, обнял меня.

— Ты гений, — вскричал он. — Ты нас спасаешь. Когда он ушел, я попытался запереть дверь. Но замок сломали и не удосужились починить. Я сел на кровать, прочитал плохонький перевод на испанский сборника трудов Кропоткина. Чувствовалось, что у Роблеса это настольная книга. Тут и там он что-то подчеркивал, но почему-то всякую ерунду, а не основополагающие цитаты.

Он вернулся со сладкими рогаликами и бумажным стаканчиком кофе. Пока я ел, рассказывал о том, что он слупил в кафе яичницу на четыре яйца с ветчиной, тарелку фасоли с рисом и персиками, запил все свежевыжатым соком. Я же давился рогаликами и запивал их отвратительным кофе.

— Я постараюсь найти вторую кровать, — добавил он. — Если не получится, ты сможешь лечь на полу. Мой дом — твой дом.

— Я надолго не задержусь.

— Но ты должен задержаться! На улицах небезопасно. Они застрелят тебя, как собаку, — он радостно улыбнулся. — Ты можешь оставаться, пока у тебя есть деньги.

— Ясно.

— У тебя много денег?

— Жалкие гроши.

Он опять посмотрел на дверь.

— С другой стороны, спать на полу не сахар. И находиться тут тебе нельзя. Каждый день приходят полицейские и бьют меня. Ты мне веришь?

— Конечно.

— Правда? Тебе следовало остаться в Америке. Что тебе от меня надо?

— Несколько часов покоя. Я хочу побыть в вашей комнате несколько часов, чтобы потом вы отвели меня к человеку, который поможет мне выбраться из Испании.

— Ты поедешь в Португалию?

— Нет. Во Францию.

— Ага. Так ты хочешь, чтобы я ушел?

— Да.

— Почему?

— Я хочу поспать.

— На моей кровати?

— Да.

— Это негигиенично.

Я достал из бумажника несколько испанских банкнот.

— Вы можете провести эти часы в кинотеатре.

Его как ветром сдуло. Я закрыл дверь, пожалел об отсутствии работающего замка. Подошел к окну, опустил жалюзи. Изрядно поломанные. Через дыру в жалюзи посмотрел в окно комнаты дома напротив. Довольно-таки полная девица с длинными черными волосами одевалась. Какое-то время я наблюдал за ней, потом вернулся к кровати Эстебана, открыл черный «дипломат». «Подарок судьбы», — подумал я. Идеальный набор для выживания, столь необходимый человеку в бегах. Чего в нем только не было: деньги, паспорта и документы, такие секретные, что я и представить себе не мог, что в них прописано.

* * *
Помимо невразумительной записки, которую ее автор запамятовал подписать, я нашел в «дипломате» толстый свитер с ярлыком лондонского магазина, пару нижнего белья, полушерстяные носки, безопасную бритву без лезвий, зубную щетку, жестянку с зубным порошком ливерпульской фирмы и японский шелковый галстук с вышитой яхтой. В конверте из плотной бумаги лежали три пачки денег, аккуратно перехваченные резинкой: двести английских фунтов, сто пятьдесят долларов США и чуть больше двух тысяч швейцарских франков. В другом конверте я обнаружил три паспорта. Американский, выданный Уильяму Алану Трайнору, британский, его владельца звали Р. Кеннет Лейден, и швейцарский, принадлежащий Хенри Бохму. В каждом имелась фотография высокого мужчины. На американский паспорт он фотографировался в очках, на два других — без оных.

Третий конверт, запечатанный липкой лентой, хранил таинственные документы. Они, вероятно, являлись тем «товаром», который мне следовало доставить «по назначению». Я попытался подковырнуть ленту ногтем, в той же манере, как Джеймс Бонд открывал пачку сигарет. Из этого ничего не вышло, поэтому в тиши дублинского сортира просто сорвал ленту и просмотрел содержимое третьего конверта. Что там лежали за бумаги, я так и не понял. Сие осталось для меня тайной и в конуре Эстебана Роблеса.

Шесть фотокопий чертежей. Чего? Я не имел об этом ни малейшего понятия. Десяток листков, испещренных буквами и цифрами. Вероятно, кодированные записи. Еще листки, с какими-то графиками. Конфиденциальная информация, кем-то украденная и кому-то предназначающаяся. Украденная у кого? Кому предназначенная? И содержащая что?

Когда я впервые вскрыл конверт, меня это особо не волновало. Я убрал все в «дипломат», поймал такси и попросил отвезти меня в аэропорт Дублина. До утра рейсов на континент не предвиделось. Но я мог улететь в Лондон, а оттуда в Париж. В тот момент в Лондон меня не тянуло. По американскому паспорту я купил билет до Мадрида, расплатился долларами. Оставил «дипломат» в камере хранения и вернулся в город. В бюро находок на автовокзале сказал, что оставил в автобусе очки, и полюбопытствовал, не принесли ли их сюда. Мне принесли пять пар. Я, конечно, предпочел бы перемерить их все, чтобы найти те, в которых мог что-то видеть, но такое поведение могло вызвать подозрения. Поэтому я взял очки, похожие на те, в которых фотографировался Уильям Алан Трайнор на американский паспорт, поблагодарил служителя и отбыл.

