Тихий эпос года Сборник пейзажей

Пейзажи. Тихий эпос года

Тёплый ветер дня

 Кулики звонко целуют тёплый ветер. Первые бабочки на дороге так неожиданны, что принимаешь их то за крупные снежинки, то за истлевшие сухие листочки. Справа по моему пути высохшие пригорки украсились армией стройных цветков мать-и-мачехи, слева почти всюду ещё лежат грязные снега. Кажется, в глухих урочищах снег продержится до конца мая - так много его ещё.
  Слышнее всех в эти дни щеглы. Их пение и мягкие трещотки слышатся на всём протяжении пути к Смольянцу. У Елюжского болота заговорила кукушка. И пока я пересекал болотистое место с жидкими ёлками, она радостно и без стеснения продолжала врать мне про годы. В общем, я и не обиделся: так рад был предвестнице лета и тепла.
  Дома в окно постучался шмель. Упитанный, бархатистый, коричневый шарик побился о стекло упрямым бычком и умчался прочь.
  Сверкнул металлической раскалённой стружкой скворец. Сонная пчела потыкалась о торчащую паклю в бане.
  И всему виновник - тёплый ветер дня. С утра он растрепал и растормошил всё живое. Набирал в свои меха солнечного света и дул не переставая.
  После двух часов набежало облачко и пролил первый короткий ливень. Вокруг всё заблестело. Ливень быстро прошел. Мостки задымились и вмиг подсохли. У тропинок, на межах грядок, зазеленела трава. И впервые запахло влагой лета.
  А деревня... весь день звенит полешками. Откуда-то остро пахнет печёной картошкой. И у домов весь день не смолкают голоса.

Кроншнеп

  Сегодня наконец-то поймал пение, танцы, полёт кроншнепа во всей его красоте. Я бы сказал - триединстве.
  Кроншнеп практически невидим в слежавшихся серых травах апреля. Ни одной зелёной былинки в них: только-только сполз снег. В травах рождается печальный и однообразный свист. Так мог бы свистеть одинокий рыбак в тумане и сырости лесной речки...
  Кулик плачет свистом, покачивается и вздрагивает телом, крыльями. Наконец, он сильно и несколько раз взмахивает ими и тяжело взлетает.
  Поднявшись над полем, он идеально планирует. При этом он горбится: его крылья словно сдвигаются к шее, и он становится похож чем-то на летучую мышь. Взлетев и обретя простор и свободу, он начинает кричать: кюви-кюви-кюви! Резкий выстрел последнего слога! И пространство мёртвого, бесцветного поля оживает его криком.
  Возможно, в эти минуты он ищет местечко для будущего гнезда... Не знаю. Только вдруг он зависает над каким-нибудь встопорщенным островком поля и начинает биться над ним, подобно мотылю: то вспархивает вверх, то вытягивает свои лапки как будто для посадки на холодный аэродром и снижается.
  И вот он исчезает в кустах и травах, и из них тут же журчит его терапевтическая свистулька. За неё-то мы и любим этого большого и сильного кулика... И все мы, причастные к грубоватой и простой игрушке детства, благодарны кроншнепу за секунды волшебного возвращения в пору "коня с розовой гривой", шуршащего стёклышками калейдоскопа, ласковых всхлипов воды в свистульке...
  До чего же он хорош!
  И я уже не могу представить себе елюжских и шабановских полей без его песни и полёта.

Всё на своих местах

  Весенний ветер птичьего пения… На заре тепла. В первый вечер тёплого, ласкового заката. Далёкое урчание кулика на Согре. Тончайшие волоски посвиста скворцов. Вот они, на могучей берёзе напротив бани, «на солнце чистят пёрышко». В паре, на соседних ветках. Спикировали ко мне, обласкали ветерком музыки, обдали стружкой лёгкого воздуха апреля.
  Мягко лечат дрозды: фут-фут-фут… Тихая фуга, робкое покашливание. Как будто перед сном что-то последнее и доброе проговаривают друг дружке.
  Большая серая ворона мудро молчит на сухой вершине хлипкой сосны. И сам чувствуешь, как ей хорошо, тепло смотреть на заходящее солнце и думать о чём-то своём, вороньем, несуетном.
  Я сижу, распаренный, в старом кресле предбанника и радостно осознаю, что совсем скоро в застрехе бани поселятся наши старые друзья – мухоловки. Выведут потомство и время от времени станут сердиться на нас, нетерпеливо поглядывая с крыши сараев на наши хлопоты у бани. А их бойкие клювы будут набиты «травкой» насекомых. И мы виновато будем торопиться уйти и не мешать.
  И где-то совсем рядом прилепится горихвостка. Её забот мы почти не видим, но зато она часто будет пламенеть на проводах и согревать нас. Одиноко ей, а с человеком веселей.
  А ещё позже буду волноваться за ставших родными иволг. Так здорово просыпаться у открытого окна под физически ощутимые, объёмные, влажные разговоры самца, его причудливые, болтливые свисты! Просыпаясь, я иногда улыбаюсь его многословности… так необходимой. И напряжённо жду ответного тявканья самочки.
  Пусть всё будет снова на своих местах. От этого так спокойно на душе.

Фиолетовое

  Кажется, протяни руку в апрель и пальцами будешь растирать шёлковую синеву воздуха. Бредёшь по насту лесных полян и чувствуешь себя человеком, не спавшим несколько ночей. Вязко глазу, фиолетово, неловко даже. Солнечный свет туманно процеживает синеву, стоящую от неба до снегов. Не знай времени, кажется, что вечереет на глазах, что ты бредёшь при солнечном затмении, при странном сражении искусственной тьмы и настоящего света. Невольно трёшь глаза: не мираж ли… Физически ощутимое сверхдавление синевы и солнца. Что-то неземное, ирреальное, притушенное населяет всё вокруг. И так же туманно и сине выплывает из рыжего леска друг на лыжах и его синеватое лохматое чудо – пёс Атос. Друг движется ко мне в фиолетовых испарениях, а рядом катится зыбкий шар пса. И даже когда Веня уже рядом со мной, я неясно вижу его лицо, и весь он струится от только что разрезанной им дымной синевы. Зато ярки, отчётливы лыжные следы на снегу.
  Через час примерно солнце вымывает воздухи. Волшебство утра второго апреля проходит.

Сад звёзд

  Снежно было от звёзд в небе! Даже самые стеснительные и робкие из них приоткрывали реснички и с восхищением смотрели на Землю. Слезящиеся лучи звёзд тянулись от одной к другой. Их мерцание было мягким, пушистым. Небо было расположено к человеку, Земле. Оно как будто спустилось низко-низко, пока люди спали. Снежно-белая вышивка оберегом встала над спящими домами деревни, лесом и дорогами. Звёздная мантия волновалась, колыхалась. Она не тревожила - ласкала. Преддверие восторга заполнило грудь, но не выплеснулось в голосе, вздохе, а ровно и сильно дышало во мне в эти минуты. А звёзды текли, сочились, наливались влагой, капали. Мне казалось, что тайна их близости, открытости была доверена только мне в эти мгновения. И я чувствовал себя внутри почти сказочного действа. Стоило только руки протянуть в сад звёзд, в дышащие цветки и лепестки их, в лучи и влагу...

Капля мартовского дня

  Утром иду прямо на холодный пылающий шар мартовского солнца. Выпученные колеи дороги крепкие, хрусткие. Слепнешь от света, не знаешь, куда ногу поставить, чтобы не соскользнуть с них. Зато всё берёзовое в седой паутине, в плену которой запуталось множество огоньков. В аллее меланхолично, несуетно. От свежего и морозного воздуха обморочно внутри, как будто порой дыхание сердца пресекается. Ищешь рукой – где там оно у тебя.
  По краям троп - высокие и жёсткие навалы снежных глыб, острых, мёрзлых. Люди – солнечными привидениями среди огнистого попыхивания аллей, змеистого и яркого блеска дороги, лазури, ещё обданной облачным инеем. Зыбко всё, неопределённо, если скользить глазами соборно по утреннему миру.
  Класс быстро накачивается упругим теплом солнца: окна на юг – большие-большие. Воробьи верещат в застрехах, слетают вниз и попрыгивают по оконным карнизам, заглядывают в уроки. Голуби так гулят, как будто перекатывают под крышей игрушечные брёвнышки.
  Солнце в одночасье слизывает седину, искры гаснут, зато ветви берёз до заката будут жечься светом.
  Класс – воздушный шар, который заполняется и заполняется душным теплом. Открываешь фрамуги, распахиваешь двери – помогает мало. И какой-нибудь ученик перед тобой на первой парте начинает смешно закатывать глаза и клевать носом.
  Всех ужарило как на банном полке. И слово устало дышит во время занятия, просится на волю.
  И все рады тёплому крыльцу, каплям с крыш, неуёмному шару солнца, воробьиной какофонии. Куда и девается сонливость! И каждый становится сам каплей мартовского дня, его соучастником. Кто скачет на одной ноге, кто, подбросив на спине портфель, мчится домой, кто поворачивается к солнцу, задирает голову и разбрасывает врозь руки. И все – улыбаются, смеются!
  Человеческие воробышки…

