Зов кукушки

  часть 4 глава13, 14

На следующий день Страйку позвонил Эрик Уордл.

— Переговорил с Диби, — скупо сообщил он.

— И?.. — Страйк жестом приказал Робин дать ему бумагу и ручку. До этого звонка они пили чай с печеньем и обсуждали недавнюю угрозу Брайна Мэтерса, который — уже не в первый раз — обещал вспороть Страйку живот и справить нужду на его кишки.

— Ему доставили изготовленную в единственном экземпляре толстовку с капюшоном. На груди — пистолет из заклепок, на спине — пара строчек его собственного сочинения.

— Одну?

— Одну.

— А еще что? — поторопил Страйк.

— Насколько он помнит, ремень, шляпу-бини и пару запонок.

— А перчатки?

Уордл замолчал — видимо, сверялся с записями.— Не ожидал от вас такой профессиональной ревности. — Страйка это позабавило. — Забудьте. Наверняка у нее была фора.

— Какая же?

Страйк в задумчивости смотрел на нее в упор.

— Какая? — с вызовом повторила Робин.

— Хочу, чтобы вы пошли со мной на похороны.

— Ох, — вырвалось у Робин. — Ладно. Только зачем?

По ее расчетам, Страйк должен был сказать, что естественно будет прийти туда парой, точно так же как естественно было прийти в «Вашти» с женщиной. Но вместо этого он заявил:

— У меня к вам будет одно поручение.

Когда он четко и ясно объяснил, что ему нужно, Робин удивилась еще больше:

— Но зачем это?

— Сейчас не могу сказать.

— Почему?

— Этого тоже не могу сказать.

Робин больше не смотрела на Страйка глазами Мэтью, не считала, что он притворяется, или рисуется, или хочет казаться умнее, чем на самом деле. Теперь она даже не думала, что он нарочно нагоняет туману. И все равно она выговорила, как будто не расслышала и решила уточнить:

— Брайан Мэтерс.

— Угу.

— Человек Грозящий.

— Угу.

— Но каким боком, — не поняла Робин, — он связан со смертью Лулы Лэндри?

— Никаким, — почти честно ответил Страйк. — Пока что никаким.


Крематорий на севере Лондона, где через три дня состоялось прощание с Рошелью, выглядел холодным, гнетущим и обезличенным. Его интерьер — начиная со скамей темного дерева и пустых стен, лишенных каких-либо атрибутов веры, и заканчивая витражными окнами с абстрактной мозаикой из ярких цветных квадратиков — был в равной степени чужд приверженцам всех религий. Пока занудливый проповедник тянул свой речитатив, именуя покойницу «Росель», а мелкий дождь испещрял каплями лоскутное одеяло витража, Страйк осознал, зачем в церквях нужны позолоченные херувимы, гипсовые святые, горгульи, ветхозаветные ангелы и усыпанные самоцветами распятья: все это пышное великолепие обещало вечную жизнь или хотя бы достойное поминовение таким, как Рошель. Впрочем, покойная смогла урвать свой кусочек рая на земле: одетая в дизайнерские наряды, она задирала нос перед знаменитостями и кокетничала с красавцами-водителями, но жажда шикарной жизни привела к плачевному результату: семеро поминальщиков и проповедник, не знающий ее имени.

В воздухе витало ощущение неловкости и безучастности; никому не хотелось обсуждать неприглядные подробности жизни покойной. Ни один из пришедших не осмелился сесть в первом ряду. Даже темнокожая толстуха в вязаной шапочке и очках с толстыми линзами (Страйк решил, что это и есть тетка Рошели) выбрала третий ряд, подальше от дешевого гроба. Пришел знакомый Страйку лысоватый вахтер из приюта: в рубашке с расстегнутым воротом и кожаной куртке; за ним сидел свежий, моложавый, тщательно одетый азиат — как предположил Страйк, специалист по групповой терапии, любимец Рошели.

Страйк, в старом темно-синем костюме, и Робин, в деловой двойке, предназначенной для собеседований, устроились в последнем ряду. Через проход от них сидели бледный, жалкий Бристоу и Элисон, чей мокрый двубортный плащ поблескивал в холодном свете.

Раскрылись дешевые шторки, за которые уехал гроб, и тело утопленницы было предано огню. Провожающие молча собрались у выхода из крематория и обменялись натянутыми улыбками: из опасений усугубить и без того вопиющую нелепость этой церемонии поспешным уходом ни один из них не решался сдвинуться с места. Тетка Рошели, чья эксцентричность явно граничила с психической неуравновешенностью, представилась как Уинифред и громогласно, с укоризненными нотками объявила:

— Там… это… сэндвичи в пабе. Я-то думала, народу больше придет.

С властным видом она повела шестерых поминальщиков, склонивших головы под дождем, к заведению «Красный лев», расположенному на той же улице.

Обещанные сэндвичи, сухие и неаппетитные, лежали в затянутом пищевой пленкой поддоне из фольги на угловом столике грязноватого паба. По дороге к «Красному льву» тетушка Уинифред поняла, кто такой Джон Бристоу, и теперь распоряжалась им как своей собственностью: она приперла его к барной стойке и затарахтела. Бристоу по мере возможности вставлял отдельные слова, но при этом ежеминутно бросал все более отчаянные взгляды на Страйка, который беседовал с психиатром Рошели.

Психиатр отражал все попытки завести разговор об участниках его группы и в конце концов пресек любые вопросы о возможных откровениях Рошели, вежливо напомнив о соблюдении врачебной тайны.

— Вы удивились, что она покончила с собой?

— Не слишком. У девушки были серьезные проблемы, а гибель Лулы Лэндри стала для нее большим потрясением.

Вскоре он распрощался со всеми сразу и ушел.

За столиком у окна Робин пыталась разговорить немногословную Элисон, но вскоре сдалась и направилась в дамскую комнату.

Тогда Страйк подсел к Элисон. Та бросила на него неприветливый взгляд и опять погрузилась в созерцание окончательно замордованного Бристоу. Она даже не расстегнула забрызганный дождем плащ. Перед ней стоял стаканчик с напитком, похожим на портвейн, а на губах играла легкая презрительная улыбка, как будто все, что ее окружало, она считала убогим и нелепым. Пока Страйк раздумывал, как бы завязать разговор, она неожиданно изрекла:

— Сегодня утром Джон должен был присутствовать на встрече с душеприказчиками Конуэя Оутса. Но теперь Тони вынужден разбираться с ними в одиночку. Тони рвет и мечет.

Ее тон говорил: в этом виноват Страйк, так пусть же он знает, какие от него неприятности. Элисон пригубила портвейн. Ее жидкие волосы свисали на плечи, а стаканчик казался игрушечным в крупных, мужских руках. При такой внешности любая другая женщина оставалась бы скромной дурнушкой, но эта излучала безграничную самоуверенность.

— Разве Джону, хотя бы для приличия, не следовало сюда прийти? — спросил Страйк.