В аэропорт я вернулся к самому вылету. Взял «дипломат» из камеры хранения, конверт с секретными документами сунул под рубашку, деньги положил в бумажник. Оба паспорта, вместе с паспортом Мустафы Али, засунул в карман, сделал себе прическу а-ля мистер Трайнор, надел очки. Их прежний обладатель страдал сильной миопией в сочетании с астигматизмом[13]. Я не проносил их и пяти минут, как у меня жутко разболелась голова.

Я бы предпочел воспользоваться другим паспортом, чтобы обойтись без очков, но логика подсказывала, что из Ирландии проще выехать Уильяму Алану Трайнору. Очки значительно изменяли мою внешность, а фотография Ивена Майкла Таннера красовалась во всех газетах. Кроме того, лишь на паспорте Трайнора имелась ирландская въездная виза. Высокий мужчина, несомненно, предъявлял именно этот паспорт, когда шесть недель тому назад прибыл в Ирландию.

Ничего не видя перед собой, я прошел паспортный контроль и таможенный досмотр, где меня даже не попросили раскрыть «дипломат». Полет в Мадрид прошел гладко, пилот отлично посадил самолет. Все объявления стюардесса «Эйр Лингас» произносила на двух языках, английском и гаэльском, подавали неплохой кофе. Очки я не снимал, но и глаз не открывал. Стоило мне куда-то посмотреть, как перед глазами все плыло, а голова начинала раскалываться от боли.

Миновав испанскую таможню и паспортный контроль, я выудил паспорт Р. Кеннета Лейдена и менял фунты на песеты уже по нему. Снял очки, надеясь, что больше носить мне их не придется, и направился к единственному человеку в Мадриде, который мог помочь мне добраться до Балыкезира.

В тот момент, еще не повстречавшись с Эстебаном Роблесом, я не знал, что он чокнулся.

* * *
Пакет с секретными документами не давал мне покоя. Если б я в них хоть чуточку разобрался, то понял бы, как с ними поступить. Я же не знал абсолютно ничего: от кого они поступили, кому предназначались, какие в них содержались сведения?

Я мог бы их уничтожить, но мысль эта мне не показалась: вдруг они действительно представляли собой немалую ценность. Я мог бы отослать их правительству Ирландии, разумеется, анонимно. Ирландцы заочно поблагодарили бы меня. Как истинный патриот, я мог бы передать их в американское посольство.

Однако я чувствовал себя в долгу перед моим таинственным благодетелем, высоким мужчиной в очках, подстреленным ирландской полицией. Он обеспечил меня тремя паспортами, благодаря которым я выбрался из Ирландии и ушел от преследователей, которые рано или поздно заловили бы меня. Он снабдил меня деньгами, с помощью которых я мог добраться до Балыкезира. Мои личные средства подходили к концу, так что его фунты, доллары и франки пришлись весьма кстати.

От него мне остались носки и белье, которые я надел. Я чувствовал себя обязанным завершить его миссию. Но кем он был? На чьей действовал стороне?

Несомненно, не на ирландской. Следовательно, на стороне врагов Ирландии. Но на кого он мог шпионить в Ирландии? Какой ценной информацией могли располагать ирландцы? Кому она могла понадобиться? Кто его работодатели? Англичане? Русские? ЦРУ? Не зная, что в документах, ответа я найти не мог.Слава Богу, никто не знал, что они у меня. Я мог уничтожить их, куда-то послать и выйти из игры. Если только...

Ужасная мысль пронзила меня.

А вдруг высокий человек успел кому-то сообщить, как он поступил с документами? Он мог послать телеграмму или отправить письмо своим боссам. «Меня преследуют, но я посылаю „товар“ с Таннером, нашим агентом».

Получатели быстро сообразят, что Таннер не их агент и с ним надо кончать. И что потом?

Я понял, что влип в нехорошую историю.

Посмотрел на три моих паспорта. Если высокий сообщил обо мне, эти паспорта опасны. Его работодатели знали фамилии, которыми он пользовался: Трайнор, Лейден и Бохм. Если, к примеру, он был югославским шпионом, я не мог перейти по ним югославскую границу. То есть я опять балансировал на тонкой проволоке. Если в я знал, на какую страну он работает, я бы обошел ее стороной. Но я не знал. Может, он был испанским шпионом, хотя я не очень-то представлял себе, за какими секретами мог отправиться испанский шпион в Ирландию.

Я так и не смог придумать ничего путного. Сдался, убрал все в «дипломат», закрыл его, вытянулся на койке Эстебана. Болела голова, желудок крутило от страха и плохого кофе. Я проделал расслабляющие упражнения, потом дыхательные и мало-помалу пришел в себя.