За полчаса до февраля

  Какие неловкие перегородки января – 31! Обрушатся вот-вот, и вытянется худенькая одинокая единичка первого дня февраля. И, как глыба, останется позади что-то большое, истинно зимнее. И новый месяц встанет в памяти первыми влагами, липкими снежками, робкими каплями с крыш домов, банек, хлевов. А случатся дни, когда нальётся небо глубокой, неразделимой лазурью, напьётся ею ровно – от края до края. И ни одна пылинка не потревожит голубого космоса.
  Грех жаловаться на нынешнюю зиму. Не болела она оттепелями, радовала почти ежедневными сухими лёгкими снегами. Ворчали земляки по привычке на докучного гостя, а сами радовались искрам божьим, пуху неземному, легкости труда и свежести зимы. И с самого начала зимы тешили взор и веселили ухо резвые стайки свиристелей. Невиданно много их в этом году. Совсем не припомнится такого. Сытно и в деревнях, и в лесу. Бредёшь на лыжах и видишь нетронутые ягоды рябины, засахаренные, тронутые лёгкими морозцами. И радостны белые горницы полян, заснеженная сутемень чащ голосами синиц, чечёток, свиристелей. Стоишь у исполинских, сказочных осин, смотришь в их раскоряченные кроны и следишь порхание и полёты птичьего малья. Хорошо с ними, легко вдали от дома!
  Осень ушедшая передала эстафету тишины зиме. Только несколько дней января потревожили нас ветрами, драли с крыш домов, сараев, бань снежные парусины. Почти забылись они. Тихо, дрёмно всю зиму. Изредка гуляет подросток-ветерок. И за два зимних месяца не тронуло на лесинах глубокие снега. Стоит сосна-малышка, и до самого сугроба заломило ей шею, вросла в снега.
  И полная луна проливалась на деревню, и высокие звёзды тянули к себе взоры всего живого, и солнечные снега сверкали в полях, и мятные сумерки забивали плотно улочки, и сонные-сонные дни не миновали нас, и световые столпы вечерами бились в чёрное небо, и облака белыми горошинами катились по скудной лазури неба; и, кажется, что одним только не напились не надышались этой зимой – перехватывающим дыхание морозом, тягучим, долгим, крепким, от которого колобком вкатываешься в тёплую избу и охаешь…
  Полчаса до февраля.





День живёт в тебе…

  А дня два-три назад впервые этой зимой у моего дома задрожал мелодично сучок под клювом влюблённого дятла. Позже он уселся на верхушку старой сосны и призывно зацокал. Я разогнулся у чурки, отставил колун:
  - Ну... поехали…
  В застрехах школьной крыши запыхтели голуби, надули зобы, заперекатывали музыкальные шарики. Округлые их ноты катились в голубином дыхании и мягко разбивались о невидимую преграду, рассыпались, стихали, чтобы снова воскреснуть.
  Во время лыжной прогулки с могучей берёзы перед нами слетели крупные глухари. Какие-то смешные они в полёте, несуразные – похожи на летящих по воздуху черепах… Я подумал на тетёр, но попавшийся навстречу земляк заверил: «Глухари. Трое... Сначала один снялся, потом два другие перелетели в новолесье»,  - и зашагал с топориком за поясом и охотничьими лыжами на верёвке к вырубкам... Наверное, подумал я, чагу выглядывать.
  Два дня небольшого ветра пообдули снега, проредили ели и сосны, но ольха и ива украшены катышами снега, как кисточками вербы. Праздничны они, как будто справляют своё Рождество.
  Всего живого чудодейственно касается высокое седенькое небо с уютной проплешиной солнца. Она першит роем снежинок. Сам снег, кажется, спускает с неба свет, изгоняет сумеречное из самых потаённых щелей. И всё заполнено уютным, чистым, белым, не потревоженным ни одной тенью. Глядя в окна, всё чаще улыбаются и легко вздыхают люди. И сумерки вечера, и тьма ночи уже не смущают. День живёт в тебе, уже не отпускает.
  И лиса в полях на Воронино – как подарок удивительной зимы-чистюли. Пышный хвост волочится, головка к снегу, уши востры. Увидела человека – неспешно ушла в заросшую сосной межу и запорхала грациозно по снегу к высокому берегу, где долго ещё показывалась и исчезала. Мягка и легка, как снеги года...

К весне

  День солнечный. Вчера немного припорошило, а сегодня солнце. С церковного угора борщевик предстал спящей китайской армией, той самой, многотысячной Терракотовой армией императора Цинь Шихуанди. По небу протянут серенький песочек облаков, между его полосками – окна робкой лазури. Мучнистое поле снега лениво посапывает искрами. Тело его велико, рыхло, сонно. Солнце однотонным мрамором освещает церковь, деревья у ней. Само оно мне почти не показывает себя. Свет его барахтается, бьётся в вершиннике елей на том берегу Вели, как будто не может выбраться из могучей снежной купели деревьев. И только река принимает его – ровно, мощно и как-то одновременно спокойно. И я не вижу его, но всюду чувствую присутствие продирающегося ко всему живому молодого великана. Скоро, совсем скоро солнечный парус будет толкать тепло и ласково в спину, ободрять, вести к весне. И все последние дни в пространстве реки, поля вьются в пыльных столпах фантомы снега, его волшебное иносказание, притча о нём – искристая бестелесная душа его.

Безвременье

  Дивишься и этой осени. В месячной неподвижности висели «терема расписные». Кажется, лист спадал больше от птичьей гомозни, человеческой руки, промчавшихся машин, лая собак. А наступил бодрый, шаловливый день октября с солнцем и перьями лазури, и почти раздел парки и леса.
  И… снова безвременье, плерома, ей богу! Полнота осени в парных банях улиц, вселенских нежных влагах, висящих вот который уже день. Эта тишина, её одичание сказывается и на тебе. Не хочется громкого разговора с утра в учительской, вдруг отказываешься от бодрой и весёлой музыки, воспитываешь в себе тишину, носишь её в себе и бережёшь. Хорошо прятаться в такие дни в чтение, невидимые для постороннего глаза прогулки, камерную музыку. Тихое, хорошее рождается и крепнет в мире и в тебе.
  Невидимая глазу тёплая влага обняла мир, притушила все звуки, обдала сладким, сонным всё вокруг. Симфонический оркестр свиристелей на рябинах и берёзах по нескольку раз на дню провожает по деревне тихим попискиванием, терапевтической настройкой инструментов, как будто хозяйка тихонечко перебирает стёклышки огромной люстры. Остановиться под ними, заслушаться, и в висках тепло, как от нежных и добрых слов или прикосновений.
  Вспоминаешь Вель, у берегов которой только что был, и ни звука в памяти: то же мягкое, мятное движение воды. И над  всем  речным простором провисает коричневая тишина. Шорох сапог в травах. Шёпот воды. Плеромное безвременье небес.
  К вечеру от каждого светящегося окна – светящиеся пары. Тихонечко толкутся у каждого, как комары. И что-то рождественское, новогоднее рождается в тебе. Разноцветные, раздутые, как шары, сферы наполняют всю деревню, как будто брошено семя будущих праздников. Уютно, тепло.
  И миришься с затянувшимся покоем, бесснежьем.

Свиристели

  Полюбил по-настоящему свиристелей в этом году. Год на год не похож. И вот эта осень и эта зима свиристельные. В полёте они малы и крылаты одновременно. Так зрим крест их тельца, ровен. Они веселы зимой, как будто и нет её. И песня их весела. Вьются в воздухе они резво. Полёт их порой достаточно высок.
  Небесные рыбки эти вынырнули сегодня в светлых снегах из-за церкви Благовещения. Я был у речной долины, внизу под горкой церковной, оттого они показались мне особенно высоки. Небеса были тонки и светлы. Косячок тёмных птичек празднично метался в воздухе, трепал его, бодрые выщелки птах  были густы, но никогда не сливались в одно, были отчётливо различимы. Среди тихого снега, тишины полей их песня казалась зимним инакомыслием. Трепетный их рой вдруг разорвался, несколько свиристелей помчались к снежной поляне реки и скрылись за высокими надречными соснами и берёзами, остальные ссыпались в лесок у церкви.
  А я тихо скользил по лыжне и вспоминал их на рябинах поздней осени. Как мягкие, продолговатые пёрышки выскальзывали из их клювиков терапевтические звуки – шелест, с привкусом едва уловимого звона. И всё музыкальное пространство рябины дрожало единым стеклярусным попискиванием. Можно было садиться в травы или обнять забор и лечить себя их сытой и сладкой песней. И смотрелись они совсем иными, чем сейчас вот, сегодня, под снегом, в своём противлении суровой зиме – вытянутыми, стройными, ладными, с королевскими хохолками на головках.