Элисон издала уничижительной смешок:

— Он ведь ее совсем не знал.

— А вас в таком случае что сюда привело?

— Тони попросил.

Страйк заметил, что имя своего босса она произнесла с застенчивым самодовольством.

— Для чего?

— Чтобы присмотреть за Джоном.

— По мнению Тони, Джон нуждается в присмотре?

Элисон не ответила.

— Они ведь оба вами пользуются, Джон и Тони, правда?

— Что?! — взвилась она.

Страйк был доволен, что сумел вывести ее из равновесия.

— Они оба пользуются вашими услугами? Как секретаря?

— Уф… нет. Мои начальники — Тони и Киприан. Я секретарь-референт старших партнеров.

— Вот оно что! Почему же я решил, что вы работаете и на Джона тоже?

— Я работаю на совершенно другом уровне, — заявила Элисон. — Джону положены только услуги машинописного бюро. На работе нас с ним ничто не связывает.

— Симпатия расцвела вопреки всем препонам из должностей и этажей?

Ответом на его шутку было презрительное молчание. Как видно, Страйк был ей отвратителен и не заслуживал вежливого обхождения: человек не ее круга.

Вахтер из приюта одиноко стоял в углу, жевал сэндвичи и явно выжидал момента, чтобы уйти. Когда в зале появилась Робин, Бристоу поманил ее к себе, ища хоть какой-то защиты от тетушки Уинифред.

— И давно вы с Джоном вместе? — поинтересовался Страйк.

— Несколько месяцев.

— Ваши отношения начались еще при жизни его сестры?

— Чуть позже — он пригласил меня в ресторан.

— Думаю, он был в подавленном состоянии, — заметил Страйк.

— В полном раздрае. — В ее голосе не было ни тени сочувствия — только легкое высокомерие.

— Наверное, он и до этого за вами ухаживал?

Страйк ожидал, что Элисон откажется отвечать, но нет. Она сказала с плохо скрываемым горделивым самодовольством:

— Он поднялся на наш этаж, чтобы увидеться с Тони. Однако Тони был занят, поэтому Джон ожидал у меня в кабинете. Он заговорил о сестре и не совладал с эмоциями. Я дала ему салфетки, а он пригласил меня поужинать.

Несмотря на ее внешне прохладное отношение к Бристоу, Страйк отметил, что Элисон гордится оказанным ей вниманием, будто неким трофеем. Страйку стало любопытно, была ли Элисон когда-нибудь на свидании до того, как ей подвернулся отчаявшийся Бристоу. Встретились два унылых одиночества: «Я дала ему салфетки, а он пригласил меня поужинать».

Вахтер из приюта застегивал куртку. Поймав на себе взгляд Страйка, он махнул ему рукой и ушел, так и не сказав никому ни слова.

— А как большой начальник смотрит на то, что его секретарша встречается с его же племянником?

— Моя личная жизнь Тони не касается, — отрезала Элисон.

— Действительно, — сказал Страйк. — В любом случае не ему говорить об отношениях на рабочем месте, правда? Если уж он спит с женой Киприана Мея.Своим обыденным тоном Страйк на мгновение застал ее врасплох. Элисон уже раскрыла рот, чтобы ответить, но осознала смысл услышанного, и от ее самоуверенности не осталось и следа.

— Это неправда! — выкрикнула она, покраснев. — Кто вам такое сказал? Ложь! Наглая ложь! Вранье!

За словами возмущенной женщины он услышал испуганного ребенка.

— Да? Тогда зачем седьмого января Киприан Мей отправил вас в Оксфорд следом за Тони?

— Чтобы… только… Он забыл отдать Тони на подпись кое-какие документы, вот и все.

— А факсом или услугами курьера он не воспользовался, потому что…

— Документы были очень деликатного свойства.

— Элисон, — Страйк наслаждался ее волнением, — мы оба знаем, что это чушь. Киприан небось подумал, что Тони сбежал на сутки с Урсулой?

— Не может быть! У него и в мыслях такого не было!

У бара тетушка Уинифред, как мельница, размахивала руками перед Бристоу и Робин, которые стояли с натянутыми улыбками.

— Вам удалось разыскать его в Оксфорде?

— Нет, потому что…

— В котором часу вы туда приехали?

— Около одиннадцати, но он…

— Должно быть, Киприан отправил вас туда в самом начале рабочего дня?

— Документы были очень срочными.

— Но Тони не оказалось ни в отеле, ни в конференц-зале?

— Мы разминулись, — сказала она, досадуя от собственной беспомощности. — Потому что он уехал в Лондон проведать леди Бристоу.

— Ах да, — протянул Страйк. — Как странно, что он не сказал о предстоящем возвращении в Лондон ни вам, ни Киприану, вы не находите?

— Ничего странного, — ответила она, пытаясь вернуть себе чувство превосходства. — Он все время оставался на связи. Отвечал на звонки. Как всегда.

— Вы звонили ему на мобильный?

Элисон промолчала.

— Может, вы позвонили, а он не ответил?

В том же гнетущем молчании она сделала глоток портвейна.

— В самом деле, зачем в рабочее время отвечать на звонки секретаря — только настроение себе портить, правда?

Он надеялся ее уязвить и не был разочарован.

— Вы гнусный тип. Гнусный, — еле слышно пробормотала Элисон, залившись краской стыда, который она попыталась скрыть под маской гордости.

— Вы живете одна? — спросил он.

— А это тут при чем? — Элисон окончательно растерялась.

— Просто интересно. То есть вас не удивило, что Тони снял на ночь номер в оксфордской гостинице, на следующее утро отправился в Лондон и вернулся в Оксфорд как раз ко времени, когда нужно было выехать из гостиницы?

— Он вернулся в Оксфорд, чтобы присутствовать на конференции, — упрямо стояла на своем Элисон.

— Неужели? Вы его дождались?

— Он там был. — Она ушла от ответа.

— А доказать сможете?

Элисон промолчала.

— Скажите, — обратился к ней Страйк, — что, на ваш взгляд, вероятнее: что Тони провел весь день в постели с Урсулой Мей или что у него вышел какой-то конфликт с племянницей?

У стойки бара тетушка Уинифред поправляла вязаную шапочку и по-новому завязывала пояс. Видимо, она собиралась уходить.

Несколько мгновений Элисон боролась с собой, а потом, словно выдав старую тайну, яростно зашептала:

— Между ними ничего нет. Я это знаю. Такого просто не может быть. Урсулу интересуют только деньги, ничто другое для нее не существует, а Тони далеко не так богат, как Киприан. Урсула не снизошла бы до Тони. Она такая.

— Как знать. Физическое влечение вполне могло затмить все меркантильные интересы. — Страйк не спускал глаз с Элисон. — Всякое бывает. Мне, как мужчине, трудно судить, но Тони довольно привлекателен, вы согласны?

От обиды и злости у нее перехватило дыхание.