Эстебан еще не вернулся, когда я поднялся. Засунул «дипломат» под его койку и вышел из комнаты. В книжном магазине неподалеку от университета купил карманный атлас и наметил маршрут к французской границе. Зашел в кафе, выпил стакан терпкого красного вина. Вновь пролистал атлас, определился, как мне попасть в Турцию. Испания, Франция, Италия, Югославия. Четыре границы, на каждой из которой меня ждали приключения. Но я не сомневался, что доберусь до цели.

* * *
Эстебан ждал меня. Подбежал, крепко обнял.

— Ты ушел, — в голосе слышался упрек. — Я вернулся, а ты ушел, не дождавшись меня.

— Решил подышать свежим воздухом.

— Этот воздух пропитан миазмами фашизма. И на улицах опасно. Не следовало тебе выходить. Я боялся, что с тобой что-то случилось.

— Ничего.

— Понятно, — он подергал бороду. — Здесь тебе грозит опасность. Нам обоим грозит опасность. Мы должны уехать.

— Мы?

— Вдвоем! — он взмахнул руками. — Мы уедем во Францию. Сегодня же доберемся до границы. Ночью перейдем ее. Кто нас увидит?

— Кто?

— Никто! — он хлопнул в ладоши. — Я знаю, что нам делать, друг мой. Подходишь к границе, говоришь с нужными людьми... — он щелкнул пальцами, — и дело в шляпе. Не успеешь моргнуть, как мы во Франции, и граница позади. Я поеду в Париж. Только представь себе: я — в Париже. Я стану самым знаменитым парижским парикмахером!

— А в Мадриде вы тоже работаете парикмахером?

Он нахмурился.

— Кому охота быть парикмахером в Мадриде? Джекки Кеннеди приедет в Мадрид, чтобы уложить волосы? Или Кристи Килер? Или Нина Хрущева? Или...

— Вы бывали во Франции?

— Никогда!

— На границе с Францией?

— Никогда!

— Но вы там кого-то знаете?

— Ни души! — от полноты чувств он опять бросился обнимать меня. Пахло от него, как от Мустафы.

— Ну, не знаю. Не уверен, что это удачный план. Путешествовать вдвоем опасно.

— Опасно? Для нас опасно другое — разделиться.

— Почему? — он всплеснул руками. — Почему нет?

— Эстебан...

Он отвернулся от меня, подошел к окну.

— Ее нет. В доме напротив живет женщина, очень толстая. Иногда ее можно увидеть.

— Я знаю.

— Случается, она приводит мужчину, и тогда я наблюдаю за ними. Разных мужчин. Я собирался понаблюдать за ней этим вечером. Грустно, не правда ли? Этим вечером я окажусь во Франции и никогда больше не увижу эту толстушку. Как думаешь, она — шлюха?

— Нет. Возможно. Не знаю. Какая раз...

— Может, она поедет с нами во Францию. Я уложу ей волосы, и она станет знаменитой.

Я полез под кровать за «дипломатом». Удрать, скорее удрать от этого психа. «Дипломат» исчез.

— Эстебан...

— Ты это ищешь? — он протянул мне «дипломат». Я открыл его, проверил, все ли на месте. Вроде бы да.

— Видишь ли, разделяться нам очень опасно, — продолжил он. — Каждый день в четыре часа сюда приходит гражданская гвардия, проверить, на месте ли я. Они меня не бьют, это я выдумал, но приходят каждый день. Я поднадзорный.

— Могу в это поверить.

— Но они не считают меня опасным. Понимаете? Они заходят лишь с тем, чтобы узнать, с кем я виделся, какие получил письма, газеты, журналы. Я всегда им все рассказываю. С этими фашистскими свиньями иначе нельзя. Им надо говорить все. Все. Иначе они решат, что ты опасен.

Если они думали, что этот грязный псих не опасен, они знали его гораздо хуже, чем я.

— Когда они придут сегодня, мне придется рассказать им о тебе. О фамилиях, на которые выданы паспорта, о колонках цифр и каких-то значках в бумагах, о...

— Нет.

— Деваться некуда, друг мой. Теперь ты понимаешь, почему мы должны вместе уехать во Францию? Если мы разделимся, полиция все о тебе узнает. А так под защитой темноты мы сможем прошмыгнуть через границу, и я стану знаменитым. Мы что братья, ты и я. Ближе, чем братья. Единоутробные близнецы. Ты согласен?

Ростом я был выше Эстебана, крупнее. Подумал о том, чтобы вышибить из него дух и удрать. Но в последнее время я слишком часто пользовался этим приемом. Не мог он срабатывать вечно. Рано или поздно удача могла отвернуться от меня. А тут еще вспомнилось расхожее мнение о том, что сумасшедшие обладают нечеловеческой силой. Все могло кончиться тем, что Эстебан размазал бы меня по полу.

— Когда здесь появится гвардия?

— Через несколько часов. Как хорошо, что ты пришел ко мне. Из всего Мадрида выбрал Эстебана Роблеса. Это же перст судьбы.

Из всего Мадрида я выбрал Эстебана Роблеса. Из всей кучки заговорщиков, принадлежащих к карликовым партиям и движениям, выбрал Иуду, агента секретной полиции. И теперь должен везти этого психа во Францию.

