15. Ода Маринину переводу

                Et pourquoi ces tristes chants?

Меня пугают не слова, но даты:
Откуда знать, что всё предрешено?!
Во мгле таится тридесять девятый,
Так la magie созвучно Maginot!

Еще несется танго над Варшавой
Под звон подков гарцующих улан,
А над пустыней, от закатов ржавой,
В цивильном платье кружит Антуан.

Цветут фиалки в городе на Сене,
Где был раскинут русскими бивак,
И на вагон из леса при Компьени
Весь день глазеет сборище зевак.

И непростым завидует курортам
Простой курорт с названием Виши,
Что триколором ратуши потертым
Встречает гостя в утренней тиши...

И, примеряясь взглядом к оторочью
Полей и пущ, лежащих невдали,
На каждый шорох вздрагивая ночью,
Ликует днем шестая часть земли.

Течет кумач по улицам столицы
И шелестит дождем по всей стране...
На горле хватки высохшей десницы
Предощутить не может и во сне

Весенней ночью, сказочно недолгой,
Одетый камнем город над Невой...
Не ждет, купаясь в зелени над Волгой,
Их равный брат — лавины огневой...

И Карфаген покуда не над Вислой,
И древний Дрезден небо не страшит...
И воротник твоей овчины кислой
К пальто суровой нитью не пришит...

Но жарким летом тридесять шестого
Ты вся живешь грядущим январем:
Томишься жаждой пушкинского слова,
Презрев девиз редакций: «Не берем!»

О! ты разрушишь замысел геронтов
Задуть огонь, что гений в нас возжег,
И за французский всех его экспромтов
Отдашь сполна просроченный должок!

Ниспровергая в прах порядок чинный
И фальшь того, кто мастером слывет,
Ты накануне грустной годовщины
Сама взялась за верный перевод.

Твое перо вдруг ожило, и скоро
По белой глади лебедью плыло;
Овалы букв, как петельки набора,
Низало спицей возле Фонтенбло.

Отгородясь от мира для начала,
Ты возвела свой мысленный эскарп,
Хотя, должно быть, все-таки гуляла
В тени дворца, глядясь в Etang des Carpes.

Он колыхался в зеркале зеленом,
Надев берет своих стогранных крыш,
И был не зря любим Наполеоном —
По крайней мере, больше, чем Париж...

Цветет музей, меня не удостоив
L'billet d'entree, и всё в нем est tres belle,
Но в глубине покинутых покоев
Грустна мечты — не славы! — колыбель.

А в ней ли спал наследник полумира
Твоей души, рожденный в Тюильри,
Поведай, бронза славного Томира,
Но только правды нам не говори!

До сей поры, классически и прямо,
Совсем как ты, крылата и тонка,
Над ней стоит изменчивая Фама,
Держа серсо триумфального венка.

Непрочно всё, что ею нам даримо —
Ей не хвалы, но жалобы мы шлем.
Своих веков не помнящего Рима
Недолго был младенец королем!

И в колыбели царственно перинной
Так плакал он предутренней порой
От снов своих — уже твоих, Марина,
Девичьих снов несбыточный герой!

Пожалуй, здесь описывать не стану,
Кто для тебя мечтательный l'Aiglon,
Как ты была привержена Ростану,
Чего подчас навряд ли стоил он.

Растроган был гвардеец возле дуба
И сам Дюрок, суровый принципал,
Когда, смеясь младенчески беззубо,
Король султан гвардейский ощипал...

А в эти дни солдатский император
Уже предслышал орудийный гул!
Решив по-римски: «Tertium non datur»,
Всю мощь когорт на север повернул

И выбрал путь наказанного строго
Раба судьбы (о, бремя эполет!..).
И выступала гвардия дорогой
В один конец, как ты брала билет.

А кантиньерка, бойкая девчонка —
Каким что юг, что север всё одно —
За медный су из гулкого бочонка
Плескала в кружки красное вино...

Однако нам пора к своим баранам:
Не кирасиры мчались по росе —
Катился танком в мареве багряном
Двадцатый век во всей его красе.