— Тони прав… вы пользуетесь… вам лишь бы деньги… Джон не в себе… Лула выбросилась… выбросилась с балкона. У нее были психические отклонения. А Джон похож на свою мать: он склонен к истерии, воображает невесть что. Лула была наркоманкой, совершенно неуправляемой, всех изводила, вечно требовала к себе внимания. Избалованная. Сорила деньгами. Могла купить все и всех, но ей было мало.

— Кто бы мог подумать, что вы ее так хорошо знали.

— Я… Мне Тони рассказывал.

— Он ее терпеть не мог, да?

— Просто он видел ее насквозь. Она была порочной. — Грудь Элисон вздымалась и опускалась под мокрым плащом. — Бывают, знаете ли, такие женщины.

По затхлому пабу пролетел холодный ветер — это распахнулась дверь, выпуская тетку Рошели. Бристоу и Робин проводили ее вымученными улыбками и с облегчением переглянулись.

Бармен куда-то исчез. Они остались вчетвером. Только теперь Страйк обратил внимание, что в тесном зале звучит баллада восьмидесятых: Дженнифер Раш, «The Power of Love». К их столику направлялись Бристоу и Робин.

— Почему же вы не удосужились поговорить с теткой Рошели? — удрученно спросил Бристоу, будто желая знать, за что принял такие муки. — Может, объясните, в чем дело?

По выражениям лиц Робин и Бристоу Страйк понял, что оба винят его за необъяснимое бездействие. Элисон, потупившись, шарила в сумке.

Дождь прекратился, тротуары еще не высохли, а мрачное небо уже грозило новым ливнем. Женщины молча ушли вперед, а Бристоу честно пытался изложить Страйку все, что запомнил из словесного потока тетушки Уинифред. Впрочем, Страйк его не слушал. Он смотрел на спины идущих впереди женщин, одетых в черное: равнодушные прохожие не узрели бы между ними большой разницы. Ему вспомнились скульптурные столбы Ворот королевы Елизаветы, на ленивый взгляд совершенно одинаковые, но нет: с одной стороны изображено живое существо мужского пола, с другой — женского; порода одна, но разница огромна.

Увидев, что Робин и Элисон остановились у припаркованной «БМВ», он предположил, что это машина Бристоу, замедлил шаг и тем самым прервал сбивчивый рассказ о непростых отношениях Рошели с близкими.

— Джон, хочу кое-что уточнить.

— Конечно, пожалуйста.

— Вы утверждаете, что утром, перед смертью Лулы, слышали, как Тони Лэндри заходил в квартиру вашей мамы.

— Это так.

— Вы на сто процентов уверены, что это был именно он?

— Ну разумеется.

— Но его самого вы не видели?

— Я… — Кроличье лицо Бристоу вдруг приняло озадаченное выражение. — Нет, я… кажется, я его не видел. Но я слышал, как он отпирает дверь. Слышал его голос из коридора.

— А не может такого быть, что вы ждали Тони и потому решили, что это и есть Тони?

Еще одна пауза.

Потом, не своим голосом:

— Вы хотите сказать, что его там не было?

— Я просто хочу знать, насколько вы уверены, что это был он.

— Хм… До этой минуты я был абсолютно уверен. Ни у кого другого нет ключа от маминой квартиры. Кто же еще, если не Тони?

— То есть вы слышали, как некто отпирает дверь ключом и входит в квартиру. Вы слышали мужской голос. К кому он обращался: к вашей маме или к Луле?

— Э-э-э… — Бристоу призадумался над этим вопросом, и его верхняя губа открыла крупные передние зубы. — Я слышал, как он вошел. Кажется, обращался он к Луле…

— А как он уходил, вы тоже слышали?

— Естественно. Он прошагал по коридору, захлопнул дверь — я это слышал.

— Когда Лула заглянула к вам попрощаться, она упомянула, что виделась с Тони?

Опять молчание. Бристоу в задумчивости поднес руку ко рту:

— Я… она меня обняла, вот и все, что я… Да, кажется, упомянула… Или нет? Неужели я только потому решил, что она с ним разговаривала… Но если это был не наш с ней дядя, то кто?

Страйк выжидал. Бристоу смотрел на тротуар.

— Нет, это определенно был он. Лула же видела, кто заходил в квартиру, и ничуть не удивилась, значит это мог быть только Тони и больше никто. Ключа ни у кого больше не было.

— Сколько всего существует ключей от квартиры?

— Четыре. Мамин и три запасных.

— Это много.

— Ну как: один для Лулы, один для Тони, один для меня. Мама, особенно когда слегла, хотела, чтобы у нас всегда была возможность к ней зайти.

— Все эти ключи целы и в наличии?

— Конечно… то есть, думаю, да. Полагаю, ключ Лулы со всеми ее личными вещами вернулся к маме. Тони держит свой у себя, мой при мне, а мамин… наверное, где-нибудь в квартире.

— Иными словами, вам неизвестно, чтобы какой-то из ключей был утерян?

— Нет.

— И никто из вас никогда не давал свой ключ посторонним лицам?

— Господи, да с какой стати?

— Я помню, как из ноутбука Лулы, хранившегося в квартире вашей матери, удалили кучу фотографий. Если где-то гуляет лишний ключ…

— Быть такого не может, — сказал Бристоу. — Это… я… почему вы настаиваете, что Тони туда не приходил? Все указывает на то, что он приходил. Он сам говорит, что видел меня из коридора.

— На обратном пути от Лулы вы заехали на работу, верно?

— Да.— На обратном пути от Лулы вы заехали на работу, верно?

— Да.

— Чтобы забрать папки с документами?

— Именно так. Забежал к себе кабинет, взял папки. Я не задерживался.

— Значит, к маме вы приехали…

— Не позднее десяти.

— А тот человек, о котором мы говорим, — когда он появился?

— Примерно… через полчаса? Не помню, честное слово. Я на часы не смотрел. Но зачем Тони говорить, что он там был, если это не так?

— Ну, если он знал, что вы собираетесь поработать дома, то вполне мог бы сказать, что приходил и не стал вас беспокоить, а прошел прямо по коридору к вашей маме. Она, вероятно, подтвердила его визит полицейским?

— Наверное. Думаю, да.

— Но вы не уверены?

— По-моему, у нас с ней даже речи об этом не было. Мама в тот день находилась в полубессознательном состоянии, мучилась от боли, постоянно задремывала. А на следующее утро мы узнали, что Лула…

— Но вас не удивило, что Тони даже не зашел в кабинет поздороваться?

— Совершенно не удивило, — ответил Бристоу. — Он лез на стенку из-за дела Конуэя Оутса. Вот если бы он зашел поболтать, это удивило бы меня куда больше.

— Джон, не хочу вас пугать, но и вам, и вашей матери, похоже, грозит опасность.

Бристоу заблеял тонким, неубедительным смешком. Страйк видел, что с расстояния метров сорока, сложив руки на груди и не обращая внимания на Робин, за ними пристально наблюдает Элисон.

— Вы… вы шутите? — выдавил Бристоу.

— Нет, я серьезно, и даже очень.