 Счастье облаков

  Рой водяных искр в тростнике. Мне дыхание перехватывает от копошения воды и солнца в травах. От Сеньки, что идёт в них, медленно нащупывая нужный камушек для ножки. Тонкий белый ангелочек со светлой головкой над зелёными поплавками. От Мишки, что перебирает руками по водорослям, разрезает своим ловким и худым тельцем мощное течение переката и скатывается с восторженным охом вниз. От пушистоголовой, упругой и загорелой Ульянки, бьющей руками по воде и кричащей: «Мы рыбы-брызгуны!». Мишка валится в олово переката, ложится на спину, теряется в плавленном и солнечном, раскидывает руки, смотрит в небо и зачем-то выдыхает: «Счастье облаков…».
  Сколько дел у них! Сколько новых мурашек поселяется в их душе и памяти! Ведь кто не бродил по камням в реке, не взрывал ногами воду, не скользил ногой по тинистому камню, не пробивался вперёд против течения между валунами, не кололся осокой, не дрожал синими губами на берегу под мохнатым полотенцем – тот, собственно, и не жил.
  Они всё-всё запомнят. Их будут томить сны этих дней жаркого августа. Может, и мой дедовский дозор, добрый и любящий, припомнится им во сне или наяву?

Глухое предзимье

  До обеда сходил к реке. Спустился у глухого Воронино.
  Мне нравится эта завершённость мира. Кроме будущего снега, ждать от него нечего. Что-то гордое, стоическое в глубокой и холодной воде, могучих и полных перекатах, чёрном и чистом лесе, влажных марлевых заберегах с их мягким покачиванием. Облака неимоверно высоки, пусты, прохладны. Они не давят земное, позднеосеннее, а высветляют, объемлют и леса, и реку, и берега. Оттого так чисто вокруг, и на душе – тоже.
  «Глухое предзимье» – зовут такую пору у нас. Снежком недельной давности обмётан высокий берег на той стороне Вели. Скатывается седенькое к тихой и сильной реке. Не забалуешь. Потому молчишь, как молчит всё вокруг. Никакого светового баловства в реке. И никогда так река физически не ощутима, как в это время. Робеешь перед ней, напитываешься холодком чёрной бездны и исполняешься бессловесного почтения перед этой отрешённостью. Всё: она – в себе. Ты лишний.
  Шурша едва заснеженными травами и листвой, поднимаешься в поля.


Мальё

  Девятиклассники впервые от начала до конца самостоятельно писали сочинение. Текст Соколова-Микитова и вопрос – о пользе наблюдательности. Бродил перед ними, несколько раз прикладывался к чтению сборничка Сергея Пагына, сам думал… о наблюдательности.
  Лето меня маяло какой-то бесплодностью. Неужели, думал, всё так пусто, серо было в моих дорогах? Обидно. И снова перебирал в памяти то, что видел и что удивило. И первым у меня зашагал по дороге малыш кроншнепа. Он брёл по елюжской горочке, по правой её сторонке, смешно сгорбившись, переваливаясь с лапки на лапку, обремененный длинным-длинным клювом – не по росту и не по возрасту. Цветом оперенья он почти сливался с глинистой дорогой. Время от времени он топорщился своими ещё не крепкими крыльями и при этом немного подпрыгивал. Левым глазком он едва-едва поглядывал на меня и снова семенил впереди. Я слез с велосипеда и тихонько пошёл за ним. Я опасался, что он может попасть под колёса машины или в руки дурного человека. Наконец, маленький, смешной старичок свернул в густую траву обочины и исчез в ней. Ушел на волшебные водяные свистульки папы и мамы…
  Лисёнок вышел на меня за елюжскими полями. Не обращая на меня внимания, потрусил к придорожным канавам, где каждый год устраивают гнёздышко чёрные кулички. Они всегда взлетают при моём появлении и долго летят, крича, впереди меня. Потом резко ныряют в глубину леса и возвращаются домой. Я ворчу на них, что они такие беспокойные и напрасно пугливые, да куда там! Как чувствовал в тот день, что не просто так крутится хитрый малыш возле канав и воды. Возвращаясь назад, догнал почти его на велосипеде. Он не слышал меня, а в зубах его что-то чернело. Когда я почти наехал на него, он испуганно выгнул спинку и показал мне мордочку с перехваченной зубами птицей… Через неделю здесь меня уже никто не встречал.
  Лосёнок всплыл в памяти на трассе Тотьма-Устюг. Стал я засыпать в автобусе, а мужчина, сосед, мягко толкнул меня в руку: «Смотри!». В придорожной канаве стоял, растопырив ноги молодой лось. В метрах тридцати от него мощные бульдозеры выбирали грунт у дороги. Мне вдруг стало легко и весело, я совсем проснулся и вспомнил, что не видел воочию лосей со школьной практики, когда мы сажали на вырубах деревья и увидели лосиное семейство…
  Два зайчонка, сиреневые, пушистые, с рыжинкой, попались нам с женой по дороге. Сидели рядышком, прижавшись друг к дружке, прядали ушами и пялились на Божий свет. А что может быть умилительней детей! Тепло стало на сердце. И чуть позже на Смольянской дорожке я встретил ещё одно такое умиление. Малыш, проводивший меня и мой велосипед всем собой, усиками и ушами, был похож поведением и внешностью на какого-то большого, фантастического мыша. Развеселился я и притормозил. А его и след простыл…
  Тетеревёнка на этом же пути встретил впервые в жизни. Матушка скользнула в лесную чащу, а он вытянулся по ветке с зеленью и замер. И долго, пока я рассматривал его, бровью не повёл. Камушком серым стал. И его понятной наивности подивился я. Откуда в нем, малыше, способность к мимикрии, притворству простодушному!
  Беда у меня с птичьим мальём у дома. Слётков не счесть, особенно дроздовых, а кошек, кажется еще больше в эту пору. И как же я ненавижу просыпание звериного в этих сытых и ленивых зимой существах! Сторожу детёнышей мухоловок, дроздов. Палками и каменьями бомбардирую и обстреливаю бегущее и ползущее на огород кошачье, бандитское. В щёлку дровяника между досками наблюдаю поскакушки с полена на полено детёныша мухоловочки. Дрова отвратительно пахнут метками котов. Я поглядываю по сторонам, перемигиваюсь с птенчиком и ободряю его. Наконец он забирается на самый верх поленницы, скачет к просвету, примеряется и вылетает из сарайки, летит к ели, на которой ждут его родители.
  В траве за гаражом хлёсткие крики дроздов. Спешу туда. Из-под ног вылетает чёрный кот со свалявшейся в комки шерстью, забивается под гараж. А я вижу в зелени трав серый комочек слетка дрозда. Забираю его в ладони. Как же всегда трогает биение птичьего сердечка, отчаянное трепыхание в ладонях. Ну да, хвостовое оперенье безнадёжно вырвано, гузка оголена… не выжить малышу. И у себя не оставишь – умрёт. И кошки рядом, и дети… Уношу его подальше, за канавы, к болотцу и оставляю там. Целую на прощанье в клювик. Утешаю.
  Так, бродя возле пишущих ребят и сам утешился. Не всё так серо и однообразно было в моём лете: открылось мне в нём птичье и звериное мальё.
  Да ведь не всё я еще и рассказал, не всё и вспомнил.

Тихий эпос

  Впервые основательно подтопил баню. В котле завелся ледок. Бухнул сверху ведро воды – он сразу рассыпался, режуще засверкал в воде обломками. Печка занялась сразу и гулко.
  С утра окна в школе, на втором этаже, в узорах. Солнце постепенно заливает их лазурью небывалой, а ледок оплывает, истончается.
  На закате лес холоден и розов. Потом – заснеженные вершины елей белеют в чёрном небе, а в прогалинах лап селится грубая твердь  звёзд. Меня оторопь берёт от могучих заснеженных исполинов  в космосе мороза, звёзд и темноты. Тихий и величественный  эпос, недоступный моему разумению. Смотришь – и дышать перестаёшь. На свете белом и в жизни моей есть несколько смущающих моё робкое сердце вещей. Гигантские деревья, ввинченные в леденящее зрение небо, – из них.
  Зато снегири – как новогодние подарки. Они как код нашей зимы, лучших её проявлений. Они для нас – как масленицы Кустодиева, как музыка «Щелкунчика», как стихи Сурикова и Никитина о зиме… Красные шары русского Рождества на белейшем снегу!  Что наши снег, деревья и кусты без снегирей, свиристелей и синиц!
  Снег под светом звёзд и фонарей весело разбегается искристыми кругами. Кажется, что огоньки выщёлкиваются из молодых и лёгких снегов, подпрыгивают и потрескивают  вокруг  тебя, и ты идешь в затейливо попыхивающем колким светом круге.
  Молодая женщина с полными вёдрами специально переходит мне дорогу: «Это чтобы у вас всё хорошо было!» Оборачивается и смеётся: «Люблю такую зиму, настоящую, нашу!». «Вот бы вся такая случилась», – поддакиваю ей.
  За минус двадцать уже. Дымы печек начинают стелиться по деревне и сливаться со звёздным остовом Млечного пути.
  «В этой деревне огни не погашены!» Тепло на душе от них.