Взмутили воду вести из Мадрида,
Союзом рифм ничуть не дорожа:
В Севилье шла кровавая коррида,
А в Сарагосе — праздник мятежа.

От чуждых ветров ночью на зюйд-весте
Укрылась твердь мантильей грозовой,
Но ты, отринув козни всяких бестий,
В работу вновь нырнула с головой.

Знакомый ветер, дышащий озоном,
Тебе помог, на норд сменивши румб:
Зашелестел по стриженым газонам
И взвеял осыпь с белоснежных клумб.

Средь бела дня, как будто в полнолунье,
Над ними вихрь взметнулся на момент,
А в нем кружились черти и ведуньи
Страдальцу Блоку памятных легенд!

Ты, не признав мятущиеся хлопья
За лепестки поблекших анемон,
Скрестила руки, тонкие, как копья,
И прошептала тихо: «Les demons».

Мгновенно стало холодно и вьюжно,
И коренник закинулся, кося,
И колокольчик вздернулся поддужный
И беспокойной трелью залился.

Живя, как Пушкин, с будущим бок о бок,
С тревогой ты вгляделась в снежный дым.
Простой сюжет для лаковых коробок...
Для вас он стал сюжетом непростым!

И как бы ты изящно ни рядила
Кадавр Европы в давешний наряд,
Перед тобой, как адские светила,
В зрачках Werwolf'а факелы горят!

Совсем не там твои, Марина, бесы:
Не сверх метелью постланных перин,
Где le cocher вдыхает вихрь белесый,
Дрожмя дрожит под полстью le barine.

Промчаться им, — без счету бед накликав, —
Крылом к крылу, хотя стопа в стопу, —
От Критских круч до Пиренейских пиков,
От скальда скал к Ираклову столпу!..

Стращая свистом взвившейся пружины,
Твоим пером пророчит Вальсингам,
Что волчьей стаей серые дружины
На нас пойдут по всхолмленным снегам!

Зимы твоей кольчужная перчатка
Стучит в дома железным кулаком.
Так иногда, пристукнув для порядка,
Дух вышибал заплечных дел нарком.

Ему седлали, демоны, коня вы,
И тотчас он, как ворон по жаре,
Пускался на уедие — костлявый
Четвертый всадник Библии Доре...

Но ты забудешь о Доре — и вздоре! —
Среди акаций, греков и дворцов:
Воззрится Пушкин с берега на море,
А на жену — угрюмый Воронцов.

В стихе твоем без брега и без края
Просторов поразителен простор,
Стихия всеторжественна вторая,
Но вкус печали терпок и остер!

Как быстро, возносимая капризом
На гребни волн, что утлая ладья,
По шумно колыхающимся ризам
Умчалась песнь стихийная твоя!

Как дерзко опрокинуты белила!
С тех пор тетради — паруса белей...
И ты, морская, участь разделила
Трехсот тобой сочтенных кораблей.

И, буквой возвеличенный заглавной,
Раскаяньем и горем обуян, —
Так равный сокрушается о равной, —
Неистово бушует Океан!

Как гению вослед струятся слезы
В твоем стихе, так слезы по тебе
На мертвой зыби стылой целлюлозы
Цветут венком, да в Невской ли губе!?

В песках моей пустыни, что ни делай,
Твой голос плещет памяти волной —
Воистину — без края и предела! —
И навсегда останется со мной.

И если в ночь разбудит призрак милый
Твоя, как Дама, властная Луна,
То знай, что жду не пушкинской Леилы —
Мятежной тени в отсвете руна.

Дарован сном безмолвный и бесслезный
Холодный взор, что солнцем не согрет:
О, мук твоей хладокипящей бездны
Неизгладимый, неизбывный след!

Как будто вновь на Сельму Оссиана
Глядит Минона с горестных высот;
Долиной, лунным светом осиянной,
Полночный ветер песнь ее несет.

Пылает город заревом над Этной,
Луна уходит, вспрыгнув на карниз,
А всё зову бессмысленно и тщетно
Полубезумным шепотом: «Вернись!»

