В горячке говения

 Голодный, полуголый, в стылом сумраке одинокого говения воздавал я истовые молитвы и услышал наконец присутствие Бога.
- Господи, ну скажи мне наконец, что я не такой, как все! Дай знать, Боже, что я избранный Твой, - обратился я к Нему.
- Ты такой, как все, - ответил тихо, но твердо Бог.
- Но как же, как же, Боже?! Ведь я поэт! Я так страдаю, такая ноша давит мне на плечи. У меня даже стигматы проявляются. Вот как сейчас на ладони… Видишь? Видишь, Отче?
- Ничего тут нет.
- Но, Господи! Я же предельно честен с Тобой! Я стыдлив, божественно стыдлив и никогда ни перед кем не кичился своей избранностью. Я чувствую…
- Что ты чувствуешь?
- Я чувствую, что рожден для миссии. Для особой миссии вести заблудших, очерствевших, погрязших в мещанском гедонизме, в вещизме, в снобизме, – вести их…
- Не обольщайся. Ты такой же, как они все. Тщеславный сноб, мещанин и лицемер.
- У меня было мало женщин, Боже! Я жил почти целомудренно!
- В этом мало проку.
- Я люблю Тебя, Господи! Как Ты не видишь, что я люблю!? – горячо воскликнул я.
- Ты никого не любишь. Только боишься.
Я был словно в исступлении, склонился на коленях, и отчаянно бился челом о гранитные плиты, и взывал:
- Нет же, Господи! Нет! Ну, как мне доказать очевидное, что я единственный и неповторимый? Как?! Как!? Как!?
- Всяк из вас неповторим, - сказало божество. - Но передо Мной и перед смертью ты такой, как все.
- Но я лучше многих.
- И хуже многих.
- Может быть, мне следовало стать хуже всех?! – осенило вдруг меня. – Скажи, что я должен совершить. Злодеяние? Пусть злодеяние - и я совершу его…
Мне показалось, хотя я ничего не видел, что Бог как-то устало и саркастически глянул на меня.
- Ты не способен и на это, - сказал Он. - Ты таков, как твои читатели. Ты таков, как прочие твои коллеги писатели. Не горячий и не холодный. Не белый и не черный. Серый, теплый и ничтожный.
- Я прокляну Тебя, небесный тиран! – вырвалось у меня в гневе, я вскочил с колен и кулаком ударил в ветхий аналой, готовый, верно, рухнуть от следующего удара.
- Проклянешь сегодня, чтобы завтра приползти ко мне на животе и целовать мои сандалии, - усмехнулся незримый.
- Но что же делать? Как вырваться из этой трясины?
- Из нее не вырваться.
- Но какой в этом смысл? Ответь…
В ответ было мне молчание.
- Какой смысл, Боже, ответь! Ответь мне! Ответь, проклятый! О, прости, прости меня…
Молчание, полная зловещая тишина стояла в сгущающейся холодной темени…
Я придвинул шаткий аналой, снова встал на колени в сумраке, насыщенном неверными тенями, и продолжил молиться, ощущая, как тревоги и отчаяние потихоньку отступают:
- О Господи, прости мне грехи мои! Помилуй меня, Господи….