Снежная перхоть

  С утра радовал снег. Даже такой недужный, он поднимал настроение.
  Ледок на реке забелел. Протока чёрная сужается. Забирает её зима. Тропинки и дорожки дышат невесомым и прозрачным снегом. При самом лёгком шаге моём и вздохе воздуха они пошевеливаются, скатываются в светло-серые пряди.
  Первые лисьи тропы в полях на Воронино. Седое царство ёлочного заречья. Первый рыбацкий чум на льду Вели. Путник, быстро перешедший реку, хрустя ледком торосов, озадачил меня. Куда? Потом понял: всего скорее – силки или капканы проверять. Шел уверенно, быстро, с пустыми руками. Шагнул с белого поля реки в чёрные ворота леса и сразу пропал.
  Облака проносит временами, и солнце мутно проступает в тонкой и светлой пелене. Воздух тогда першит огоньками. А травы, обсыпанные скудной снежной перхотью, робко искрятся. Совсем нет ощущения плоти снега. Дунь посильней – и обнажатся, кажется, и земля, и травы.
  В деревеньке ребятишки, как их мамы и бабушки, шагают с лыжными палками в руках. Да и кто отважится по припорошённой едва земле идти на лыжах! Тихо. Воскресенье.
  Даже огромный старый пёс в будке на моём пути никак не откликнулся на мои льстивые уговоры показать свою морду. Бровью не повёл и цепью не дрогнул: не мешай спать, да и сыт я.
  К вечеру улочки становятся похожи на шерстяные бабушкины носки, и в них воцаряется мягкая, недокучная тишина.

Хочется снега

  Минус, а в воздухе сырость какая-то. Небо скучное-скучное. И деревья обдуло – чёрные торчат из полей. Что разглядишь в таком бесцветье? Однако ищешь душу и у него – есть она. Есть мелодия, запахи, цвет… День дрогнул и сдвинулся после пяти дней сна в сторону весны. Но трудно разглядеть его движение в спячке декабря, серого, сонного. Только ветер с запада и напоминает о жизни и времени. Только он и шевелит в тебе человека, будит. Да шуршит под ногами суховатый, подмороженный после оттепели снег. Сумеречное сияние между землей и небом. Молчаливы и бесцветны сороки с воронами: есть они и нет их.
  В школе пахнет елью, свежими срезами, хвоей. А после одного из уроков белые, как снежинки, зажглись в крупных лапах огоньки. Кажется, и ничего и не надо больше, никакого баловства, никаких игрушек – так всё ладно и без излишества: ель и светящийся снег. Домой принёс запах. Живёт со мной весь вечер. Нет-нет, да и даст знать о себе. И хочется доброго, густого снега на бывшую оттепель. Выйти на улицу и стоять чеховской лошадью под добротой этой и лаской.
  А сегодня сморозило. Идет снег. Сухо в воздухе, чисто дыханию. И сердцу - тоже вольно.

Послепраздничное

  Первое января выныривает из уходящего года, обнявшись с последним днём декабря, заходит к нам в гости, и его не отличишь ещё от прошлого… Как огромная ёлочная игрушка, день висит в безвременье, покачивается яркими боками, полнится голосами, звоном и шумом, отдаёт смертью времени. Никакой другой день не воспринимается так сферически, как 1 января. Вся другая жизнь – прошлая и будущая – кажется, надёжно защищена световым кругом, куда не проникает гул жизни. А то, что есть перед нами, ощущается сродни пребыванию в вечности. Новый год – самое странное прижизненное присутствие в раю. Чуть позже, когда выпадаешь из блистающей сферы праздника, сидя или стоя посреди быта и будней, ты немного сбит с толку. Приходишь в себя не сразу. Звенят, доносятся до слуха колокольчики и райское пение праздника. Постоянно оглядываешься, чего-то или кого-то ищешь. Растерянно и много бродишь, тыкаешь вилкой в недоеденное, смотришь долго в окна…
  И вдруг приходит покой – как-то сразу. Шум затихает, его сменяет роскошное одиночество среди немыслимо белых снегов, солнца, морозов… Затопляешь печки, и ритмичное пощёлкивание горящих поленьев возвращает к движению минуты, часа, дня – времени. Оно пока тягуче, приятно, не засорено будущим, как будто только-только сейчас родилось.
  И среди его неспешного начала хорошо читать, думать, смотреть добрые фильмы, слушать сердечную музыку.
  И тогда к нам приходит Рождество. И мы… заново рождаемся.


Мягкая геометрия оттепели

  Сыро. Капает с крыш. Но хорошо. Не противно. Нет этой безумной гадкой течи зимой-то… Туманец. Пары над снегами. Тихо. Снег с крыш новомодных плюхнулся мордой в мостки. Пришлось поднимать и выводить в сугробы. Свет прибывающей весны сверлит серое пространство неба и потемневшие снега. Что-то очень странное чувствуешь зрением и сердцем в этом серо-белом поле, что-то отчасти искусственное, кем-то ограниченное для тебя. Зыбкие и влажные кубометры леса, поля, неба, дороги. Нет космоса, размаха. Тихие и очерченные пластины стянувшегося мира. И ты сам на дорогах – упакованный в мягкую геометрию оттепели. Бредёшь, как будто после затяжной болезни: и сладко, и лениво. И вдруг детали… Они воскрешают тебя, лечат зрение. Сорока, купающаяся в снежной поляне реки Елюги… Японские гравюры заснеженных ветвей в чёрном и сыром ивняке на рекой… Белые вербочки… Жёлтые потёки на снегу от пустых остовов цветов на грядках… Речная промоина…   Растопыренный куст вишни в каплях и чёрных ягодках… Проявившееся и исчезнувшее лицо прохожего… Обугленный испод сосны...
  Идёшь и вспоминаешь дни, когда ты был бессмертен. И, как оттепель, они лениво выплывают из прошлого, обволакивают память, сладко и небольно дышат в тебе. И примиряют с безвременьем дня.

Лёгкая песня дня

  Никогда так не вылущивается из соснового подроста в Согре тяжёлая, вязкая плоть, как в солнечный день февраля. Молодая рощица легка, воздушна, одухотворена. Кажется, что она связана звонко с бодрыми и свежими  снегами, синим небом, редкими и быстрыми облачками, неимоверное высокими.      Чистые  поляны  словно обрывают её связь с корнями, землёй; солнце и лазурь сушат деревца, роща становятся лёгкой песней февральского дня, готовой сорваться  и взмыть в воздух.
  Крупные капли искр пошевеливаются в снегах от доброго сегодня восточного ветра, уютно мигают тебе.
  В березняке лыжные колеи наливаются голубоватыми дымками, как будто кто специально пролил в них синего. Солнце затихает, тушится. Зато смотреть сквозь пустоты в близкие солнечные поляны необыкновенно весело! Экраны будущей весны! Разве буйное разнотравье лета даст тебе созерцать такие картины?..  Куда там – всё затинится и затенится. А сейчас лес даёт насладиться всеми своими тайными уголками. И на сотни метров от тебя ликуют открытые солнечные острова мерцающих огоньками снегов. А то вдруг попадётся на пути твоём расползшаяся, как медуза, старая-престарая ива. Развалившиеся от мощного корня к снегам ветви всё опущены, сверкают. И вся она – как праматерь деревьев, беременная густым подростом, сугробами снега на кореньях, светом. Волшебный, колдовской спрут!
  Поворачиваюсь к солнцу, и лыжня сразу вспыхивает до боли в глазах сверкающей клейкой лентой. И далеко-далеко видно её змейку, покуда не скрывают её кусты или бугорки.
  Захожу в тёмный и мощный ельник у деревни. Он плотно закрывает от меня солнце, и только блистающие впереди меня снега не дают обмануться в весёлом, солнечном дне февраля. Я иду неспешно к их теплу и свету.


Озорная баба

  Метель, озорная баба, дует во всю силу по улочкам и проулкам, гонит синеватые косынки и платки, сорванные с крыш домов, сугробов. Столько в ней веселья и живой силы, что и тебе весело. Кажется, видишь её, с кулачками бойкими, снежными, с юрким, подвижным туловищем. Мелется на воздусях с вывертами. Сама себя догнать не может!
  Вытянется во всю березовую аллею и опадёт у первых же домов. Солнце покажется, и сразу почти побегут сверкунки в сосульках, замироточат. Робко запятнит влажным и синим мостки. Облака нервные, бегливые. Не дают разжиться теплу. И снова воскресает снежная заваруха. Кажется, сорвёт сейчас идущего мальца и как перекати-поле понесёт по школьной аллее прямо к крыльцу – такая силища в резвой метельной бабе!
  Снег после такой свистопляски вымученный, лежалый. Ни огонька в нём. Мука и мука, хоть соли её, макай мойву и жарь!
  Таскаю дрова в сарай. Тихо-тихо, а вдруг так обдаст всего кашей белой с крыши дома, что поперхнёшься и остановишься переждать. А радостно отчего-то. Февральский бесёнок и во мне.
  После консультации вышел из школы и между совершенно угольными тряпицами облаков в густо-синих просветах увидел на юго-западе две пронзительные планеты.
  А слева от меня, притороченная к полумесяцу, сияла ещё одна. Не было ничего вверху, кроме них, и я понимал красоту небесного аскетизма, его редкую щедрость.


