Персиковый шкаф

 Две первые главы ранее опубликованной повести в новой редакции. С благодарностью сохранила здесь отзывы на первоначальную редакцию.

Полная версия отредактированной повести тут http://stihi.ru/2024/01/03/3466

          1
         Проводы
               
    Пока выносили шкаф, стояла суета. Аглая   волновалась: развернутся ли у  новых дверных наличников; разминутся ли с комодом в прихожей.  И лишь когда угол комнаты сиротливо опустел, и она намеревалась прибрать копившуюся годами пыль, заметила на полу, у самого плинтуса,  конфетку Домового. Лет сто назад она собственноручно положила её на шкаф, в самую глубину, подальше от людских глаз и рук, для умягчения сердца Хозяина Дома, но, наверное, сметая пыль, её всё-таки смахнули однажды в тёмную бездну зашкафья. И сейчас конфета взирала на Аглаю с молчаливым укором.  И так жаль стало старого шкафа!
    – А ведь я с ним даже не попрощалась! Не погладила бочок! Не сказала «спасибо»! – рвала душу Аглая. Позвонив Татке, стала изливать свою печаль вслух, и слёзы уже без стеснения проступили в глазах,больно отозвавшись в носу.
   – Аглаш! Ну, не переживай ты так! С ним ведь можно и мысленно попрощаться, – утешала, как умела, Тата.
   Шкаф жил бок о бок с нею бесконечно долго, став семейной реликвией. Он кочевал из одной квартиры в другую, следуя этапам её жизни. Несколько лет тому, вздумав тренировать вестибулярный аппарат, она так себя раскружила, что не удержала равновесия:  её повело, и она, взрослая девица,  шарахнулась глупой своей головой о его угол. Кровищи было! В травмпункт её, бывшую на грани истерики, отвезла примчавшаяся на телефонный звонок  Татка. Оказалось – ничего страшного. Голова и мозг в ней – всё на месте, обошлось шовчиком. Он и сейчас  благополучно скрывается где-то между её тёмными прядками. Молодой врач, штопавший её, кажется, так и не поверил, что она просто кружилась. Взрослая девица?… Что он там себе решил, Бог весть.  Да и ладно!Главное – шкаф тогда не пострадал.
    Пострадал он наряду с другой мебелью,когда соседи  низвергли на её квартиру водопад. Но в целом шкаф смотрелся молодцом.
    Затем был переезд, уже изрядно расшатавший здоровье старичка: двери стали открываться туго, отзываясь недовольным скрипом. Однако шкаф держался.
    Затем его переместили в другую комнату. И  он стерпел.
    А потом в ней пробудилась потребность перемен, и Аглая решила начать с мебели.  Унылые коричневые обитатели комнаты (шкаф, тумба, деревянные боковушки тахты) лёгким движением кисти творческой Глашиной натуры приобрели сумасшедший персиковый цвет.
    Когда съехала тахта,  Аглая  не тосковала. Комната же постепенно полнилась новыми обитателями, почему-то снова тёмными: таков уж непостоянный Глашин нрав. Персиковый старик выглядел теперь странно среди обилия венге.  А главное, он с трудом вмещал ворох Глашиных нарядов, был неудобен внутри.  И вот настал последний вынос.
    Пока собирали его преемника, пока она раскладывала свои пожитки, немного отвлеклась. Но вечером новые хозяева старого шкафа прислали фото: в тёмной, чужой прихожей, с подсветкой откуда-то сбоку-сверху, втиснутый в нишу, персиковый старичок смотрелся сиротой. Ей явственно  слышались  его горестные вздохи. Декоративные накладки в виде вензелей по краям створок, и больших, и малых, антресольных, отбрасывая густые таинственные тени на розоватый фасад, смотрелись изящно и  изысканно. Они показались Аглае настоящим барокко! И она вновь всплакнула. Где-то в тёмном уголке с ней в унисон, должно быть, тихо скулил и Домовой.
    – Надо было сказать, чтобы конфетку на него положили, – подумала про себя Аглая. – И чтобы решили, что у меня не всё в порядке с головой.
    Но время, как известно, врачует. Воспоминания о шкафе постепенно становились  прозрачнее,  призрачнее, и посещали всё реже. Аглая хоть и не сразу, но свыклась с присутствием комфортабельного углового купе, даже конфеткой его удостоила. И боль стала стихать.