— Если вам так хотелось во Францию, почему вы не уехали туда?

— У меня нет денег, брат мой.

— Если я дам вам деньги...

— Я неумен. Я художник, великий художник, но неумен. Что я знаю о переходе границы? Каким способом пробираются через нее под спасительным покровом темноты? Я ничего не знаю. Но ты укажешь мне путь и, подкупив, кого следует...

— Я могу дать вам деньги.

— Но мы нужны друг другу, брат мой!

«Может, — подумал я, он и принесет пользу. Все-таки он говорит по-испански, как принято в Испании. Для испанца это естественно, но очень может пригодиться. Нет, — пришла в голову другая мысль, — пользы от него не будет. Он будет только мешать и путаться под ногами, но придется брать его с собой. Этот псих впился в меня как клещ».

— Мы поедем?

— Да.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он подошел к окну.

— Она еще не вернулась. Подождем ее? Эта толстая шлюха с радостью согласится поехать с нами в Париж.

— Нет.

— Нет?

— Нет.

— Ты не любишь толстушек? Я вот...

— Мы поедем вместе. Вдвоем, Эстебан. Только ты и я. И больше никто.

В его глазах стояла грусть.

— У меня не было женщины. Никогда, никогда, никогда. Один раз я нашел женщину, которая согласилась пойти со мной. Меня обманули. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Я думал, это симпатичная американка, а когда мы поднялись в мою комнату, выяснилось, что это marica из Нью-Йорка. Педик. Конечно, лучше что-то, чем ничего, но, когда настраиваешься на женщину... Так ты не хочешь дожидаться этой толстой...

— Мы найдем женщин в Париже, Эстебан.

— Ага! Ты — мой брат. Ты мне больше чем брат. Ты...

Ему не хватило слов, и от избытка чувств он вновь заключил меня в жаркие объятия.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Прежде чем мы уехали из Мадрида, я отвел Эстебана в парикмахерскую, где его побрили. Он сопротивлялся, как мог, но я нашел веский аргумент, указав ему, что французы бород не носят. Без бороды он напоминал, скорее, не анархиста, а потерявшегося ребенка. Затем я заставил его подстричься и подстригся сам, чтобы моя прическа больше напоминала прическу высокого мужчины, запечатленную в паспорте, а не Ивена Таннера, фотоснимки которого появились и в испанских газетах. После чего с Эстебаном в одной руке и «дипломатом» в другой я отбыл из столицы Испании.

На поезде мы доехали до Сарагосы, на автобусе — до Лериды. Еще один автобус доставил нас в Сорт, маленький городок в двадцати милях от границы. В Сарагосе я ненадолго оставил Эстебана в ресторане, а сам прошелся по магазинам и потратил немного денег. Когда я вернулся, он еще ел. В автобусе — спал. Автобус до Сорта не отапливался, мы продрогли, потому что солнце село, а по салону гулял холодный ветер. Я дал Эстебану свитер высокого мужчины, и он вновь заснул. Мне же оставалось лишь пожалеть об оставленном в аэропорту ирландском твидовом пиджаке. Не сообразил я и запастись фляжкой бренди.

В Сорте я растолкал Эстебана, и мы вышли из автобуса. Он закурил, выпустил мне в лицо струю дыма. Он обкуривал меня всю дорогу от Мадрида, так что я начал злиться.— Мы во Франции?

— Нет.

— Где же мы?

— В городке, который называется Сорт.

— В Испании?

— Да.

— Никогда о нем не слышал.

Мы заглянули в каждое из четырех кафе городка. Везде выпили бренди. Третье из четырех произвело впечатление самого убогого, поэтому мы туда и вернулись. Эстебана шатало. Наряду с прочими его талантами, он совершенно не умел пить.

Мы сели в грязную, темную кабинку. Он громко заговорил о прелестях жизни в Париже, о необходимости избавиться от фашистской вони. Заткнуть ему рот я мог, выбрав любой из двух вариантов: то ли каким-то чудом заставить его протрезветь, то ли напоить до потери сознания. Я попросил официантку принести бутылку бренди и начал вливать в него рюмку за рюмкой. Наконец, голова Эстебана упала на грудь, глаза закатились, он обмяк и отключился.

Я встал, с бутылкой направился к стойке бара. Ко мне подошел крупный мужчина, усатый, с грустным взглядом.

— Ваш приятель наговорил много лишнего. В присутствии незнакомцев такие мысли держат при себе.

— Мой приятель болен, — ответил я.

— А-а-а.

— У него не все в порядке с головой, и он должен лечиться. Его надо положить в больницу.

— В Сорте больницы нет.

— Тогда мы не можем оставаться в Сорте, потому что его необходимо отвезти в больницу.

— Больница есть в Барселоне. Отличная, современная больница, где вашему приятелю обязательно помогут.

— Мы не можем ехать в барселонскую больницу. Есть только одна больница, где моего приятеля смогут вылечить.