Солнечные снеги

  Конечно, я люблю первый снег, как и все мы. Потому что он – первый. Но всего больше я люблю мартовские снега. Снеги… Я их называю солнечными. Они тихи и сухи, легки и плавны. Снег прядётся так ровно, так неспешно, что кажется порой идущим от земли к небу. Волшебный храм марта. Солнечные декорации молчаливого спектакля природы. Некая вселенская карусель снежных миганий. Она укачивает. Ни одна нить перед взором твоим не прервётся, не дрогнет. Ничто не омрачит покоя и тишины. Есть только свет и солнечный снег. Никогда так земля и небо не едины, как во время грибного дождя и солнечного снега. Они сшивают земное и небесное и умиротворяют всё живое под ними. Тут кстати только ровные посвисты синички, в унисон убаюкивающему ритму мерцания. Везде-везде чуть подрагивают ласковые подвески, всё они заполняют, а глазу и сердцу легко: так светлы они сами. Пространство речки, полян, дорог, междомья, садов чисто, ясно зрению, ничто не туманит его. И всюду стоят в нём столпы солнечного света, даже если самого солнца нет. Тут хорошо упасть в снег, раскинуть руки и бесконечно долго смотреть, как снежинки убегают в светлые небеса.

Снег летит - гляди и слушай!
Так вот, просто и хитро,
Жизнь порой врачует душу...
Ну и ладно! И добро.


Небесная акварель

  Колю после уроков дрова, свет уже на фонарях включили; Гильза, соседская собака, повизгивает рядом, за забором. А свет боковым зрением улавливаю неземной. Поднял голову, взглянул на запад, а там – облака вишнёвым облиты. Вспыхнуло на несколько минут и погасло – как не бывало. Я стоял, пялился дурнем в лепоту этого разлитого варенья и переживал состояние, миг, когда то, что перед тобой, становится картиной живописца, когда природа сама себе изменяет, играет в поддавки с человеком-творцом: и я так могу, мол! А я и шапку снял перед небесной акварелью: Бог, ты – Ромадин! И Гиля затихла у забора, и я топором перестал звенеть... Да, такое в карман не положишь... И боль какая-то одновременно. Детское, первозданное черкнуло по сердце и тут же покинуло тебя. Закат высек щемящее, уколол сладко и больно и спрятался.


Осанна!

  Осанна! Скворцы в елюжских полях и в деревне отжимают в музыку голубизну неба: вжи-и-и-и, вжи-и-и-и... По белым полянам катятся северные перекати-поле – зонтики борщевика. Сухо и мягко шуршат по настам. Образы смерти чаще  всего и скрываются за красивой изнанкой. И борщевик – символ дурости нашей и запустения – так хорош собой был в мартовские снега. Фантастически красивый оазис снежных зонтичных шапочек, шевеление и мерцание огоньков в безбрежном поле на Воронино.
  В полях что-то просвистело непозволительно по-летнему. Маленькие птахи снялись далеко от меня с придорожной ольхи и помчались к молодым сосенкам. Кто они, почти вестники лета? Зяблики? Не знаю. Но и им сегодня – осанна!
  Снегов было так много, что бель их не исходит, не переводится. Но и на неё опустилось небесное, фиолетовое. И морщины побежали по полянам, и сухие травы распрямляются из-под зимнего плена, выпрастываются к весне.
  Нежно гулят в густом ельнике влюблённые вороны. Из маленького сердечка, размером в камушек-голыш, сглатывание апрельского тепла, солнца и голубизны.
  Осанна!

Вестницы весны

  Вчера по дороге в Шабаново услышал звучную и короткую песню чёрного дрозда. Лес был тих. Ничто не мешало этому музыкальному просверку в рощице у елюжских полей. Радостная лепка звуков среди белой просохшей дороги, безветрия, тишины. Её богу, щелканье и посвисты в те секунды я принял как весенний привет! А через пару секунд в сторону песни пролетел ещё один дрозд с сереньким пучком трав или веточек для гнезда.
  А я вспомнил о Христовом Воскресенье. После короткого застолья мы пошли к реке. На ней были подвижки. Хлипкие льдинки ломано торчали там и там у берегов. На них нельзя было ступить: что-то совсем игрушечное, не ледоходное было в них. Зато в этой сверкающей мелочи вольготно чувствовали себя трясогузки-ледоломки. Никогда разом не видел их столько. Сами они взлетали над водой и льдинками, как кусочки сахара от удара тупым концом ножа в ладони колющего. Взлетали, сверкали и падали на ледяную крошку. И сами были ледяной крошкой в сверкании солнца, бликах воды. Так прекрасна звучала в те минуты  очаровательная суета стремительных вестниц весны!
  Вдали, у вытянутой до середины реки льдины, плескались утки. И они в пасхальном свете дня были сами светом его – белели и сверкали вдали, почти неразличимые со снегами по берегам и с тонкой пластиной льдины. И в весенних промоинах, протоках мчались  и мчались на нас какие-то удивительные водные птицы, все в искристых перьях, исчезали вдруг и снова воскресали.

Радостное нашествие

  После школы в лесу у дома меня встретила «поюнна и вабна» бессовестного и ликующего становища птиц. Что там «стаи лёгких времирей» Хлебникова!.. Озадаченные гвалтом, сороки скромно сидели на ветвях крайних деревьев и робко созерцали кишение пернатых в лесных «золотых потёмках».
  Когда это ветер птичий так крепнет, что заполняет всё собой? Не уследишь… Не подсмотришь… Очнулся – а он шумит во все паруса зобиков и клювиков.
  Сотни дроздов скользят стремительно над остатками снега на полях. Единственно радостное нашествие в мире! Сегодня их день. Сегодня мир слушает их. Сегодня день возвращения их на родину. Сегодня тот из редких дней, когда они не только трещат и «сенокосят», но и поют, повернувшись с вершин сосен и елей лицом к  уходящему солнцу. И я с ними вместе понимаю лучше, что есть Родина.
  День полон странных звуков. Их тайна останавливает меня раз за разом в моей велосипедной поездке. Вот как будто зверь ступает в лесном насте… А оказывается, это обваливаются внутренности грязного, неопрятного снега в скрытый под ними ручей. Вот тебе и поступь звериного шага!  Но многое, многое не поддаётся разгадке. Воздух полон музыкальных искр, звона, внезапных птичьих вскриков. Музыка смольянской дороги, с её сумеречностью, влагой, холодными снегами,  – это не какофония у моего дома. Первые звуки рождаются на ней с муками. В холодной тишине далёкого от жилья леса они только преддверие радости, роды будущей жизни лесного народца.
  Уезжал – обернулся на долину Вели, прислонскую гору, лежащую еловым зверем, на кишеромские дали. Они были влажно затенены и дышали предчувствием скорого дождя. А когда возвращался через час с лишним, эпос скорого лета был внятно прорисован на небе: с юга завивались крепкие, тугие облака, с востока освещенные солнцем  и чёрно-синие с изнанки. В них прорастали семена будущей грозы. И к ним же, с бескрайних полян, напуганные мной, сорвались снова стаи дроздов, наполнив воздух блеском и шумом.

Возвращение кроншнепов

  Неужели мне сегодня улыбнулась такая удача - встретить возвращение кроншнепов в родные места?! Я ведь и поехал на первую в этом году тридцатку ради них: может, прилетели?.. Поехал с надеждой робкой.
  Тонко и сильно поёт ветер. Но и сквозь его однотонный посвист услышал сразу за последними домами Исполиновки кроншнепов. Ох и встрепенулось моё сердечко! А их вон сколько – везде на полями их парапланы, их выгнутые к синеве неба спинки, их едва различимые клювы, так похожие на изогнутые сучки… Планируют, смотрят с высоты на свалявшиеся сухие травы, радостно ухают, обозревают любовно дорогое и незабытое, проливают на землю свои неповторимые водяные свистульки. Один, второй, третий… Вон еще пара! И еще… И считать перестал. Остановился, врос сердцем в музыкальное звучание водицы в их горлышках.
  Можно было бы и вернуться. Но – дальше, дальше!
  На Смольянской дороге затенило, подул сильный ветер, дыша нерастаявшими в лесу снегами. Ветер дул мощно, раскачивал вершины деревьев, скрипел сухостоем, ломал его иногда. Ничего, кроме его ровного баса, слышно не было. И потому внезапны казались резкие вскрики непонятных за его гудением птиц. Как будто слух обретал силу после глухоты и тишины. Так пьяный поутру переходит дорогу и с испугом сторонится шума проезжающих машин. Да и вокруг меня было что-то пьяное в весне: качание вершин, сверкающие грязи дороги, срывание с придорожных канав и берёз крупных уток и тетёрок, далёкая, едва различимая слуху лесная какофония…
  Смольянец встретил облаками жёлтой распушённой цветущей вербы. И всё приречье, угоры были обданы едва уловимым зелёным…

