Старый Курган

Уже сутки Анчи шел по следу раненого оленя, огибая исполинские стволы и продираясь сквозь заросли колючей малины. Наконец-то он начал настигать зверя. Пригнувшись, юноша вдохнул терпкий аромат хвои и прелой земли. На пожухлой траве, среди россыпи камней, отчетливо виднелись тяжелые отпечатки копыт и капли алой крови. Анчи невольно улыбнулся: зверь вымотан, развязка близка.

Вековые лиственницы и ели возвышались вокруг, точно древние великаны из легенд, смыкая над головой густые лапы. Рёлки гор еще белели снежными шапками, но первые проплешины уже отозвались гомоном сотен ручьев, вещавших о приходе благодатной весны. Однако в глухой чаще тайга оставалась мрачной, а с приходом сумерек и вовсе становилась неприветливой, пугая своей угрюмой, почти осязаемой чернотой.

Анчи пробирался по склону, сжимая в руках старое ружье — верного спутника в таежных скитаниях. Мысленно он уже видел, как настигает зверя, как разделывает тушу и приносит жертву духам охоты, развешивая кусочки мяса на ветвях для птиц и мелкого зверья. Он представлял, как вернется в родной аил, как встретит его любимая жена, и как он раздаст часть добычи соседям — ведь без щедрости не будет и удачи, так велит обычай предков.

Из грез его вырвал протяжный волчий вой. Анчи замер. Обычно серые разбойники сторонились людей, но эта зима была безжалостной, и голод мог толкнуть хищника на отчаянный шаг. Сумерки сгущались, принося с собой колючий холод. Горный воздух, еще по-зимнему суровый, начал обжигать легкие. Ноги гудели от усталости, но охотник упрямо толкал себя вперед, к заветной цели.

Повалил мокрый снег. «Только волков мне не хватало», — хмуро подумал охотник. Такой снег на Алтае не редкость: налетает внезапно, засыпая землю белой кашмой. Из-под белой пелены чернели валуны и туши поваленных деревьев, которые ветер выдирал с корнем. Анчи поежился. Склон становился круче, тайга редела, уступая место полянам с редким березняком.

Впереди, в густеющих сумерках, показалась каменно-земляная насыпь. Одинокий холм, опоясанный каменной оградкой и высокими стелами, не оставлял сомнений — это древний курган, пристанище великого воина или шамана.

Сквозь снежное марево Анчи разглядел черный провал между тремя гранитными блоками. Вход был вскрыт. «Осквернили могилу искатели золота, — промелькнуло в голове, — или медведь обустроил берлогу». Снова раздался волчий вой, на этот раз совсем близко и сразу с нескольких сторон. Положение стало скверным. Лезть в чрево кургана не хотелось, но оставаться на съедение волкам и ледяному ветру было еще опаснее. Тяжело вздохнув, юноша пригнулся и шагнул в сырую тьму. В памяти всплыли жуткие поверья об убырлы — нежити, что пьет кровь живых, но охотник решительно отогнал эти мысли. Сейчас его враг — холод, а не тени прошлого.

Внутри царила абсолютная, кромешная тьма — такая плотная, что, казалось, её можно коснуться рукой. Анчи присел и пошарил по каменистому полу, надеясь отыскать хоть немного сушняка. От-Эне, Мать Огня, всегда оберегает человека от ужасов ночи, даруя свое тепло. К удаче охотника, пол был усыпан старой листвой, щепой и костями — значит, звери часто искали здесь приют.

Юноша достал отцовское огниво. Удар, еще один — и сноп красных искр пробудил жадный огонек. В неверном свете костра проявились очертания камеры, из которой вглубь уходил низкий коридор. Инстинкты вопили об опасности, но что-то неосязаемое, сильнее страха, тянуло его вперед. Соорудив из обрывка промасленной ткани и ветки факел, Анчи поудобнее перехватил ружье и двинулся в пустоту.
Под сапогами хрустела пыль веков, пахло мокрым камнем и тленом. Охотник миновал груды ржавого железа — остатки чьих-то доспехов и мечей, которые время превратило в рыжую труху. Факел весело потрескивал, пока его свет не выхватил просторный зал. На стенах, хранивших следы грубой обработки, виднелись странные письмена. Древние народы, гонимые ветром кочевий, оставили здесь свои знаки. У стен замерли пузатые сосуды, покрытые загадочными символами — немые стражи этого места.

В глубине зала свет факела выхватил нечто напоминающее каменный саркофаг. Юноша вздрогнул. Собрав деревянный мусор в кучу Анчи разжег небольшой костерок, чтобы дать больше света, ведь его факел почти прогорел. Дым тонкой струйкой потянулся куда-то вверх, в невидимую трещину в потолке. Подойдя ближе, юноша осмотрел свою находку, саркофаг состоял из каменных плит хорошо обтесанных и подогнанных друг к другу. Вдоль стен были нанесены неизвестные знаки, саркофаг венчала каменная крышка. Ведомый любопытством, то ли чужой волей, юноша уперся плечом в тяжелую крышку.  С натужным скрежетом камень поддался. Внутри лежала древняя иссохшая временем мумия. Тело явно в прошлом принадлежало женщине, ее некогда густые волосы, обрамляли золотые украшения, с ниспадали тяжелыми косами на истлевшую грудь, темно коричневые руки, с родовыми татуировками высохли и больше напоминали тонкие ветки, оставшаяся сухая плоть свисала клочьями с обнаженных ребер. Анчи понимал, что женщина давно уже мертва, но чувство тревоги не покидало его.  Чувство вины ледяной иглой кольнуло сердце — он осквернил покой той, чье имя давно забыли ветры. Внезапно в тишине кургана ему послышалось, как снаружи смолк вой волков. Наступила мертвая, звенящая тишина.