— Но… неужели… Корморан, вы говорите, вам известно, кто убил Лулу?

— Угу, думаю, да… но прежде, чем поставить точку, мне необходимо переговорить с вашей матушкой.

У Бристоу был такой вид, будто он жаждет вытянуть из головы Страйка все, что там есть. Близорукие глаза, испуганные и умоляющие, обшаривали каждый дюйм его лица.

— Она очень слаба. Мне придется пойти с вами.

— Обязательно. Давайте прямо завтра утром?

— Тони разъярится, если я опять отлучусь в рабочее время.

Страйк выжидал.

— Ну хорошо, — сдался Бристоу. — Хорошо. — В десять тридцать.



— Про перчатки ничего не говорил.

— Что ж, это проясняет дело.

Страйк ждал, что полицейский либо бросит трубку, либо добавит что-нибудь еще.

— Дознание — во вторник, — резко бросил Уордл. — В отношении Рошели Онифад.

— Понятно, — отозвался Страйк.

— Тебя, похоже, это мало интересует?

— Совсем не интересует.

— Я думал, ты подозреваешь убийство.

— Так и есть, но дознание ничего не докажет и не опровергнет. Кстати, не знаешь, когда похороны?

— Понятия не имею. — Уордл начал злиться. — А какая разница?

— Думаю сходить.

— Зачем?

— Помнишь, у нее тетка была?

Уордл бросил трубку, причем, как заподозрил Страйк, с отвращением.

Тем же утром, но немного позже Страйку позвонил Бристоу и сообщил время и место похорон Рошели.

— Элисон навела справки, — добавил он. — Потрясающе деловая.

— Это заметно, — сказал Страйк.

— Я собираюсь прийти. В память Лулы. Я ведь ничем не помог Рошели.

— Думаю, такой конец был неизбежен. Вы придете вместе с Элисон?

— Она просится, — без энтузиазма выговорил Бристоу.

— Там и увидимся. Я надеюсь поговорить с теткой Рошели, если та появится.

Когда Страйк сообщил Робин, что подруга Бристоу выяснила место и время похорон, секретарша расстроилась. Страйк поручил ей сделать то же самое, а теперь получалось, что Элисон дала ей сто очков вперед.— На обратном пути от Лулы вы заехали на работу, верно?

— Да.

— Чтобы забрать папки с документами?

— Именно так. Забежал к себе кабинет, взял папки. Я не задерживался.

— Значит, к маме вы приехали…

— Не позднее десяти.

— А тот человек, о котором мы говорим, — когда он появился?

— Примерно… через полчаса? Не помню, честное слово. Я на часы не смотрел. Но зачем Тони говорить, что он там был, если это не так?

— Ну, если он знал, что вы собираетесь поработать дома, то вполне мог бы сказать, что приходил и не стал вас беспокоить, а прошел прямо по коридору к вашей маме. Она, вероятно, подтвердила его визит полицейским?

— Наверное. Думаю, да.

— Но вы не уверены?

— По-моему, у нас с ней даже речи об этом не было. Мама в тот день находилась в полубессознательном состоянии, мучилась от боли, постоянно задремывала. А на следующее утро мы узнали, что Лула…

— Но вас не удивило, что Тони даже не зашел в кабинет поздороваться?

— Совершенно не удивило, — ответил Бристоу. — Он лез на стенку из-за дела Конуэя Оутса. Вот если бы он зашел поболтать, это удивило бы меня куда больше.

— Джон, не хочу вас пугать, но и вам, и вашей матери, похоже, грозит опасность.

Бристоу заблеял тонким, неубедительным смешком. Страйк видел, что с расстояния метров сорока, сложив руки на груди и не обращая внимания на Робин, за ними пристально наблюдает Элисон.

— Вы… вы шутите? — выдавил Бристоу.

— Нет, я серьезно, и даже очень.

— Но… неужели… Корморан, вы говорите, вам известно, кто убил Лулу?

— Угу, думаю, да… но прежде, чем поставить точку, мне необходимо переговорить с вашей матушкой.

У Бристоу был такой вид, будто он жаждет вытянуть из головы Страйка все, что там есть. Близорукие глаза, испуганные и умоляющие, обшаривали каждый дюйм его лица.

— Она очень слаба. Мне придется пойти с вами.

— Обязательно. Давайте прямо завтра утром?

— Тони разъярится, если я опять отлучусь в рабочее время.

Страйк выжидал.

— Ну хорошо, — сдался Бристоу. — Хорошо. — В десять тридцать.

14

Следующее утро выдалось свежим и солнечным. Страйк приехал на метро в благопристойный, зеленый Челси. Этот район Лондона он знал плохо, потому что Леда, даже в периоды безудержного расточительства, не могла позволить себе хотя бы каморку вблизи здешней Королевской больницы, изящной и бледной в лучах весеннего солнца.

На уютной улице Франклин-роу среди платанов и краснокирпичных зданий находилась огороженная игровая площадка с травяным покрытием, где под присмотром одетых в спортивные костюмы учителей носилась малышня в дорогих голубых футболках и синих шортах. Сонную тишину, в другое время нарушаемую только пением птиц, прорезали счастливые детские вопли; пока Страйк, засунув руки в карманы, шел к дому леди Иветты Бристоу, его не обогнал ни один автомобиль.

На стене, сбоку от входной двери с застекленными окнами, к которой вели четыре белокаменные ступени, висел допотопный бакелитовый щиток со звонками. Страйк убедился, что возле звонка в квартиру «Е» значится имя леди Иветты Бристоу, спустился обратно на тротуар и стал ждать под ласковым утренним солнцем, окидывая взглядом улицу.

К половине одиннадцатого Бристоу не явился. В пределах видимости не было никого, кроме двух десятков первоклашек, бегавших в своей клетке среди обручей и разноцветных конусов.

В десять сорок пять у Страйка в кармане завибрировал мобильный. Пришло сообщение от Робин:


Звонила Элисон. ДжБ задерживается на работе. Просит без него не заходить к леди Б.


Страйк тотчас же написал Бристоу:


На сколько задержитесь? М. б., встретимся позже?


Не успел он отправить сообщение, как раздался телефонный звонок.

— Да, алло?

— Огги? — прогремел из Германии голос Грэма Хардейкра. — Есть информация по Агьемену.

— Обалдеть, какая оперативность. — Страйк вытащил блокнот. — Записываю.

— Джонас Фрэнсис Агьемен, лейтенант инженерных войск. Двадцать один год, холост, убыл к месту несения службы одиннадцатого января. Возвращается в июне. Ближайшие родственники: мать. Братьев, сестер нет, детей нет.

Прижимая телефон щекой к плечу, Страйк торопливо строчил в блокноте.

— С меня причитается, Харди, — сказал он, убирая блокнот. — А фото, часом, нет?

— Могу сбросить по электронке.

Страйк продиктовал Хардейкру электронный адрес офиса, и после обоюдных дежурных вопросов о жизни и пожеланий удачи разговор был закончен.