Разоблачив по родине мороку
Как атрибут гадалок и менял,
Ты безоглядно вверилась Пророку,
А le Prophete — увидел, но не внял...

Но может быть, какой доминиканец
Окинул взором, сонным, как желе,
Твой ассонансов невозможный танец
И... отхлебнул украдкой beaujolais.

И хорошо, но все-таки как странно
Не слышать скрипа седел и телег
Да плёска стяга, с коим на кагана
Повел дружину яростный Олег!

И, право, жаль, что вечером, при газе,
Не прочитал французский ротозей
О самом русском выморочном князе
И самом вещем русском из князей!

Победной песни русских офицеров
Весьма вредил непушкинский припев,
Но с ней отбили господа у herr'ов
Град Перемышль, от ярости вскипев!

Под эту песнь счастливыми и злыми
В Никитский ад вступали «юнкаря»
Ноябрьскими седыми мостовыми,
Припевом славя — Веру и Царя.

Ты невзначай успела бы с разбегу
Крутую кручу Ольгой одолеть —
Да не откроешь вещему Олегу,
Что над поножьем бусинам алеть,

Раз конских ребер выросли стропила,
Где пировала княжеская гридь...
Твой Пушкин — всё, но ты не оценила
Его ответа страшному «не быть»!

                *  *  *
Твой Пушкин — бич, увы, неумолимый:
Пасомых стад, послушливых овец!..
Под смертной маской Лермонтова мнимой —
Сквозит живой, как Молодец, мертвец!

Твоим стихом в разверстую могилу
Он, обретая дьявольский талан,
Зовет любовь, как томную Людмилу
Иной герой: румян, да не Руслан.

Неистов он в любви, однако верен
Своей любовью родине своей:
Едва на волю вырвясь из казерен,
Искал ее в безлюдии полей.

Поймет ли твой читатель безымянный,
Очередной парижский vis-a-vis,
Что ton Michel с его любовью странной
Тебе напомнил таинство любви?

Хотя французы, буде терпеливы,
Легко представят, если захотят,
Весенних рек безбрежные разливы,
Что как атлас Атлантики блестят.

И, смущены страданий тенью зыбкой, —
Хоть не вкусив слезы забытых рос, —
Не обойдут ласкающей улыбкой
Венца его, вернее, ваших грез.

Напрасно критик, строгий и плешивый,
Смотря на них comme Chat de sa Kazan,
Постановил, что плоски и фальшивы
Простые пляски пьяненьких пейзан!

Мне жаль его — ему не рассказали,
Что умилен, как Петенька Ростов,
Иной француз, когда в музейной зале
Есть пастораль фарфоровых пластов —

Как то шале, где дышится привольней
И где скорей охватит винный транс —
Под той, своей, родимой колокольней,
Что им дороже славы toute la France!..

Она славна, а все же тот бесславен,
Кто осквернил сияние кирас,
Когда, как стуком хлопающих ставен,
Глухую рощу выстрелом сотряс.

Пусть перевод воинственно неточен,
Отребью так искательность к лицу!
О, хлеще слово тысячи пощечин
Искусному в коварстве беглецу!

Неповторимо пламенное сердце,
Боговозженным светочем горя,
И тем скорей подернется падерцей
Над ним бурьян глухого пустыря.

(Прочтя одно, а пишучи о разном,
Всё начиная сызнова, с нуля,
Едва борюсь с мучительным соблазном
В твоих строках исправить le на la.)

Но, говорят, ничтожный без кирасы,
Кой-как приладив совести протез,
На склоне века, старец седовласый,
Однажды вдруг покаялся Дантес.

Так, лишь один из сонмища лакеев
Предосужденных к вечности ползти,
Поклоны клал дряхлеющий ***** —
Прости, Марина, грешного, прости!..

Великой жатве отдан цветик сельный,
И даже след в полях льняных исчез.
Грущу с твоей казачьей колыбельной:
Томит, гнетет несбыточность чудес!

От пади той, где мутный Терек вспенен,
На вольный Дон ты мыслью унеслась —
И потому, что был в тебе священен,
И оттого, что рухнул твой Кавказ...