Победительное

  Кукушка сегодня отбила два года за домом моим под вечер, да замолкла, словно поняла: небывало рано! Гуси закричали над головой. Две стаи пролетели на север. Мухоловки запоглядывали в сторону бани, где под немного провисшими досками их постоянный уже летний домик. Они, прилетая, порхают от берёзы к берёзе и перебираются под застрех не сразу, постепенно. Скоро совьют гнёздышко, заныряют в него с крыши дровяника.
  Шмель залетел в баню погреться. Но когда я пару раз ошпарил камни кипятком, он стал проситься на волю. Сначала врезался мне в шею. Я не внял. Едва-едва ожёг плечо. А когда я стал ворчать на него – стукнул меня между лопаток. Пришлось слезать с жаркого местечка, открывать двери. Он парень оказался понятливый: пулей вылетел из парилки. Каждую весну и лето шмели обживают дырочку в бане. Хорошо развалиться в кресле после веничка и слушать их монотонное пение. Ребята они хорошие, не кусачие. И собой уж очень хороши! И до первого комара – рукой уже подать. Всем места найдется в бане, даже пчёлам, когда летние гости оставят после себя капельки сладкого, запахи, посуду, крошки… Но тогда руками и ногами не скомни: могут и одёрнуть, на место поставить горячего и суетливого.
  Котов только в гостях не люблю. Сгремишь ногами по веранде – кидаются врассыпную с чердака, бросаются на занавески, опрокидывают что-то. Взбалмошные гуляки и вонючие до неприличия. Хуже скунсов. И дезодоранты плохо помогают. Что делать, приходится и пошуметь, и погонять для устрашения.
  Огород холоден пока, чёрен и сыр. По нему ходят десятки дроздов и ищут и находят червяков.
  У водяных канав в полях кричат кулики. Однажды заухал и забулькал кроншнеп, но не прижился. Зато мальём птичьим дышит, кажется, каждая ветка на дереве.
  Всё вокруг победительно зеленеет. Цветут гиацинты.

Сказочная оплошность

  Небольшой компанией после застолья пошли к реке. Она стала ещё сильней за день. Ветер прохладен. Солнца нет. Серая лента Вели выпукла, на поверхности кто-то невидимый выводит мастерком разводы: выравнивает, стирает, снова лепит. Вода желтовата, объёмна, туга, стремительна. Нарвали для хозяйки дома хохлаток. Послушали куликов. Кто-то вдали, у поворота на Воронино, заметил блистающие белым на поверхности реки предметы. «Утки» - промелькнуло у меня в голове. Вспомнил, как тут же наблюдал их во время ледохода, как они вобрали тогда в себя белизну льда, как сами казались издалека льдинками.
  – Лебеди! – уверенно сказал Валера.
  «Неужели увижу впервые на родной реке лебедей! Вот повезло! Ни разу в жизни не приводилось видеть прославленных птиц рядом».
  Стали считать птиц. Они шли у противоположного берега. Окунались в воду, снова всплывали. «Один, два, три…». Сошлись во мнении, что их около семи.
  – Эх, вспугнём птиц, увидят нас и улетят, - пожалел я.
  – Не улетят! – как отрезал Валера. – Они чувствуют опасность капитально. Инстинкт не подводит их почти никогда.
  Белые фигуры птиц описывали неспешный поворот и выплывали на быстринку. А мы уже не могли оторвать взгляд от реки.
  – Пена! Это куски пены! – воскликнул кто-то из женщин.
  – Не может быть… – удивлённо бросил Валера, морской волк, избороздивший весь Север.
  – Да это льдинки! – закричали как-то все разом.
  Да, действительно, семь сверкающих глыбок, примерно одинаковых, проплывали мимо нас.
  Все были немного смущены. Волшебство ожидания покинуло нас. Мы смотрели на последних всадников ледохода как на покидающую нас сказку.
  Но её рождение и фокус волшебства, трепетное ожидание чуда нас покинуло ещё не скоро. И хотя мы и поулыбались и пошутили в адрес нашего видавшего-перевидавшего всего на свете друга, почему-то были благодарны ему за сказочную оплошку. Белые лебеди весны плыли и плыли в наших взорах…

Лесные дороги

  Асфальтовые дороги мне скучны. Они усыпляют меня. Другое дело – лесные тропы, сельские грунтовки, дороги от деревни до деревни. Какое разнообразие на моём пути велосипедиста! Только от Хозьмино до Шабаново семь лесных ручейков и речек. Вода в них иссиня-черна, холодна, а песок и галька золотисты. По весне всё это богатство шумно и празднично. А сколько поворотов, горочек, полей и полянок! Меняются и пейзажи: то проезжаешь молодой и ладный осинник, то дорога под колесами велосипеда пятнится прохладно от теней ёлок и сосен, то обдаст светом березнячок, ту путаное кружево густого ивняка веселит взгляд.
  И за рулём некогда дремать: дорога петляет, прыгает с холмика на холмик, то ободряет солнцем, то освежает сумраком. Лесовозами и машинами не разбита, приятна колесу, но и не однотонна – песок, суглинок, гравий, пыль да камушки. Редкие машины даже приятны в глуши лесной. Кто-то и весело посигналит тебе. Рукой приветно помашешь. А кто – не разглядеть.
   А сколько живности радует ухо и глаз! И уже знаешь их как хороших знакомых. И знаешь, где и кого встретишь: в конце Исполиновки, перед подъёмом – ловкие и стремительные дрозды, в елюжских и шабановских полях – кроншнепы, в придорожных канавах – кулички и утки, в тесноте Смольянской дорожки – тетерева, на лесных отворотках – крикливые, но очень красивые чибисы. Чибисы бьются, трепещут над одним местом, кроншнепы величественно планируют над бескрайними полями, ухают, тетерева пугающе срываются в сумраке деревьев, коршуняги подпирают майскую синеву, дозорят землю.
  И всё клейкое, младозелёное, с первыми, едва различимыми запахами. Далёкие и высокие облака на юге, а всё остальное пространство в вольной и глубокой синеве.
  Нет, одичал я. Совсем в последние два года не тянет меня на асфальты. Скучны и однообразны они.

Остинато

  Переход весны в лето – самый краткий среди сезонных сломов. Сухие кашли кукушки в солнечных и ветреных лесах…  И вдруг дождь. И дожди… И гроза первая. И сочный кукушкин орган заполняет всё лесное пространство. Не пение соловья – он музыкальный вектор проснувшегося летнего мира. Он – сердце и ось его. Вся музыка рождающегося мира натянута на тугую тетиву пения кукушки. Оно – лейтмотив, вокруг которого теснится и «злодействует» весь оркестр птичьего мира.
   Как мне всегда чертовски жаль нескольких последних дней весны, когда по болезни или собственному недомыслию я выпадаю из них. Иногда – едва ли не отчаяние овладевает от пустого прощелка времени, от нерадивости собственной: да повторятся ли ещё в жизни ни с чем несравнимые считанные деньки зелёных берёзовых облаков, шмелиных царств над кустами смородины, изумрудных лужаек перед домами, всепроникающего аромата черёмухи и какой-то тонкой поэтической неоформленности всего живого вокруг! Никогда импрессионизм природы не проступает с такой очевидностью, как в финальных аккордах весны. И каждый год хочется проследить глазами и сердцем стремительный полёт майских дней в лето. А проскользил мимо – мучаешься, виноватишься. Едешь срочно в бор, к реке, в поля собирать отрепки почти исчезнувшего.
  28 мая ещё только, а диву даёшься! Весь черничник в крохотных китайских фонариках с розовой подсветкой изнутри. Дотронешься легко – а абажурчики эти спадают от прикосновения во мхи. Приглядишься: на земле, под черничными кустами, много розоватых горошин. Они опадают и открывают серебристо-зелёное эльфийское копьецо будущей ягоды. Невольно тревожишься и за ранний цвет, и за ранний плод: коварен наш июнь, может наказать за поспешность. А на берегу Вели, у местечка, что люди назвали Косой, встретил на брусничнике плетёночку будущего соцветия. Тут вовсе не поверил своим глазам: несколько раз перебрал пальцами листья куста. А потом, сколько ни высматривал, больше не видел по пути. И после таких сюрпризов мая без сомнения побрёл к земляничной полянке у Петровщины, уверенный, что найду зеленцы. Так и есть. И не какие-то мохнатые точки в цветке, а вполне себе ребята-подростки, через пару недель которые закраснеются боками, позовут к себе.
  Мутная после дождей река… Сорная! Вся испятнана изнанкой уходящего мая. Тише стало над рекой. Куда-то исчезли кулички, утки. Не кричат чибисы. Зато планируют над водой крупные чайки. И вдруг совсем рядом, на выдающейся к берегу ветке ели, саранчовая графика кукушки и её глубокое остинато – вечный ритм июня, альфа и омега его музыки.