Часы показывали без пяти одиннадцать. С телефоном в руке, Страйк ждал на тихой зеленой площади; за оградой резвились дети; васильковое небо рассекал белой полосой крошечный серебристый самолетик. Наконец в телефоне еле слышно звякнуло сообщение от Бристоу:


Сегодня никак. Должен ехать в г. Рай. М. б., завтра?


— Ну извини, Джон, — со вздохом пробормотал Страйк, поднялся по ступеням и нажал кнопку звонка леди Бристоу.

В подъезде, тихом, просторном и светлом, несмотря ни на что, висел унылый общественный дух, который не могли развеять ни сухоцветы в большой вазе раструбом, ни темно-зеленый ковер, ни блекло-желтая краска стен, — все это, очевидно, было выбрано по принципу безобидности. Как и на Кентигерн-Гарденз, здесь был лифт, только с деревянными дверцами. Но Страйк решил подняться пешком. В доме ощущалась какая-то захудалость, ничуть, впрочем, не заслонявшая спокойную ауру богатства.

Дверь квартиры верхнего этажа распахнула улыбчивая темнокожая сиделка, присланная из Центра помощи онкологическим больным.

— Вы не мистер Бристоу, — жизнерадостно сообщила она.

— Да, верно, я Корморан Страйк. А Джон скоро будет.

Женщина позволила ему войти. В прихожей у леди Бристоу царил приятный беспорядок. На фоне приглушенно-красных обоев выделялись акварели в старинных золоченых рамах; под стойкой для зонтов стояли трости, на крючках висели пальто. Справа, в конце коридора, за неплотно прикрытой дверью, Страйк разглядел кабинет: массивный деревянный письменный стол и офисное кресло, спинкой к входу.

— Подождите, пожалуйста, в гостиной, а я узнаю, сможет ли леди Бристоу вас принять.

— Да, конечно.

Он оказался в уютной комнате с нежно-желтыми стенами, где было множество книжных шкафов с фотографиями на полках. На приставном столике возле удобного, обитого мебельным ситцем дивана стоял древний дисковый телефон. Убедившись, что сиделка скрылась, Страйк аккуратно сдвинул трубку с рычага.

В эркере на изящном столике для корреспонденции стояла большая фотография в серебряной рамке, изображающая сэра и леди Бристоу в день их свадьбы. Жених, плотный, сияющий бородач, выглядел значительно старше невесты, тоненькой, миловидной, но безжизненной блондинки. Страйк повернулся спиной к дверям, изображая интерес к этой фотографии, а сам выдвинул маленький резной ящичек вишневого дерева. Внутри лежала стопка голубой почтовой бумаги и таких же конвертов. Он бесшумно задвинул ящик.

— Мистер Страйк? Вы можете войти.

Назад, в тот же приглушенно-красный коридор, через короткий проход — и в большую спальню с преобладанием серо-голубого и белого, где все дышало утонченным вкусом. Слева было две распахнутые двери: одна — в небольшую туалетную комнату, а другая, очевидно, в гардеробную. Среди элегантной мебели французского стиля наглыми проходимцами выглядели атрибуты тяжелой болезни: капельница на металлической стойке, сверкающее чистотой судно на комоде и целый арсенал лекарств.

Одетая в стеганое ночное платье цвета слоновой кости, больная полулежала на горке белоснежных подушек и казалась совсем маленькой на необъятной резной кровати. В этой женщине не осталось ничего от юной, миловидной леди Бристоу. Из-под сухой, пергаментной кожи выпирали кости. Глаза, мутные, подернутые пеленой, ввалились, а сквозь тонкие, как у младенца, седые кудельки просвечивал розовый скальп. Исхудавшие руки застыли поверх одеяла, из вены торчал катетер. В комнате явственно ощущалось присутствие смерти, как будто она терпеливо и вежливо ждала за портьерой.

В воздухе витал слабый аромат липового цвета, который не мог перебить запахи дезинфицирующих средств и распада плоти. Эти запахи напомнили Страйку госпиталь, где он, совершенно беспомощный, провалялся несколько месяцев кряду. В этой комнате тоже был эркер, окно которого слегка приоткрыли, так что сюда проникал теплый свежий воздух и отдаленный детский гомон. Тронутые солнцем верхушки платанов заглядывали в стекло.

— Вы детектив?

У нее был слабый, надтреснутый голос; речь звучала невнятно. Страйк не знал, что сказал ей Бристоу насчет его рода занятий, и почувствовал облегчение оттого, что хотя бы это можно не объяснять.— Да, меня зовут Корморан Страйк.

— Где Джон?

— Его задержали на работе.

— Опять, — прошептала она, а потом: — Тони совсем его загнал. Это несправедливо. — Остановив мутный взгляд на Страйке, она едва заметным движением пальца указала на небольшой расписной стул. — Садитесь.

Вокруг ее поблекших радужек обозначились белые линии. Присев на низкий стул, Страйк заметил на прикроватном столике еще две фотографии в серебряных рамках. Его как током ударило: на него — глаза в глаза — смотрел десятилетний Чарли Бристоу, в школьной рубашке с огромным узлом галстука, круглолицый, с удлиненной гривкой волос, навеки застывший в восьмидесятых. Такой же точно, какой махал на прощанье своему лучшему другу Корморану Страйку, надеясь встретиться вновь после Пасхи.

Рядом с портретом Чарли стояла фотография поменьше: хрупкая девочка с длинными черными кудряшками и большими карими глазами, в синем форменном платьице: Лула Лэндри в возрасте лет шести.

— Мэри, — позвала, не повышая голоса, леди Бристоу, и в спальне тут же возникла сиделка. — Предложите, пожалуйста, мистеру Страйку… кофе? Чай? — спросила она, и Страйк перенесся на два с половиной десятилетия назад, когда в солнечном саду приветливая светловолосая мать Чарли Бристоу приносила им лимонад со льдом.

— Кофе — замечательно, большое спасибо.

— Извините, что не могу приготовить сама, — проговорила леди Бристоу после того, как за дверью смолкли тяжелые шаги сиделки, — но, как видите, я теперь должна зависеть от доброты посторонних. Как несчастная Бланш Дюбуа.[25]

Она на мгновение закрыла глаза, будто сосредоточилась на невидимом источнике боли. Страйк не мог определить, насколько сильно она накачана анальгетиками. За ее обходительностью чувствовалась некая горечь, словно запах распада — за ароматом липового цвета, а последняя фраза и вовсе прозвучала странно, ведь Джон Бристоу все свободное время танцевал вокруг больной матери.

— Почему не пришел Джон? — снова спросила леди Бристоу, не размыкая век.

— Его задержали на работе, — повторил Страйк.

— Ах да. Вы же сказали.

— Леди Бристоу, мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, и я заранее прошу прощения, если они покажутся слишком личными или огорчительными.

— Кто испытал все, что выпало на мою долю, — спокойно произнесла она, — того трудно огорчить. Называйте меня Иветта.