                2
                Лужа

     Стояла середина ноября. После вчерашнего дождя погода установилась мрачная, небо – унылое, с редкими просветами. Было сухо, стыло, градусы неумолимо стремились к нулю.
    Осмотрев себя в зеркало, Аглая решительно сменила чёрное пальто на пудровое: нежное пятно среди ноябрьской серости. И завершающий штрих – яркий шарф.
Ещё раз глянула в окно: не понадобится ли зонт. Сквозь свинцовость туч на бледном фоне, образуя вокруг них нестерпимо яркие, почти неоновые, желтоватые ореолы, безуспешно пыталось пробиться солнце. Горизонт как-то незаметно расширился, отступил. Так случается обычно поздней осенью. Едва кроны деревьев лишаются пышного убранства, становятся отчётливо видны дали: квадратики многоэтажек, светофоры на перекрёстке, миниатюрные автомобильчики, снующие по игрушечному  мосту, недоступные глазу за летней зеленью.
    На повороте за десятиэтажкой её приветствовал строй знакомых пирамидальных тополей. Совершенно нагие, ощетинившись остриями голых ветвей, словно воздев пики, они, казалось,  воинственно протыкали небо в стремлении нанизать на себя низкие облака. Лишь старая верба сохраняла достойный вид, резко выделяясь  пышной шафранно-зеленоватой кроной, касаясь мягкими прядями самой  земли, да пара великанов-тополей на соседней улице щеголяла на редкость крупными, какими-то неестественными, хоть и не частыми, ярко- жёлтыми листьями. Ветер трепал их, настойчиво пытаясь обнажить  наглых щёголей.
    Среди иссохшей бурой  травы помертвелого газона, практически сливаясь с ним, сновала дружная, суетливая стайка шумных рыже-коричневых воробьёв. Заметить их под тёмными стеблями можно было лишь благодаря скорому, броуновскому движению. Аглая приостановилась, следя за маленькими хитрюгами с репутацией мелких воришек. Смешные…
    Она любила гулять вот так, в одиночестве, наблюдая мир.
    Тротуар практически подсох. Только на проезжей части, вдоль бордюров, у пешеходных переходов да  на перекрёстках  изредка попадались лужи.
    Это и случилось сразу за перекрёстком, едва она, дождавшись зелёного, перешла дорогу. Что дёрнуло её пойти именно этой стороной,  лишённой  даже  узкой полоски газона? – Провидение, наверное.
    Когда из-под колёс автомобиля  взметнулся водяной веер, реагировать было поздно. Он, этот негодяй, окатил Глашину пудру щедро и добросовестно. Настоящий снайпер!  Будучи широко образованной девушкой, Аглая обладала отнюдь не всеми признаками  интеллигентности. Сдержанность, по крайней мере,  не была её добродетелью,  а потому вежливость и  такт временно покидали её в  исключительных обстоятельствах. Это был тот самый случай.
   – Козёл! – выдохнула  она, в отчаянии озирая пальто и отряхивая мокрую руку в перчатке. – Прогулялась в пудре?!  Ну, куда в таком виде?!
   Как бы описать Глашино состояние? Оно было сродни горечи знаменитого в местных кругах апологета греческого Бога Бахуса по кличке Змей, когда тот, выйдя из магазина, держал в руке банку кабачковой икры. Заветная  «ноль-пять» выскользнула из-под мышки апологета. Осознав глубину трагедии, Змей  брязнул следом о тротуар и кабачковую икру с патетическим: «Выпил, су..а?! – Закуси!»
    Брязнуть о тротуар Глаше было нечем. Но отчаяние было столь велико, что она даже не заметила «козла»,  возникшего рядом.
     Отчаяние было столь сильно, что она даже не заметила, как «козёл»  притормозил и возник рядом с ней.
    – Простите, Бога ради! Не понимаю, как я не рассчитал!