Бассо-профундо

  Если идти в школу и обратно без суеты, «начихав на все метаморфозы» злободневного, то время от времени отыскиваются удивительные уголки под самым носом, мимо которых тебя угораздило пройти раньше… Что-то выше тебя словно вырезает их из паучьей повседневности и преподносит как дар. Да, есть в таких подношениях какая-то обособлённость, сокровенность. Но и самому мух ртом ловить не надо, конечно: «и виждь, и внемли».
  У домика Золотых меня остановила мягкая, пушистая акация, вся полная жёлтых цветков. Всё в ней девственное, чистое, умытое недавним дождём, в силе и цвете. Из его жёлто-зелёного шара доносилось хоровое бассо-профундо шмелей. Волшебная сфера куста была пронизана одним артельным звуком – ровным, монотонным, но покоряющим слух. Молодые зелёные листочки акации, жёлтые соцветия, коричнево-розовые шмели, песня песней – явственно вырезанная от пыльной дороги, забора, дома автономная сфера, закольцованный райский круг, который хочется бережно снять и устроить поближе к сердцу. Или умалиться и стать частью его.
  А рядом, по соседству – райская яблоня, кажется, не оставившая цветением никаких шансов зелени. Робкие глазки зелёного, изумрудного сквозь розовато-белый гобелен соцветий. И всё его внутренне пространство исполнено медовыми тельцами пчёл и их подвижной а капеллой – музыкой немного нервной, с ожогами солистов, заводами «пил», прочихами, взвываниями.
  В акации – только шмели, в яблоневом – пчёлы. Никаких интервенций. Суверенные государства, существующие мирно.
  И если встать в двадцать сантиметров, разделяющих два рая, то можно услышать стереофоническую музыку, рождённую живым. И пока солнце и цвет, она не пресекается. В левом ухе – шмелиные басы, в правом – пчелиные тенора (нет, скорее, драматическое сопрано).
  Никаких колонок, проводов, плат… и всё – бесплатно!

Иволга

  В три часа утра с небольшим за моим распахнутым настежь окном заговорила иволга:
  – Ждал меня? Скажи – ждал? Ждал меня? Скажи – ждал?
  Я ничего не ответил, взволнованный. Только в уголках глаз мокренько так стало: вот дурочка, как будто сама не знает…  Иволги нет, мухоловки куда-то запропали! Непорядок. А она ещё спрашивает. Ей богу, надрал бы перья гуляке!
  – Знаю – не спишь, знаю – не спишь, – высвистывала птица. Её голос был так внятен мне, что казалось, будто она сидит у самого окна и заглядывает в комнату.
  – Ты полегче немного, а то жену разбудишь. Разболталась, – тихим ветерком отшелестел я иволге, так что она сразу поняла, что прощена.
  – Почему не спишь, почему не спишь?
  – Тебя ждал. Почти месяц уже. Кукушка первый раз сказалась в последний день апреля, соловьи давно орут по ивнякам у Елюги, а тебя всё нет. Подруга твоя где? Кричит она, конечно, у тебя драной кошкой, но, ничего, потерплю.
  – Тут она. Тоже виноватится ещё, стыдится. Скажемся ещё не раз, не переживай. Расшумимся под утро – встанешь окно прикрывать.
  – Не стану. Я люблю слушать твою болтовню.
  За окном затихло. Через минуту далеко-далеко затявкала кукушка, а по шиферу крыши противно заскребли сороки.
  И, словно отмечая событие прилёта,  по моей велосипедной дороге до Шабанова меня пять раз приветствовали иволги. Наверное, мои забугорские передали меня по цепочке. Всё так и было.
  А после елюжских полей меня остановил детёныш бекаса. Он стоял на левой стороне дороги и мог быть сбит машинами. Бекасик был уже оперившимся, неуклюже ворочал крылышками, переваливался с лапки на лапку. Когда я подъехал, он тихонько засеменил через дорогу. Я легко мог бы его поймать руками. Не стал: тут лучше ничему не мешать. Я только возмутился: где же бессовестные мамка и папка! Но всё-таки после того, как он скрылся в травах, я осторожно подошёл к заросшей придорожной канаве и убедился, что малыш утопал в безопасное место. И совсем недавно на этом же месте «спасал» малыша дрозда. Того пришлось приводить в чувство, брать на руки, осматривать перья и лапки, уносить на обочину, к лесу, а потом еще и перепроверить. Кажется, что очухался, ушёл. А то стоял на дороге, покачивался и спал на ходу…
  А мухоловок в застрехе бани уже точно не дождаться. Смирился.

Скоморох

  К камню Верблюд я хожу всегда с книжкой. На это раз это была «Пчёлочка златая» В. Попова.
  Рассыпались по водной глади утки с утятами. Зашумело, захлопало, заискрилось.
Я долго читал, радуясь и печалясь...

Мы гуляли вдоль реки -
покормили уток.
А у берега мальки
в это время суток.

Звонко бегали бегом
по травинкам колким.
Не случилось ничего...
А случилось столько!

...Мы брели с тобой домой
медленно-устало.
Над тобой и надо мной
бабочка летала.

  У моих ног уселись две большие бабочки. Оборка сарафана белая, выше – приятная ржавь каёмочки, по чёрному полю накиданы размытые бело-водяные пятна. Я наклонился. Одна вспорхнула и отлетела, а вторая осталась на месте. Я погладил её крылышки. Она подняла их, и они засверкали средневековыми витражами. Солнце пронзило их, и лёгкие тени цветных узоров упали на мокрый песок. Прилетели две пчёлки-данницы, стали что-то там ковырять в песке для своей мамаши-феодалки. Одна занималась делом, а вторая холопка заприставала к бабочке. Летала вокруг и время от времени тыкалась в края крылышек. Бабочка вздрагивала, то расправляла паруса, то обнимали ими песок. Я пытался вразумить озорную пчёлку «Пчёлочкой златой», но она даже жалом не повела…
  Водяной скоморох-комар на влажной глинке у самой воды встал во весь рост, размахнул крылышками и стал плясать, тыкаясь попкой в сырое. Он то волочил тельце по песку, то смешно подпрыгивал и вонзался в него. Минут пять он развлекал наше общество. Даже мальки рыб приплыли глянуть на его пляски. Уж и не знаю, что значил его ритуальный танец, но такого комара-скомороха видел впервые я. Вдруг он затих, уселся у самой кромки воды и о чём-то задумался. Мешать я не стал.
  На былинках в воде качались стрекозы. Издалека они казались чёрными угольками. А к бабочкам и пчёлкам прилетела серебристо-зелёная худышка стрекоза. Её тельце было похоже на гвоздик и напоминало чем-то мифической «красный волос», вышедший из пучины вод. Им нас пугали в детстве, чтобы мы не купались в холодной и полной воде… От корешка травы её трудно было отличить. Она стремительно ввинтилась в травы и исчезла.
  Жарко было необыкновенно. Даже пауты и комары все куда-то подевались. И от вод Вели, от береговой зелени, от всего речного пространства отдавало странным вечером, густым фиолетовым цветом, немного беспокоящим зрение и тревожным сердцу. Как будто где-то горело, или скоро должна была начаться страшная гроза.
  "А случилось столько"!

Метаморфозы

  Собирался идти за берёзой для банных веников. Остановила наползающая с юго-запада туча. Долго было тихо. А когда край пустых мутных туч накрыл мой дом, воздух взорвался ветром. Меня приковало к окну. Странные метаморфозы происходили за окном… Ураганный ветер задирал ветви ив, и они на мгновение, секунды расцветали черёмуховым цветом. Ветви опадали вниз, и волшебство уходило. Соцветия вспыхивали и исчезали. Берёзы жалко и тревожно вытягивали ветви к северу и больно горбатились стволами. Могучие ели и сосны мятежно, беспокойно мотали в сторону гривами, страшно размахивали лапами. В сумасшедшем общем танце было что-то подневольное, и жаль было и ивы, и берёзы, и ели с соснами. Хотелось конца этому внезапному насилию. Порывы ветра несли водяную пыль по крышам домов и сараев. Гремел гром.
  В пять минут жутковатые пляски  закончились. Стихло, и вышло солнце. Они застали меня за чтением книги Мариуша Вильки «Дом над Онего». И я вернулся к словам эпиграфа к ней Николя Бувье: «Мир протекает сквозь тебя, словно вода, одарив на мгновение своими красками. А затем отступает, и вот ты вновь наедине с той пустотой, которую несёшь в себе». А я подумал: «Но ведь что-то остаётся в нас, вытесняя пустоту».
  И во мне звучало рубцовское…

Внезапно небо прорвалось
С холодным пламенем и громом!
И ветер начал вкривь и вкось
Качать сады за нашим домом.
Завеса мутная дождя
Заволокла лесные дали.
Кромсая мрак и бороздя,
На землю молнии слетали!
И туча шла, гора горой!
Кричал пастух, металось стадо,
И только церковь под грозой
Молчала набожно и свято.
Молчал, задумавшись, и я,
Привычным взглядом созерцая
Зловещий праздник бытия,
Смятенный вид родного края.
И все раскалывалась высь,
Плач раздавался колыбельный,
И стрелы молний все неслись
В простор тревожный, беспредельный.