— Благодарю вас. Не возражаете, если я буду делать кое-то заметки?

— Ничуть. — Она с отстраненным интересом наблюдала, как Страйк достает блокнот и ручку.

— Если не возражаете, хотелось бы начать с того, как Лула появилась в вашей семье. Перед тем как ее удочерить, вы располагали какими-нибудь данными о ее происхождении?

Недвижно лежащие на одеяле руки были воплощением беспомощности и пассивности.

— Нет, — ответила она. — Я ничего не знала. Возможно, у Алека были какие-то сведения, но он со мной не делился.

— Почему вы думаете, что у вашего мужа могли быть какие-то сведения?

— Алек во всем проявлял дотошность. — При этих воспоминаниях губы леди Бристоу тронула слабая улыбка. — Он был преуспевающим бизнесменом.

— Но о происхождении Лулы он вам ничего не рассказывал?

— О нет, такое было не в его характере. — Похоже, само это предположение казалось ей странным. — Я хотела, чтобы она была моей, только моей, понимаете? Если Алек что-то и выяснил, он оградил меня от ненужных волнений. Знай я, что за ней в любой момент кто-то может явиться, я бы этого не пережила. Я тогда уже потеряла Чарли, и мне очень сильно хотелось девочку; мысль о том, что я могу потерять и ее…

Сиделка внесла поднос с двумя чашками и вазочкой бурбонского печенья.

— Один кофе, — жизнерадостно сообщила она, опуская чашку на ближайший к Страйку прикроватный столик, — и один отвар ромашки.

Женщина поспешила выйти. Леди Бристоу закрыла глаза. Сделав глоток черного кофе, Страйк продолжил:

— В последний год своей жизни Лула начала розыск своих биологических родителей, это так?

— Да, это так, — с закрытыми глазами ответила леди Бристоу. — Как раз в то время, когда мне поставили онкологический диагноз.

Она замолчала; Страйк опустил чашку, слегка звякнув донышком о блюдце, и сквозь открытое окно с площади опять донеслись детские крики.

— Джон и Тони очень, очень рассердились, — сказала леди Бристоу. — Они считали эти розыски совершенно несвоевременными, поскольку я была в очень тяжелом состоянии. Опухоль оказалась запущенной. Мне сразу назначили курс химиотерапии. Джон был очень добр: он возил меня на процедуры и обратно, сидел со мной в самые тяжелые периоды, и даже Тони мне помогал, а Лула, как видно, думала лишь о том… — Она со вздохом открыла блеклые глаза, ища взглядом лицо Страйка. — Тони всегда говорил, что она крайне избалована. Наверное, это моя вина. Но поймите: до этого я потеряла Чарли; ей я ни в чем не могла отказать.

— Вы не знаете, насколько Лула продвинулась в своих поисках?

— Нет, не знаю. Думаю, она понимала, до какой степени меня это ранит. Она со мной почти не делилась. Я, конечно, слышала, что она разыскала эту женщину, свою биологическую мать, — об этом трубили все газеты… Как Тони предсказывал, так и вышло. Лула всегда была для нее обузой. Ужасная, ужасная особа, — прошептала леди Бристоу. — Но Лула упорно продолжала ее навещать. Я в это время проходила химиотерапию. У меня выпали все волосы…

У нее сорвался голос. Продолжая задавать вопросы, Страйк чувствовал себя негодяем, — возможно, на это и был расчет.

— А что насчет ее биологического отца? Она не упоминала, что нашла о нем какие-то сведения?

— Нет, — слабо сказала леди Бристоу. — А я не спрашивала. Мне казалось, она оставила свою затею, когда нашла эту жуткую мать. Мне вообще была невыносима вся эта история. Она меня просто убивала. И Лула не могла этого не понимать.

— Во время своего последнего посещения Лула ничего не говорила о биологическом отце? — не отступался Страйк.

— Ничего, — тихо произнесла она. — Ничего. Да и посещение было совсем кратким. Помню, она с порога объявила, что торопится. У нее была назначена встреча с Сиарой Портер.

Ее обида облачком долетела до Страйка, подобно исходившему от леди Бристоу запаху прикованного к постели тела: чуть застарелому, чуть передержанному. Было в ней нечто такое, что роднило ее с Рошелью: при всем огромном различии обе несли на себе печать недовольства несправедливостью судьбы и близких.

— Не могли бы вы вспомнить, о чем у вас с Лулой шла речь в тот день?

— Понимаете, меня накачали обезболивающими. Я перенесла тяжелую операцию. Нет, подробностей разговора уже не помню.

— Но сам факт, что Лула появлялась, вы помните? — уточнил Страйк.

— Конечно, — ответила леди Бристоу. — Я спала, и она меня разбудила.

— Может быть, все же удастся вспомнить, о чем вы говорили?

— Естественно, о моей операции, — с некоторой резкостью сказала она. — А потом, совсем немного, про ее старшего брата.

— Про старшего?..

— Про Чарли, — скорбно пояснила леди Бристоу. — Я рассказала ей, как он погиб. Это был самый тяжелый, самый страшный день моей жизни.

Страйк представил, как она, неподвижная и слегка одурманенная, но тем не менее обидчивая, удерживала возле себя дочь рассказами о своих страданиях, а потом и о погибшем сыне.

— Откуда мне было знать, что я ее больше не увижу? — выдохнула леди Бристоу. — Могла ли я подумать, что потеряю второго ребенка?

Ее воспаленные глаза увлажнились. Она моргнула, и по ее впалым щекам скатились две крупные слезы.

— Будьте добры, посмотрите в этом ящике, — она указала морщинистым пальцем на прикроватный столик, — там должны быть мои таблетки.

Выдвинув ящик, Стайк увидел россыпь белых коробочек разной формы и с разными этикетками.

— Которые?..

— Не важно. Там все одинаковые, — сказала леди Бристоу.

Он выбрал первую попавшуюся: на ней отчетливо читалось: «валиум». У больной был такой запас таблеток, которого хватило бы на десять смертельных доз.

— Достаньте, пожалуйста, две штуки, — попросила она. — Я бы запила их чаем, если он уже остыл.

Страйк подал ей чашку и две таблетки; у нее дрожали руки, и Страйк вынужден был придержать блюдце, не к месту вообразив священника, дающего умирающему причастие.

— Благодарю вас, — шепнула она, вновь устраиваясь на подушках и не сводя жалобного взгляда со Страйка, который опускал на столик ее чашку. — Кажется, Джон рассказывал, что вы знали Чарли. Это правда?

— Да, мы с ним дружили, — подтвердил Страйк. — Я всегда о нем помню.

— А как же иначе? Он был чудеснейшим ребенком. Все так говорили. Самый добрый, самый ласковый — я других таких не знала. Дня не проходит, чтобы я о нем не скорбела.На улице пронзительно кричали дети, шелестели платаны, и Страйк пытался представить, как выглядела эта комната зимним утром, когда за окном чернели голые ветви, а на его месте сидела Лула Лэндри и, возможно, устремляла свои прекрасные глаза на фотографию покойного Чарли, пока ее одурманенная таблетками мать рассказывала его кошмарную историю.