— В Мадриде?

— В Париже.

— В Париже, — повторил он.

Я налил ему и себе бренди. Он поблагодарил меня, сказал, что сразу почувствовал во мне джентльмена. Я ответил, что мне приятно выпить в обществе достойных людей.

— Париж далеко, — осторожно заметил он.

— Далеко, — согласился я.

— И нужны документы, чтобы пересечь границу.

— У моего приятеля документов нет.

— Его могут ждать неприятности.

— Это так, — вздохнул я. — Его могут ждать большие неприятности.

— Его не пропустят во Францию.

— Достойные люди, достойные люди доброй воли понимают друг друга, понимают, сколь сложна жизнь. И потом, не зря же говорят, что нет ничего невозможного.

— В ваших словах есть сермяжная правда.

— Так говорят люди более мудрые, чем я.

— Мудр тот человек, который слушает и запоминает слова других мудрых людей.

— Ваш отзыв обо мне — для меня большая честь, сеньор.

— Для меня большая честь — выпить с вами, сеньор.

Мы выпили еще по рюмке бренди. Он знаком предложил следовать за ним. Мы сели за столик рядом с кабинкой, где спал Эстебан.

— Зовите меня Мануэль, — представился мужчина. — А как мне называть вас?

— Энрике.

— Приятно познакомиться с вами, Энрике.

— И я рад, что наши пути пересеклись.

— Возможно, среди моих знакомых найдутся люди, которые смогут помочь вашему несчастному приятелю. Прожив всю жизнь в одном городе, много кого знаешь.

— Я буду глубоко вам признателен за помощь.

— Вы подождете здесь?

— Подожду.

Он остановился у стойки, что-то сказал бармену. Затем исчез в ночи. Я заказал чашку кофе, плеснул в него бренди. Когда Эстебан открыл глаза, я дал ему рюмку бренди. Он вновь заснул.

Мануэль вернулся, когда я еще пил кофе. Его сопровождали двое мужчин. Они остановились у стойки, заговорили на непонятном мне языке. Как мне показалось, на баскском. Этот язык невозможно выучить и понять, не родившись среди басков. Грамматика его чуть ли не сложнее, чем у языка индейцев хопи. Мне стало не по себе. Обычно я понимал речь других.

Мануэль оставил своих спутников у стойки, подошел к нашему столику.

— Я посоветовался с друзьями. Они думают, что вам можно помочь.

— Да вознаградит Господь их доброту.

— Идти надо этой ночью.

— Мы готовы.

Он с сомнением посмотрел на Эстебана.

— И он тоже готов?

— Да.

— Тогда пошли.

С трудом мне удалось поставить Эстебана на ноги. Его качало из стороны в сторону, он честил фашизм и состояние парикмахерского бизнеса в Мадриде. Мануэль повернулся к своим друзьям, что дожидались у стойки, покрутил пальцем у виска, указал на Эстебана и выразительно пожал плечами. Он подхватил Эстебана под руку с одной стороны, я — с другой, и мы вывели его из кафе.

Мужчины последовали за нами. Пройдя полмили, мы завернули в маленькую, на одну комнату, хижину. Приятель Мануэля, тот, что пониже, с длинными бакенбардами и в холщовых брюках, зажег свечи. Второй открутил крышку с фляжки сладкого вина и пустил ее по кругу. Эстебану я пить не дал. Решил, что ему пора трезветь.

Мануэль представил нас друг другу. Низкорослого с бакенбардами звали Пабло, второго, толстого, потного, лысеющего — Висенте. Я остался Энрике, а Эстебан — Эстебаном.

— Как я понимаю, вы хотите попасть во Францию? — обратился ко мне Висенте.

— Да, в Париж.

— Я уложу волосы Бриджит Бардо, — вставил Эстебан.

— Но границу перейти непросто.

— Нам об этом известно.

Пабло что-то сказал на баскском. Висенте ответил, а потом они вновь перешли на испанский.

— У вас есть веская причина для перехода границы. Как я понимаю, вы везете его в больницу?

— Совершенно верно.

— Когда ставится такая благородная цель, закон может и прогнуться. Но вы должны понимать, друг мой, какие нынче опасные времена. Многие пытаются переправить контрабанду через границу.

Я промолчал. Мануэль что-то вставил на баскском.

Незнание языка приводило меня в ярость. Но я выучить его не смог. И лишь удивлялся тому, как его учили сами баски.

— Видите ли, — продолжил Висенте, — мы должны просмотреть ваши вещи, чтобы знать наверняка, что вы не контрабандисты.

— Пожалуйста.

— Потому что мы помогаем только тем, кто не преследует личной выгоды.

Я положил «дипломат» на сколоченный из досок стол, раскрыл. Пабло и Висенте занялись содержимым «дипломата», Мануэль держался рядом с Эстебаном. Бумаги и одежда не вызвали ни малейшего интереса. Потому что все свое внимание они сосредоточили на моих сарагосских покупках.

— А что это такое? — спросил Висенте.

— Парикмахерские принадлежности.

