Две матери

Война ломала судьбы, точно сучья,
Сжигая в пасти огненной печи,
А серый пепел тихо и беззвучно
Разбрасывала в отсвете лучин.

Блокада страшной поступью шагала,
Меняя светлый мир на дикий ад.
Ей видеть взгляд голодный было мало...
Она рубила жизни наугад.

Детей в края иные вывозили,
Где выстрелы орудий не слышны.
Они, от голода и плача обессилев,
Ступали прочь из жерновов войны.

О, сколько матерей своих младенцев
Отдали во спасение! Как знать,
Что тяжелее - жить с разлукой в сердце
Иль, обессилев, вместе умирать?..

В постели женщина лежала, и тревога
В её глазах сменилась на покой.
"Сын с воспитателями в яслях, слава богу.
Он сыт, и я уверена, живой.

Его недавно накрывала взмокшим телом,
Когда ползла по выжженной земле
В изрытом поле под безудержным обстрелом,
Среди траншей в сырой кромешной мгле.

Теперь же в язвах ноги. Вы поймёте,
В больнице хоть какая-то еда.
А муж от голода скончался на заводе,
Для нас непоправимая беда..."


Стонала женщина. Ночная санитарка
Накладывала на ноги бинты.
Свет лампы керосиновой неяркий
Сдвигал настойчиво границы темноты.

Поправив медицинскую косынку,
Вздохнула: "Слишком дует от окна.
А вы окрепнете и заберёте сына,
Когда-нибудь закончится война..."

В своём журнале доктор записала:
"Сорок второй. Восьмое февраля.
Умерших много. Выписанных мало..."
И вывела пометки на полях.

***

В ауле слух пронёсся: в эшелоне
Детей из Ленинграда привезут.
Встречать их днём на небольшом перроне
Людей неравнодушных позовут.

На пятьдесят детишек - воспитатель,
На триста - рядовая медсестра,
В перевозном промозглом детском саде
На их руках держалась детвора.

Ребята плакали, цеплялись друг за друга,
Вываливаясь с шумом на перрон.
За две недели, что кружила вьюга,
Им домом был холодный эшелон.

Подростки, груднички и дошколята,
Птенцы из раззоренного гнезда.
Платки крест-накрест и пальто в заплатах,
В глазах тревога, голод и нужда.


Для казахстанцев обращенье свыше:
Детей блокадных сытно накормить
Рукою щедрой, не жалея пищи,
И по ближайшим сёлам разместить.

На ребятишек Дания взглянула,
Увидев карапуза двух годов,
В платок его пуховый завернула
И понесла домой между дворов.

За днём неделя, за неделей месяц,
Пришла пора морозам миновать.
Растёт и улыбается младенец,
Он женщину стал мамой называть.

Она не против. Средь детей один он -
Светловолосый Вовочка, сынок...
А у соседки по двору Мадины
Белёсой дочки слышен голосок.

Настал Победный новый - сорок пятый!
Володе шесть. Весёлый сорванец,
Любовью матери и теплотой объятый,
Он слышит с гордостью: "Как вырос наш боец!"

Мальчишка грамоте учился, он старался,
В сорок седьмом Володе восемь лет!
Из ленинградцев он один остался...
"Живых, возможно, родственников нет".

В одно мгновенье сердце разорвалось,
Когда сержант, производя учёт,
Вручил письмо, в котором сообщалось,
Что мать жива и очень сына ждёт.

Что делать женщине? Пусть родила другая,
Но вырастила как своих сынов,
Шесть вёсен с нею за руку шагает,
Шесть зим он слышит песнь степных ветров!..

Пускай пешком, пусть на коленях даже
(Соседи деньги смогут одолжить)
Она поедет с ним, она расскажет,
Что невозможно ей без сына жить!

Слезами заглушив сердцебиенье,
Сойдёт с вагона, и, закрыв глаза,
Опустится пред нею на колени...
"Не отнимай!"- насмелится сказать.

Отпустит сына и прильнет к ограде
Разрушенного старого дворца.
На треть себя оставив в Ленинграде
В том доме, где рябина у крыльца...

Домой вернётся. Ляжет на кровати
И разрыдается, что силой не унять.
В его любимом, в том же синем платье
До самой смерти будет сына ждать...

Насимы, Дании, Айлин, Зульфаты -
Их души состраданием полны.
Они заботились о детях Ленинграда,
Они спасали малышей войны!