— Лула знала об этом лишь в самых общих чертах. Мальчики катались на велосипедах. Мы услышали вопли Джона, а потом Тони так кричал, так кричал…

До сих пор Страйк не сделал ни единой пометки. Он не сводил глаз с лица смертельно больной женщины, а она говорила:

— Алек запретил мне смотреть, запретил подходить к карьеру. Когда я услышала об этой трагедии, у меня случился обморок. Думала, я этого не переживу. Хотела умереть. Не понимала, как Господь такое допустил. Но время шло, и я стала понимать, что, наверное, получила по заслугам. — Леди Бристоу рассеянно смотрела в потолок. — Вот и сейчас мне, как видно, ниспослана кара. За то, что я их слишком любила. И баловала. Ни в чем не могла им отказать — ни Чарли, ни Алеку, ни Луле. Да, думаю, это кара, потому что все другое было бы невыразимо жестоко, правда? Заставить меня пройти через такое испытание раз, другой, третий…

У Страйка ответа не было. Леди Бристоу требовала, чтобы ее пожалели, но он не чувствовал той жалости, какой она, вероятно, заслуживала. Она лежала на смертном одре, закутанная в невидимый саван мученичества, и выставляла напоказ свою беспомощность и пассивность, которые вызывали у него в первую очередь отторжение.

— Лула была для меня таким желанным ребенком, — продолжала леди Бристоу, — но она никогда… В детстве она была совершенно прелестна. Маленькая красавица. Я на все была готова ради этой девочки. Но она не любила меня так, как любили Чарли и Джон. Наверное, мы опоздали. Наверное, опоздали ее удочерить. На первых порах Джон ревновал. На него так подействовала смерть Чарли… но потом они очень сблизились. Очень. — Пергаментную кожу ее лба прорезали хмурые морщинки. — Значит, Тони все же был не прав.

— Не прав в отношении чего? — ровным тоном уточнил Страйк.

Лежащие на одеяле пальцы задергались. Леди Бристоу сглотнула.

— Тони был против удочерения Лулы.

— Почему же? — спросил Страйк.

— Он вообще не любил моих детей, — сказала Иветта Бристоу. — Мой брат — очень жесткий человек. Холодный. После смерти Чарли он наговорил всяких гадостей. Алек его ударил. Это неправда. Все неправда — все, что он наговорил.

Ее млечный взгляд скользнул по лицу Страйка, и он на мгновение увидел ее такой, какой она, вероятно, была в молодости, пока еще не растеряла свою красоту: чуть назойливое, чуть инфантильное, трогательно беспомощное, невероятно женственное создание, обласканное и защищенное сэром Алеком, который бросался удовлетворять любой каприз, любую прихоть жены.

— И что же наговорил Тони?

— Страшные вещи про Джона и Чарли. Кошмарные. Я не могу, — слабо выговорила она, — не хочу их повторять. А потом, узнав, что мы собираемся удочерить девочку, он позвонил Алеку и сказал, что мы не имеем на это морального права. Алек пришел в бешенство, — она перешла на шепот, — и отказал Тони от дома.

— И вы все это пересказали Луле, когда она заехала вас навестить? — спросил Страйк. — Про Тони, про его выпады в адрес Джона и Чарли, про его отношение к ее удочерению?

Ему показалось, она почувствовала упрек.

— Точно не помню. Я тогда перенесла тяжелейшую операцию. От лекарств у меня был туман в голове. Мне сейчас не вспомнить… — Тут она вдруг резко переменила тему. — Этот юноша напомнил мне Чарли. Друг Лулы. Такой красавец. Как его зовут?

— Эван Даффилд?

— Вот-вот. Знаете, он ведь недавно приходил меня проведать. Буквально на днях. Впрочем, точно не знаю… я потеряла счет времени… Мне назначили столько лекарств. Но он приходил меня навестить. Это было так трогательно. Он всего лишь хотел поговорить о Луле.

Страйк вспомнил, как Бристоу расписывал, что его мать даже не поняла, кто такой Даффилд; теперь приходилось допустить, что леди Бристоу просто устроила небольшой спектакль, дабы подчеркнуть свое бедственное положение и лишний раз сыграть на сыновних чувствах Джона.

— Чарли мог бы вырасти таким же красавцем. Мог бы стать певцом или актером. Он любил показывать сценки, помните? Как мне было жалко этого мальчика, Эвана. Он сидел и плакал вместе со мной. Признался, что ревновал ее к другому мужчине.

— И кто же это был?

— Певец, — туманно ответила леди Бристоу. — Который сочинял о ней песни. Когда мы молоды и красивы, мы бываем очень жестокими. Как мне было его жалко! Он говорил, что чувствует за собой вину. А я сказала, что он ни в чем не виноват.

— А в чем он себя винил?

— В том, что не бросился за ней вдогонку. Не проводил до квартиры. Не зашел. Не спас ей жизнь.

— Иветта, не могли бы мы вернуться немного назад, к дню, который предшествовал этой трагедии?

Она посмотрела на него с укором:

— Боюсь, ничего другого у меня в памяти не осталось. Я рассказала вам все, что помню. Меня только что привезли из больницы. Накачали обезболивающими. Я была не в себе.

— Еще бы! Но я лишь хотел спросить: вы помните, что в тот день вас навещал Тони?

Наступила пауза, и Страйк заметил, что изможденное лицо как-то ожесточилось.

— Нет, я не помню, чтобы в тот день меня навещал Тони, — выговорила наконец Леди Бристоу. — Я знаю, он говорит, что приезжал, но я этого не помню. Возможно, я спала.

— Он утверждает, что находился здесь одновременно с Лулой, — подсказал Страйк.

Леди Бристоу еле заметно пожала хрупкими плечами.

— Все может быть, — сказала она, — но я этого не помню. — Она немного повысила голос. — Когда мой брат узнал, что я при смерти, он стал относиться ко мне гораздо человечнее. Постоянно навещает. Конечно, не упускает случая вставить шпильку в адрес Джона. Так было всегда. Но Джон… выше всяческих похвал. Пока я прикована к постели, он делает для меня такие вещи… каких нельзя требовать от сына. Я бы скорее ожидала этого от Лулы… но она была избалованной девочкой. Я любила ее, но она была крайне эгоистична. Крайне эгоистична.

— Значит, в тот день, когда вы в последний раз видели Лулу… — Страйк упрямо возвращался к главному, но леди Бристоу не дала ему договорить.

— Когда она уходила, я была очень расстроена, — сказала она. — Страшно расстроена. Разговоры о Чарли не проходят для меня бесследно. Она видела, в каком я состоянии, но все равно отправилась на встречу с подружкой. Мне ничего не оставалось, как принять успокоительное, и я заснула. Нет, я не видела Тони; я вообще никого не видела. Он сколько угодно может говорить, что был здесь, но я ничего не помню. Меня разбудил Джон — он принес мне поднос с ужином. Джон был взвинчен. Он меня отчитал.