Эстебан рванулся ко мне.

— Для моего салона! — он крепко обнял меня. — Ты мой друг, мой брат. Что ты мне купил?

— То, что тебе потребуется, Эстебан.

— Брат мой!

Пабло рылся в мешочке с дешевой косметикой, пластмассовыми расческами, ножницами, бигудями. Уважающий себя парикмахер всем этим пользоваться бы не стал. Он взял жестянку с пудрой, открыл ее, понюхал, посмотрел на меня. Его брови вопросительно поднялись.

— Это пудра для лица, — пояснил я.

Висенте облизал палец, сунул в пудру, вновь облизал, улыбнулся, что-то сказал на баскском Мануэлю и Пабло. Те радостно засмеялись.

— Может, вам оставить ее здесь, — предложил Висенте.

— Нам она понадобится.

— Разве вы не можете купить пудру в Париже? Там она лучшего качества. Французы знамениты своей косметикой.

— Это особая пудра.

— Я понимаю.

— Нам она просто необходима.

— Пудра для лица практически без запаха. Пудра для лица со сладким вкусом, в котором чувствуется горечь. Удивительная, знаете ли, пудра.

— С ее помощью мой друг добивается потрясающих результатов.

Баски загоготали. Эстебан изумленно таращился на них.

Он не мог понять причины веселья. Подумаешь, жестянка с пудрой.

Висенте положил жестянку в «дипломат». Я его закрыл, и тяжелая рука Висенте легла мне на плечо.

— Мы вам поможем. И я думаю, вы поступаете мудро, беря с собой эту пудру. В Париже вы ее если и найдете, то с большим трудом.

— Вы правы.

— Для большинства сортов пудры достаточно подушечки, но эта требует и шприц, не так ли?

Я промолчал.

— Мы переправим вас через границу, Энрике, но выезжать надо немедленно.

— Это хорошо.

— И я понесу ваш чемодан.

Я воззрился на него.

— На случай, что вас обыщут, сеньор. Так безопаснее.

— Но в моем чемодане...

— Пудра для лица, друг мой.

Я заупирался. В итоге мы договорились, что я передам ему жестянку с пудрой у самой границы, а на другой стороне получу ее обратно. Пабло захотел взглянуть на жестянку. Я открыл «дипломат», показал ее ему. Он тут же ушел, сказав, что должен купить на дорогу еды. Висенте вновь пустил по кругу фляжку с вином. Мы выпили за успех нашего предприятия.

Вернулся Пабло, и мы сразу же тронулись в путь. Мануэль попрощался с нами и вернулся в кафе. Висенте отвел нас к телеге, запряженной ослом, доверху набитой соломой. Он подробно объяснил мне, как мы будем пересекать границу. Мог бы и промолчать. Эту сцену я лицезрел в десятках фильмах. На границе, сказал он мне, мы спрячемся под соломой. Пограничники увидят только ее. Им и в голову не придет, что под ней могут быть двое мужчин.— Двое мужчин и «дипломат», — уточнил я.

— Разумеется, — покивал Висенте. — Теперь насчет денег. Вы понимаете, предстоят некоторые расходы. Кое-кому придется что-то дать. Вас, я думаю, это не...

— Сколько?

Он назвал сумму в песетах, соответствующую пятидесяти долларам. У меня сложилось ощущение, что именно столько или даже чуть больше он намеревался заплатить пограничникам. Я начал торговаться лишь для того, чтобы не показать, что названная цифра меня вполне устраивает. К моему удивлению, он тут же снизил запрашиваемую сумму на треть. Я понял, что он очень хотел переправить нас во Францию. И не мог допустить, чтобы мы обратились к конкурентам, которых, как я уже понял, хватало.

Я незамедлительно расплатился. Поездка будет долгой, предупредил он и предложил нам поспать. Мы могли лечь на солому и укрыться одеялами. Под солому нам предстояло забраться у самой границы. Висенте сказал, что проще всего проехать через Андорру, то есть пересечь две границы. Сначала из Испании в Андорру, потом из этой крохотной баскской республики — во Францию. Пограничники там не столь бдительны, и он их хорошо знает.

Эстебан и я залезли на солому. Пабло дал нам по одеялу. Мы улеглись, завернувшись в них. Заметно похолодало, небо высветило звездами. Пабло и Висенте сели на деревянную скамейку в передней части телеги, и осел потащил нас к границе. Я лежал, наблюдая за звездами, пальцы цепко держали ручку «дипломата».

— Но ведь тебя зовут не Энрике, — прошептал в темноте Эстебан.

Я велел ему помолчать. И уже решил, что он заснул, когда последовали новые вопросы.

— Когда ты все это купил? Принадлежности для парикмахерского салона?

— Потом все объясню.

— Скажи сейчас.

Я посмотрел на наших возниц. Слышали они нас или нет?

— Я их купил в Сарагосе.

— Как ты добр.

— Не будем об этом.

— Только позволь заметить, брат мой, тебя обманули.

— Как так?