Кого, когда, перед какой атакой
Ты умоляла помнить о maman!?
Уж и не смею спрашивать, однако,
Что возвещал клубящийся туман...

Твоя казачка поднесла Донскую, —
Благословив, крестя еще разок
Сыночка ненаглядного, — но вскую
Тобой не взят фамильный образок?

А может быть, твоей страны блошиной
Страшила слишком длинная рука,
От коей скрыть кавказские вершины
Просила, вещи взявши в торока?

Теперь узнает, кажется, не всякий, —
А ведь узнал, ручаюсь головой, —
В суконце том, что красили пруссаки,
Знакомый верх фуражки роковой!..

Но в небесах — согласные аккорды,
И спит земля, как малое дитя.
(Явись же мне, Евтерпин профиль гордый,
Как взоры звезд, над полночью светя!)

Блеснув кремнем, под звездами возникнет
В седом тумане восходящий путь.
Но кто же страстно, Гамлетом, воскликнет,
Как жадно хочет «умереть-уснуть»!?

Гори в пыли, мгновенье, незабудкой,
Когда рука легчайшая твоя
Одушевилась искренностью жуткой
И с нотабене начертала: «Я!»

Не повинуясь трубному сигналу,
О чутком сне с биением в груди
Вела рассказ... Верна оригиналу
Едва ли к месту, здраво рассуди!

Но равен я поприщенскому гранду:
Вернет мне память (чья-то, не своя ж!)
Последний шаг на общую веранду
И первый шаг, увы, du grand voyage.

Твоей медиумической натурой
Давно забыты грезы ни о ком...
Твоя ли тень, задумчивой и хмурой,
Вела тебя астральным двойником?

Будь семикратно, вечное проклятье
Поводырю!.. Без посоха в руке
Поручица в невыглаженном платье,
А не поручик в мятом сюртуке,

Туда ушла Аидовой дорогой,
Где меж ветвей берез, а не чинар,
Теснились крыши улички пологой
И солнце жгло, струя полдневный жар.

Ничуть не позавидую, — ведь слаже ж
Конца концов не ведать и не знать, —
Однако вязь старательно довяжешь,
Хоть и без ятей, все-таки на ять.

А заключив со скромностью похвальной,
Что перевод твой, кажется, хорош,
Доверишь ли шкатулочке хрустальной,
Как серебром сверкающую брошь?..

В твоих тетрадях, вещая Марина,
Нам не найти chef d'oeuvr'а одного:
«Ужасная судьба отца и сына...»
Судьба потомков рода Дурново!

Судьба твоих, бессонная вещунья,
И, наконец, судьбинушка твоя...
И не укроюсь пологом кощун я,
Остаток сердца лезвием двоя!

Твоя ли память, цепкая на строки
Наперекор постылому тяглу,
Таила стих печальный и жестокий
В не озаренном разумом углу!?

Как ледник, он точил могильный холод,
В какой хоронят в четырех досках,
Как на дворе острожном чортов молот,
Гремел в твоих седеющих висках!

Но не тебе с покорством Гильденстерна
Носить в суме подменное письмо:
От черной ямы, легкое, как серна,
Перо твое отпрянуло само!

Всё, как поэт, предчувствуя и зная,
Жена и мать, сама ты не могла
У бездны бездн дымящегося края
Отсечь себе смятенные крыла —

Своим стихом, отточенным, как сабля...
И должен я, беспомощный профан,
Окончить речь: «Quel sort epouvantable!
Oh! pour le pere, la mere et les enfants!»

                *  *  *
Твой терпкий стих, печалью напоенный,
Поглотит якорь, не воротит линь...
Загробный тон разбойника Вийона,
Не ожидая милости, отринь

И хоть на четверть нектаром Ронсара
Разбавь свою абсентную полынь!
Лишь на подмостках, пламенная Сара,
Живи судьбой античных героинь!..

Кассандрин плач над пеплом Илиона
Ты претворила ковкой галльских строф
В железный шаг Vieille Garde Наполеона.
О, «Vive l'Empereur!» под заревом костров!..