— За что?

— По его мнению, я пью чересчур много таблеток, — капризно, как маленькая девочка, сказала леди Бристоу. — Бедный Джон, я понимаю, он хочет как лучше, но ему не понять… он не может понять… в моей жизни было столько боли. В тот вечер он сидел со мной очень долго. Мы говорили о Чарли. Проговорили за полночь. И во время нашей беседы… — она понизила голос до шепота, — как раз в это самое время Лула выбросилась… выбросилась со своего балкона. Так что ранним утром на долю Джона выпало сообщить мне эту весть. С рассветом здесь уже была полиция. Он вошел ко мне в спальню и сказал… — Она сглотнула и, едва живая, покачала головой. — Потому-то у меня и произошло обострение заболевания, это точно. Человеческой боли есть предел.

Ее речь становилась все более невнятной. Страйк мог только гадать, сколько таблеток валиума она проглотила до его прихода: у нее слипались глаза.

— Иветта, вы разрешите мне воспользоваться ванной комнатой? — спросил он.

Она сонно кивнула.

Страйк поднялся со стула и с поразительной для человека его габаритов быстротой и бесшумностью скользнул в гардеробную.

Все стены занимали встроенные шкафы красного дерева. Открыв ближайшую дверцу, Страйк заглянул внутрь и увидел перегруженные вешалки с платьями и пальто, на полках — сумочки и шляпки. На него пахнуло ношеной обувью и несвежей тканью. Несмотря на явную дороговизну, содержимое шкафа оставляло впечатление старой благотворительной лавки. Страйк бесшумно открывал одну дверцу за другой и с четвертой попытки нашел новехонькие женские сумочки, все разных цветов, засунутые на верхнюю полку.

Он достал синюю, блестящую, определенно не бывшую в употреблении. На ней стоял логотип «GS», а подкладка пристегивалась на молнию. Быстро ощупав все углы, он вернул сумку в шкаф.Дальше настал черед белой, со стилизованным африканским принтом на подкладке. В точности как описывала Сиара, отстегнутая подкладка превращалась в декоративный платок с зубчиками молнии по краям, оставляя неприкрытой белую кожаную внутренность сумки.

При беглом осмотре Страйк не обнаружил ничего особенного, но, приглядевшись внимательнее, заметил, что из-под обтянутого материей плотного донышка, позволяющего сохранить форму сумки, торчит бледно-голубая кромка. Приподняв дно, он увидел сложенный листок бледно-голубой бумаги, исписанный неровным почерком.

Страйк сунул внутрь скомканную подкладку, вытащил из внутреннего кармана пиджака прозрачный файл-вкладыш и положил туда голубой листок, расправив его, но не читая. Затем он продолжил открывать дверцы. За предпоследней обнаружился сейф с кодовым замком.

Достав из кармана второй файл, Страйк надел его на руку и стал нажимать кнопки, но, перебрав пару комбинаций, услышал тяжелую поступь. Он торопливо сдернул с руки файл, сунул его в карман, с величайшей осторожностью прикрыл дверцу и, вернувшись в спальню, застал там сиделку, склонившуюся над своей подопечной. Сиделка обернулась на его шаги.

— Дверью ошибся, — сказал Страйк. — Я думал, там туалет.

Он уединился в ванной комнате, заперся и, прежде чем спустить воду и открыть кран, чтобы не вызвать подозрений сиделки, прочел завещание Лулы Лэндри, нацарапанное на почтовой бумаге ее матери и засвидетельствованное Рошелью Онифад.

Когда он вернулся в комнату, Иветта Бристоу лежала с закрытыми глазами.

— Уснула, — мягко сказала сиделка. — Все время задремывает.

— Да, — только и сказал Страйк, у которого в ушах стучала кровь. — Передайте ей, пожалуйста, мои извинения за то, что не попрощался. Но мне пора.

Они вместе вышли в уютный коридор.

— Похоже, леди Бристоу в очень тяжелом состоянии, — отметил Страйк.

— И не говорите, — подхватила сиделка. — В любой момент может отойти. Она совсем плоха.

— Ох, я, кажется, забыл там свою… — неопределенно сказал Страйк и свернул в нежно-желтую комнату, где утром ожидал беседы. Там он повернулся спиной к дверям, загораживая приставной столик от глаз сиделки, и вернул на рычаг телефонную трубку. — Вот, нашел. — Он сунул руку в карман, будто опуская туда какой-то небольшой предмет. — Ну что ж, спасибо за кофе.

Уже держась за ручку входной двери, он спросил:

— Значит, у нее усилилась зависимость от валиума?

Доверчивая, ничего не подозревающая сиделка сочувственно улыбнулась:

— Верно, да только это уже не может ей повредить. Я вам вот что скажу, — добавила она, — докторам этим я собираюсь задать хорошую головомойку. Она к троим обращалась, и каждый ей годами рецепты выписывал — вы посмотрите этикетки на коробочках.

— Вопиющая халатность, — сказал Страйк. — Еще раз спасибо за кофе. Всего доброго.

В радостном возбуждении он припустил к выходу, уже держа в руке мобильный и не разбирая дороги. На повороте лестницы он взвыл от боли: протезированная нога оступилась и Страйк всей своей тяжестью грохнулся на ступени, покатился вниз и остановился только на площадке, раздираемый сокрушительной, обжигающей болью в суставе и культе, как будто ногу отсекли заново, как будто рана еще не зарубцевалась.

— Черт. Черт!

— Что с вами? — За перилами верхнего этажа возникло комично перевернутое лицо сиделки.

— Ничего… ничего! — прокричал он в ответ. — Оступился! Не беспокойтесь!.. Черт, черт, черт! — тихо стонал он, ухватившись за стойку перил и силясь подняться на ноги так, чтобы не опираться на протез.

Кое-как он доковылял до первого этажа и, цепляясь за ручку тяжелой входной двери, практически сполз по ступеням на тротуар.

Набегавшиеся дети в сине-голубой форме цепочкой тянулись к урокам и обеду. Страйк постоял, прислонившись к теплой кирпичной стене, обругал себя последними словами и попытался определить масштабы своего членовредительства. Боль была нестерпимой, рубцевая ткань, и без того чувствительная, похоже, лопнула и горела под гелевой прокладкой, не дававшей никакой защиты. О том, чтобы доковылять до метро, нечего было и думать.

Страйк опустился на ступеньку и вызвал такси, после чего сделал еще несколько звонков: сначала Робин, потом Уордлу и, наконец, в офис компании «Лэндри, Мей, Паттерсон».

Из-за угла вывернуло такси. Превозмогая нарастающую боль, Страйк поднялся со ступеньки, из последних сил запрыгал по тротуару и впервые в жизни отметил, что солидные, неизменно черные машины такси смахивают на маленькие катафалки.

Робертс Гэлбрейи