— Ножницы дешевые. Они долго не протянут. И косметика отвратительная. Какая-нибудь продавщица ею и воспользуется, но жена Шарля де Голля...

— Ты хочешь уложить волосы и ей?

— И разбогатеть. А с чего такая суета из-за пудры для лица?

— Во Францию запрещено ввозить пудру для лица.

— Но почему?

— На границе берут очень высокую пошлину. Чтобы защитить интересы французских производителей.

— Неужели им повредит одна жестянка? Толстяк еще сказал, что у нее нет запаха и сладкий вкус.

— Спи, Эстебан.

— Я столько не понимаю.

— Ты хочешь попасть в Париж?

— Всем сердцем, друг мой.

— Тогда поспи.

Он замолчал. Потому что обиделся. Ему хотелось, чтобы я взял его за руку и заверил в том, что в Париже ему будет очень хорошо, что его встретят с распростертыми объятиями, что он будет причесывать самых знаменитых женщин.

Сумасшедший, что возьмешь, но для такой поездки его недуг пришелся весьма кстати. Опять же, его присутствие придавало мне уверенности в себе. При его неспособности решить самый простой вопрос я уже казался себе суперменом, для которого нет невозможного.

Осел тащил и тащил телегу. Нас окутывал дым от сигары Висенте. Дорога поднималась вверх, выравнивалась, вновь поднималась. Я лежал, закрыв глаза, изредка выполнял дыхательные упражнения, отдыхал. Иной раз случалось так, что несколько часов приходилось отдать ничегонеделанию, и в таких ситуациях я завидовал тем, кто мог спать. Эстебан вот просто закрывал глаза и тут же терял всякую связь с происходящим вокруг. Ему снились сны, и несколько часов пролетали, как миг. Мне же оставалось лишь лежать в темноте и ждать.

Многие годы меня сие не тревожило. Один раз приспособившись к жизни без сна, я всегда находил себе занятие, с кем-то говорил, что-то писал, читал, изучал. Сколько бы человек ни жил, никогда ему не узнать всего того, что можно узнать. К примеру, в мире несколько сотен живых языков. На их изучение может уйти немалая часть жизни. Лежа на кровати в своей квартире, я мог часами слушать кассеты с курсом изучения очередного языка. Отдыхая душой и телом, я добавлял его к коллекции изученных ранее. Это занятие не навевало на меня тоску.

В отличие от лежания на сене под яркими звездами, рядом с похрапывающим Эстебаном. Я словно вернулся в стамбульскую тюрьму.

Я уж подумывал над тем, чтобы подняться, спрыгнуть с телеги и немного пройтись пешком. Или хотя бы посидеть в компании Висенте и Пабло и поговорить с ними по-испански. Осел двигался со скоростью шесть или семь миль в час. Напрямую от границы нас отделяли двадцать миль, но дорога петляла, так что эти двадцать миль вполне могли превратиться во все сорок. Мне не хотелось так долго лежать на сене. Но, как выяснилось, я поступил благоразумно, не сдвинувшись с места.

Я услышал, как Пабло заговорил по-испански.

— По-моему, мы можем остановиться. Уже много миль они не разговаривают и не шевелятся.

— Ты уверен?

— Позови их. Посмотрим, ответят они или нет.

Висенте позвал.

— Энрике? Вы спите?

Я промолчал. Эстебан что-то пробурчал во сне, и я с трудом сдержался, чтобы не пнуть его. Я чувствовал, что нас ждали серьезные неприятности, если б он подал голос.

— Они спят, Висенте.

— Хорошо.

Телега сбавила ход, остановилась. Я услышал, как они спрыгнули на землю, обошли телегу сзади.

— Они спят?

— Думаешь?

Рука коснулась моей ноги, подняла ее, опустила. Я не отреагировал.

— Они спят, Висенте. Пора брать пудру. Потом будет сложнее.

— Но он сказал, что отдаст ее мне перед границей.

— Он может придумать что-то еще. Какую-нибудь отговорку.

— Ты прав. Может.

— Нет.

— Я в мгновение ока перережу им глотки. Два раза махнуть ножом, и все дела. А потом...

Я напрягся. Представил себе, как он нагибается над нами, с ножом в руке. «Я его пну, — подумал я. — Пну ногой и выскочу из телеги».

— А потом придут их друзья. Ты же понимаешь, чти на такое дело одни они не пойдут. Одеты они бедно, башмаки стоптаны. А пудра стоит целое состояние.

— Так они всего лишь курьеры.

— Да, курьеры. И если они не прибудут туда, где их ждут, поднимется шум, сюда приедут люди, посланные на их розыски. А вот если они доберутся до места, но без пудры, тогда неприятности будут у них.

— Я не знаю, Пабло...

«Уговори его, Пабло, — подумал я. — Уговори».

— Есть и еще одна причина для того, чтобы подменить жестянку сейчас. Потом мы попросим передать ее нам. Энрике начнет спорить. В конце концов мы ему уступим. А когда обнаружится, что пудры нет, он решит, что ее взял кто-то еще. Нас он подозревать не будет.