Отзвуки далёкого

  Вечерняя прогулка на велосипеде высекла лучшие минуты дня. Знаете, я люблю, когда что-то неуловимое вокруг будит в памяти светлое – острое необыкновенно, и давнее-давнее.
  Уходящее солнце в лицо. Река, заросли ивняка, сосны в его блеске. А за ярким светом везде хоронится тень – густая, в которой тоже уже не разберёшь почти деталей. И так это хорошо – единство тёплого, доброго света и плотных зелёных теней. Только асфальт видится ясно, каждой своей щербинкой, каждой морщинкой. Только в нём нет противоречия тени и света. Он бел и весел. И вдруг тебя со всех сторон обдают волны наступающего августа! Волны тепла и дозревающие запахи июля. Весь опыт дня примешивает к ним настой земляники, малины, черничной похлёбки на молоке, кисловато-сладкой чёрной смородины и её пахучего листа, аромат сушёных грибов…
  И отзвуки отошедших дождей и гроз живы в тебе…
  Лёгкий ветерок ерошит волосы на голове, ласкает лицо, руки, колени.
  И вспоминается, что ничего лучше таких вечеров не было в далёких наших велопоездках.
  Добрый-добрый день за плечами, а впереди ночь отдыха, костёр, палатка, простая и вкусная похлёбка, разговоры перед сном где-нибудь на юге Кировской области, или у карельского озерка, или в бархатной ночи Чернского района под Тулой. В ушах непрерывный звон кузнечиков. Всё тепло и ласка летнего дня обнимает тебя и ведёт, может быть, к лучшей в жизни ночи под звёздным небом, у легендарной Непрядвы, рядом с Куликовским полем… Подстелешь под себя крупной солнечной соломы и полночи будешь следить узоры звёзд, о чём-то мечтать и легко дышать всем молодым и хорошим, здоровым, что есть в тебе и вокруг. И заснёшь незаметно, и проснёшься в ослепительном свете, где, кажется, и тебя нет, потому что солнце и сверкающие росы стёрли всё, умалили, растворили в одном, куда попали и Непрядва, и золотая солома, и наши велосипеды, и наши сны, и тела наши. И твой дух и зрение парят вне тела в сияющей сфере мира.
  И еще долго приходишь в себя, подложив руки под голову. И немного жаль волшебного, уходящего от нас сладкого распыления в большом и общем.


День как день

  С годами ярко осознаёшь, как не похожи одно лето на другое, весна - на весну... Детство помнит лучшее во временах года: жаркую листву ясной осени, морозы, тепло и грозу с молнией, бурные ручьи и ледоходы... А, став взрослым, с радостью внимаешь разности лет и погод. Ничего похожего почти в мелочах и деталях, всё неповторимо и своеобразно. И всегда есть чему удивиться.
  Вчера шёл весь день москитный дождик. Но не вредный - ласковый. Бережно и мягко ощупывал лицо, руки. И нисколько не мешал прикладывать доски и брус. Заядлые грибники рады такому. За часа два он, однако, так прощупает тебя, что впору менять рабочую одежду.
  Ночью же разбудил три раза редкий ливень. Он из тех, от которых и захлебнуться стоя можно. Такой дважды заставал меня на реке с ураганным ветром и грозой, и было мне по-настоящему страшно, потому что невозможно было дышать. Я закрывал нос и рот ладонями, сложенными лодочкой, вдыхал, нырял в воду и держался там за камень. Поверьте: так было легче. А на то, что тогда творилось вокруг, страшно было смотреть: все прибрежные ивы и кусты были бурей прибиты к земле, а река стала совершенно зелёной от сорванного листа... Вот такой шум был и вчера от дождя, почти тропического.
  С утра не стерпел, проверил места рыжечные - пусто. Зато на обратном пути меня ждало маленькое чудо. У лужи на дороге я увидел маленького зайчонка, размером в два кулака, дымчатого, смешного... Я остановился. Он поглядел в мою сторону и стал пить из лужицы. Потом весело промчался по соседней, разбрызгивая воду. Я тихонько пошёл следом. Он трусил впереди по бровке. Потом он спрятался от меня в травке рядом с дорогой. Я подошёл к нему. Ушки торчали из травы, а тёмный глазок косился на меня. Он был на расстоянии руки от меня. И никуда не бежал, наивный дуралей. Тогда я с умыслом протянул к нему руку и почти коснулся его спинки. Он дёрнулся и спустился в канавку при дороге. Я отогнул ветви ольхи и увидел ещё и второго, улепётывающего от меня.
  И я нисколько не жалел уже о ненайденных грибах.

Вселенская геометрия

  В начале первого ночи я вышел на крыльцо. Небо было украшено узорами звёзд и созвездьями – как вологодскими кружевами. Не было вверху ни одной прорехи, пустоты, случайного. От самой земли до купола оно было заселено снежным, живым, мерцающим.
  Я давно знаю, что небо открывается только тем, кто не спит. Когда всё земное стихает внизу и засыпает, каждая звезда открывает своё лицо Земле. «В небесах торжественно и чудно!» Нужно найти в себе только смелость и стряхнуть лень, чтобы хоть раз в жизни увидеть явление звёздного неба.
  Идеальная вселенская геометрия. Божественный покров во всём его величии. Явственный трепет каждой, даже самой малой звёздочки. И всё это дружески обнимает тебя, заключает тебя в своём. Тебе тепло, не страшно, не одиноко. Никогда я так радостно не ощущаю себя в близком и тесном родстве со звёздами, как в эти редкие мгновения. Никогда больше космос не видится мне таким гармоничным и лишённым всего чужого, пугающего.
  …Около четырёх утра я встал с кровати и подошёл к окну. Густая плесень туманов висела над деревней. Паутина его плотно забила улицы, огороды, дома, кусты. А в этом седоватом и холодном желе мигали звёзды и робко проступал свет будущего утра.

Люблю…

  Тёмный лес осени шумит ровно. Облака завило в смутное подобие галактики. В светящейся и бледной их спирали мерцают звёзды. К северу, над лесом, непоколебимо висит ковш Медведицы. По сучьям елей медленно карабкается к миру полумесяц. Тихон водит носом, сужает глаза от ветра и смотрит в темноту. Псу открывается новое в мире. Его душа растёт. Он у нас ещё совсем малыш. Беспокойный и неутомимый. А тут затих. Только скулами поваживает, щурится и жадно хватает ноздрями воздух.
  Ехали утром в город. Лил дождь. Дороги стали рыжими и скользкими. Хватали душой лесок, речку, придорожные лужи. Следили взглядом рои стремительных свиристелей.
  ...Люблю поредевший осенний лес. Его нищета: угасающие за рекой осины и берёзы, бедный трепет последних листочков в деревенской рощице, оскудевшая позолота – поражают сердце необъяснимой печалью. Кажется, тут-то и есть нечто бесконечно наше, бесконечно русское, что дало нам великую поэзию, музыку, литературу… В сердце нет боли. Совсем нет. Есть что-то сродни молитве красоте этой. И, покидающая нас, она нам ещё дороже.
  Фаворское прохладное небо, скудельный цвет кустов и деревьев, иконное свечение обочин. И молчаливый диалог между ними и тобой, похожий на тихое прощание влюблённых на неведомой станции…


Царство тепла

  Тёплые осени вплыли в почти начавшуюся зиму. Как ледоходом, раздвинули её снега и первые заморозки, притопили зимнее теплом и дождями. Только пасмурные небеса и грустный мягкий сумеречный свет под ними и не дают обмануться: – поздняя осень.
  По речке невесомо гуляют сизоватые туманы. Они горбятся над водами Елюги и Вели, обозначают их бег. Покажутся и медленно осядут. И всплывают снова своими горбами над ивами и берёзами.
  Тихо вокруг. Весь лесок у Елюги затянут паутинами бисерных капель. Под глухим оловянным небом они ещё осязаемее. Все их узоры – как на ладони. Они так очевидны, что среди них трудно обнаружить белые огоньки вербы. А вот и почти распустившиеся почки ивы! Мы с Аришкой ломаем несколько придорожных веточек, чтобы отнести их домой.
  Влажное тепло обдаёт нас с внучкой и всё вокруг, и воды Елюги между подточенными заберегами не кажутся холодными. А над остатками снега висят бесконечные стеклярусы влаги. Они и туманы царствуют сегодня над всем. Тихи и неразговорчивы, они, кажется, смиряют и утишают весь мир. И бесшумно порхаются у корней ивняка синицы.
  Вечером влажная морось давит дымы и туманы к земле, и над трубой школьной котельной стоит плющенная опрокинутая пирамида. И все тёплые воздухи просвечены огнями фонарей. Дождя не чувствуешь, но в свете ламп видишь тонкие волокна толкущейся водяной мошки. Немного тревожные переходы от света к кромешной тьме глухих переулков. И нас с Аришкой тянет к весёлым световым кругам деревенской дорожки.
  На следующей день мы с ней видим зелёные травы на месте снегов, свалявшиеся и грязные глыбы снега у дорог, мутную мчащуюся Елюгу. Она шумит на всю округу. А на ветвях деревьев ни одной капли. С моста мы долго-долго смотрим на бог весть откуда взявшийся ревущий поток. И такое вокруг соседство смирения и буйства, силы воды, что снова ощущаешь себя в глухой затянувшейся осени, накануне свежего предзимья. И мы готовы потерпеть безвременье – так хорошо в нём затеряться.