    Два ярко-зелёных малахита уставились на него, испепеляя. В принципе, на рогатое существо этот тип  не походил, и как ни была возбуждена, Аглая успела отметить на уровне подсознания: очень даже. Но тормоза не включались (как не включились в тот памятный  день у ещё одного козла, из-за которого она теперь ходит пешком, подставляясь под грязевые гейзеры).
     В принципе, хорошо, что этот не услышал эпитета, которым  она его наградила. Интеллигентная девушка не должна терять лица. Но «Consuetudo est altera natura» (привычка – вторая натура). Аглая бесконечно трепетно относилась к вещам, составляющим её личный мирок.  Эстетическая сторона играла в её жизни роль священного идола, и нарушение установленных канонов красоты и гармонии будь то в интерьере её дома, будь то в её одежде, вызывали  бурную химическую реакцию. Когда она недавно вбухала кучу денег в одну зимнюю обновку, Татка воскликнула в ужасе: «Оно стоит больше, чем твоя квартира со всеми пожитками». На что Глаша ответила: «Мою квартиру видишь только ты. А эту шубку – все». К счастью, сегодня она была не в шубке. Но на её лице было написано достаточно.
    – Людей за пределами салона авто для Вас, очевидно, не существует? – выдала она со сдержанным бешенством.
    – Но я же извинился!
    – И что меняют Ваши извинения? Вы превратили мою одежду в половую тряпку.
    – Ну, послушайте! Тут недалеко ведь химчистка! Давайте, я Вас подвезу! Почистим пальто. Я, конечно, всё оплачу, – его тон оставался выдержанным. На лице, хоть и немного растерянном, брови не сложились скорбным домиком – напротив, уверенные, вразлёт.  Непрошибаемый такой тип.
    – Химчистка?! – Увольте! Я с ними связалась однажды: в первый и в последний раз.
    – Тогда давайте ко мне – стирать!
    – Вам самому не смешно? – процедила Глаша. – Сушить тоже у Вас?
    – Тогда что? – терпеливо спросил он.
    – Тогда?..  Может,  подвезёте уж меня ко мне самой? – с вызовом  то ли предложила, то ли приказала она.
    – Конечно, подвезу!
    Он с готовностью распахнул дверь авто, она назвала адрес и потом уже молча, нахохлившись, как  ноябрьский воробей, всю дорогу не отрывала глаз от грязной пудры своего подола.
    – Можно, я Вам перезвоню? – всё так же спокойно спросил он, припарковавшись у подъезда.
    – Хотите согласовать мой следующий выход и Вашу подходящую лужу? –  сарказм пробрался из-под вороха негодования.
    Он улыбнулся:
    – Вряд ли я смогу повторить этот трюк. Хочу знать о результатах стирки. Готов к любому исходу, вплоть до покупки нового пальто.
    – Надеюсь,  не понадобится, – едко отреагировала Аглая на барскую замашку, но почему-то снизошла, продиктовав номер.
    – И всё? – осторожно уточнил он.
    – Чего же боле? Что я могу ещё сказать? – инстинктивно процитировала она письмо Татьяны. – А! Вы про это? – догадалась, наконец, и представилась.
    – Супер! – отреагировал он на Аглаю.
    – А Вы подумали, Татьяна?
    – Я не успел подумать, – улыбнулся он. – Потому что, увы: просто Иван! И потом: у нас всё так быстро развивается.
    – Скорость движения Ваших брызг прямо пропорциональна скорости моего бешенства, – вывела Аглая простую формулу.
    – Занимательная математика, - улыбнулся он.– Так я позвоню, – не то спросил, не то пообещал.
    Поднявшись в квартиру, первым делом она осмотрела себя в большое зеркало нового шкафа. Мдаа! Почему-то именно сейчас ей крайне хотелось выглядеть на все сто. Но вид мокрого пальто не оставлял надежд. –  Ну, что ж! Будем стирать.

27.08.2025