— Где она?

— В чемодане.

— Ага.

Руки осторожно разжали мои ослабившие хватку пальцы, забрали «дипломат». Едва слышно щелкнули замки, несколько мгновений спустя «дипломат» лег на прежнее место.

— Он никогда не узнает, — прошептал Пабло.

— И второй?

— А что, второй?

— Который сумасшедший.

— Я думаю, что нет, — ответил Пабло. — Я думаю, эти двое очень умны, и второй только притворяется сумасшедшим. У некоторых это отлично получается. Я думаю, что именно сумасшедший у них главный.

— Но переговоры ведет другой, он же и несет пудру...

— Естественно. Я же говорю тебе, они очень умные.

* * *
Полчаса спустя я решил, что пора просыпаться. Зевнул, потянулся, несколько секунд будто бы приходил в себя, соображая, где нахожусь, потом спрыгнул на землю, зашагал рядом с телегой.

— Когда мы подъедем к границе с Андоррой, вы должны отдать нам пудру, — напомнил мне Пабло.

— Может, и отдам.

— Это необходимо.

— Возможно. Под соломой мы будем в безопасности, не так ли?

— Хочется на это надеяться.

— Так почему мне не спрятать пудру под соломой?

Я думаю, он сознательно не стал искать убедительного ответа. Если нас найдут, заявил он, то от пограничника можно будет откупиться взяткой. Если найдут пудру, деньги не помогут, так что ее лучше отдать ему. В его руках, заверил он меня, она будет в полной безопасности.

— Скоро будем на границе?

— Очень скоро. Через час, может, два.

Я вновь залез на сено. Когда до границы с Андоррой осталось совсем немного, Пабло остановил телегу. Мы забрались под солому. Вновь напомнил о пудре.

— Если они обыщут вас и найдут пудру, у вас будут неприятности. Если же они найдут ее у нас, я буду отрицать, что вы знали о ее существовании, и вы легко отделаетесь.

Он позволил мне настоять на своем. Вместе с Висенте завалил нас соломой, и телега двинулась дальше. Полусонный Эстебан никак не мог понять, что происходит. Даже пытался вылезти из-под соломы. В конце концов я его успокоил, но происходящее ему очень не нравилось.

— Я не доверяю этим людям. А ты?

— Разумеется, нет.

— И правильно. Очень уж они смахивают на бандитов. Думаю, они могут убить нас, не задумываясь.

— Согласен с тобой.

— Правда?

— Я не доверяю этим людям. А ты?

— Разумеется, нет.

— И правильно. Очень уж они смахивают на бандитов. Думаю, они могут убить нас, не задумываясь.

— Согласен с тобой.

— Правда?

— Висенте собирался убить тебя, пока ты спал. Но Пабло его остановил.

— Он собирался убить меня?

— Ножом. Хотел перерезать тебе горло.

— Матерь Божья...

— Но теперь все в порядке.

Я не ошибся. Границу мы пересекли без проблем. Пабло с Висенте, похоже, не раз проходили этот маршрут, так что на пограничном посту их хорошо знали. Затем короткий бросок по территории Андорры, и французская граница. Мне даже взгрустнулось. Мало кому из американцев доводилось в те времена бывать в Андорре, а я, упрятанный под солому, ничего не смог увидеть. Когда же ничего не видишь и не понимаешь языка, лучше сидеть у телевизора и смотреть «Клуб путешествий».

Меня слегка тревожила процедура расставания с Висенте и Пабло, но выяснилось, что и они хотят как можно быстрее попрощаться с нами. В итоге фляжка с вином вновь пошла по кругу, после чего наши пути разошлись: их лежал обратно в Испанию, наш в глубь Франции. В первом же кафе, заказав завтрак, я раскрыл «дипломат» и достал жестянку с пудрой для лица.

— Я ничего не понимаю, — Эстебан не отрывал глаз от жестянки.

— Я купил ее в Сарагосе, — объяснил я. — Высыпал пудру для лица, заменил ее сахарной пудрой, смешанной с порошком аспирина. По вкусу эта смесь напоминала героин, и, судя по всему, наши друзья решили, что мы везем с собой этот наркотик. Видишь ли, не стали бы они помогать нам пересечь границу бесплатно. Они рассчитывали что-то наварить, а такая жестянка с героином могла принести хорошие деньги.

Эстебан согласно кивнул.

— Помнишь, как Пабло ушел из хижины в Сорте, сказав, что ему надо купить продукты на дорогу? Он побежал покупать жестянку с пудрой для лица. Покаты спал, они поменяли жестянки. Так что в итоге у нас осталась та самая пудра, которую я и покупал, — я передал жестянку Эстебану. — Это тебе. Для твоего салона в Париже.

— Так героина у нас не было?

— Разумеется, нет.

— Ага. Значит, и у них нет героина, так?

— Им досталась сахарная пудра, перемешанная с аспирином. Ничего больше.

— Понятно.

— Когда они разберутся с содержимым жестянки, их ждет большое разочарование.


Лоуренс Блок