Очищен сплав божественного дара
В горниле двух вселенских катастроф,
А ты всё молишь волны Трафальгара
Сойтись поверх последней l'apostrophe!

Стихом из грязи поднята корона,
Им за Орленка молится кюре,
Пока с базарной руганью Камброна
Не ляжет в рожь последнее каре.

А ты, прийдя с кошелкою с базара,
Где я бродил ребенком на заре,
Не проклянешь ли путь от Сен-Лазара
Осенним утром в болшевской норе?

Всё будет вновь, и Жанна облобыжет
Колючий крест из пары хворостин,
Но раны в сердце пламя не залижет
На дикой требе огненных крестин.

Опять она в смятении бунтарском
И в зеркалах серебряных пластин, —
На языке, каким о гнете царском
Века спустя напишет де Кюстин, —

На Божий суд зовет, пока не выжжет
Трескучий жар сведенную гортань!..
Вновь Марианну холодом пронижет, —
Как будто первой канет в иордань, —

Когда зверье в обличии боярском
Отнимет сына — лучше рви и рань,
О нет, убей! Но в капище дикарском
Перун побед младенцем взыщет дань!..

Вновь кантиньерка с грезой о Париже, —
Уже без вин, что в глушь завезены, —
Нося ребенка, что в походе прижит,
Взойдет на мост опасной узины.

И Марианне, точно при Пожарском,
Умыться соком черной бузины,
И кантиньерке в ментике гусарском
Живой уйти под лед Березины!..

В стихе, как в чаше, пенится досада,
И свищет флейта сладостно и зло,
Пока флейтиста терпит канонада
Над золотистой рожью Ватерло.

Но русский дух у песни невеселой:
Тарусской печи пестует жерло
Франзоль из мучки грубого помола,
И так горчит рябиновкой merlot!..

Жаль, оборвется резкая глиссада, —
Как обрывался по-над сценой трос
В тиши тобой не признанного сада, —
Жаль, упадет на доски альбатрос!

И будет всё так пусто и так голо
На пустыре, что былием порос:
В России жаром жгущего глагола
По горло сыт раскрещеный мороз...

Аллитераций громная громада,
Как тот собор, что с грохотом исчез,
Восстанет ввысь из горестного ада,
И рухнет в прах отпетый твой Дантес!

Не мне искать похмельного рассола,
И весь мой стих, malgre ma politesse,
Той, что поет могущественным соло
Над бедным хором русских поэтесс!

Значение иностранных слов и выражений:

La magie (фр.) — магия.
Maginot (фр.) — Мажино, Андре (создатель оборонительной линии на восточной границе Франции).
Etang des Carpes (фр.) — Пруд карпов (перед дворцом Фонтенбло).
L'billet d'entree (фр.) — входной билет.
Est tres belle (фр.) — прекрасно.
L'Aiglon (фр.) — Орленок (прозвище Наполеона II).
Tertium non datur (лат.) — Третьего не дано.
Les demons (фр.) — здесь: бесы.
Werwolf (нем.) — вервольф (волк-оборотень).
Le cocher (фр.) — здесь: ямщик.
Le barine (фр.) — барин.
Le Prophete (фр.) — Пророк.
Beaujolais (фр.) — божоле (сорт вина).
Herr (нем.) — господин.
Vis-a-vis (фр.) — здесь: собеседник.
Ton Michel (фр.) — твой Мишель.
Comme Chat de sa Kazan (фр.) — словно Казанский кот (персонаж русского фольклора).
Toute la France (фр.) — всей Франции.
Le, la (фр.) — определенные артикли мужского и женского рода.
Du grand voyage (фр.) — здесь: последнего пути.
Chef d'oeuvre (фр.) — шедевра.
Quel sort epouvantable! Oh! pour le pere, la mere et les enfants! (фр.) — Какая ужасная судьба! О, и отцу, и матери, и детям!
Vieille Garde (фр.) — Старой гвардии.
Vive l'Empereur! (фр.) — Да здравствует Император!
L'apostrophe (фр.) — апостроф.
Merlot (фр.) — мерло (сорт вина).
Malgre ma politesse (фр.) — несмотря на всю мою вежливость.