Скользнув взглядом по иссохшему телу, Анчи заметил тусклый блеск, зажатый между костяных пальцев. Поднеся догорающую ветку ближе, он увидел необычный камень густого, кроваво-красного цвета. В глубине грани заиграли таинственные искры. Камень словно звал его, нашептывал: «Возьми меня, владей мной».
Околдованный этим зовом, Анчи протянул руку. Мертвые пальцы, когда-то цепко державшие сокровище, теперь бессильно разомкнулись. Как только камень оказался в ладони юноши, перед его глазами пронеслись мириады огней, унося его разум в бездну прошлого. Он видел величие забытых каганатов, блеск мечей завоевателей и прекрасных женщин в шелках. И в центре каждой битвы, на груди каждого правителя неизменно сиял этот камень.

Анчи с силой встряхнул головой. Видения исчезли, оставив в душе горький осадок и томительное чувство безвозвратной утраты. С тяжелым сердцем, не до конца осознавая свой поступок, охотник спрятал камень в поясную сумку.

«Что это за камень? — лихорадочно соображал охотник. — Неужели тот самый легендарный Jяада, силой которого древние чародеи-jадачы призывали снежные бури и град на головы врагов?» Мысли роились, точно потревоженные пчелы, но каждый ответ порождал лишь новые вопросы.

Анчи развернулся и зашагал прочь, к догорающему костру — смотреть на жуткие останки больше не было сил. Пустые глазницы мумии продолжали безмолвно буравить потолок, а истлевшая кожа на губах, замерших в вечной усмешке, обнажала пожелтевшие зубы. Непропорционально длинные резцы придавали лицу покойницы хищный, звериный вид. Кем она была? Мудрой шаманкой или умелым  воином? Никто теперь не сможет ответить на этот вопрос, может древние письмена могли бы поведать ее историю, но разве остался хоть кто нибудь, кто умеет читать эти древние знаки? Ответом было молчание.

Анчи протянул озябшие руки к пламени. Тепло огня возвращало надежду, но уют длился недолго. Тишину кургана вспорол сухой, мерзкий скрежет, донесшийся от саркофага. Охотник медленно обернулся, и сердце его сжалось в ледяных тисках суеверного ужаса.

Все детские кошмары и древние предания ожили, напоминая: козни коварного Эрлика всегда подстерегают беспечных. «О, Ульгень...» — одними губами прошептал юноша. В неверном свете костра, конвульсивно дергаясь, из своего скорбного ложа поднималось мертвее тело. Движимая безликой темной силой, мумия выпрямилась. В пустых глазницах, точно угли под пеплом, разгорались колдовские огни.

Древняя черная магия, заставлявшая давно почившее тело двигаться, превратила иссохшую оболочку в зловещий сосуд. Анчи вспомнил легенды о кровожадных дочерях владыки подземного мира, которые крадут жизни живых, чтобы вернуть себе былую красоту. Перед ним была одна из них — древний ужас, пробужденный его собственной рукой.

Тем временем, Мумия сошла со своего скорбного ложа и неуверенной походкой направилась к юноше. Охваченный первобытным ужасом, Анчи пятился, не сводя глаз с кадавра. Пламя костра бросало на стены безумные тени: оживший мертвец и охотник, зажатый в каменную ловушку.

Сбросив оцепенение, Анчи привычным жестом выхватил верный булатный нож. Тяжесть клинка вернула капли уверенности. Когда враг приблизился, юноша резко ушел в сторону и нанес два хлестких рубящих удара — в грудь и по костлявой руке. Раздался сухой, противный треск, словно ломались старые ветки. Тварь отшатнулась, но мгновенно вернула равновесие. Из глубоких ран не пролилось ни капли крови — лишь облачко серой пыли вырвалось из-под рассеченной кожи.

Страх гнал Анчи вперед, он нанес еще пару ударов, но сталь лишь бессильно щелкала по сухим ребрам. Внезапно мумия неестественно изогнулась и полоснула когтистой лапой в паре дюймов от его горла — юноша чудом избежал смертельной раны.
Тварь замерла. В голове Анчи, подобно степному урагану, взвился тысячеголосый зловещий шепот: «Отдай... Отдай камень...» Боль в висках была почти невыносимой, но именно она отрезвила разум, помогая сбросить наваждение. Юноша вспомнил про турку. Старинное курковое ружье, чья пуля способна пробить лося насквозь, оно стояло у стены.

Будто почуяв угрозу, оживший труп преградил ему путь. Издав гортанный боевой клич своего сёока, охотник нанес мощный удар плечом в ветхую грудь противника. Кадавр, взмахнув костлявыми руками, опрокинулся навзничь. Анчи в два прыжка достиг оружия. Щелчок взведенного курка, короткий прицел, упор ногой в холодный камень... Громовой выстрел разорвал тишину подземелья, целя прямо в голову поднимающейся твари.

Оглушительный грохот расколол тишину склепа, и всё вокруг заволокло едким пороховым дымом. Голова кадавра в мгновение ока обратилась в серую пыль, осев на камни. Обезглавленное тело пошатнулось и рассыпалось в прах, издав напоследок не то хруст, не то тяжкий вздох, который зловещим эхом прокатился под сводами.
Безликая сила древней магии наконец покинула бренные останки. Анчи шумно выдохнул, чувствуя, как смертельное напряжение сменяется ледяной дрожью и свинцовой усталостью. Охотник отер холодный пот со лба, поправил сбитую набекрень шапку и огляделся сквозь пелену оседающего дыма. «Неужели всё? Неужели выжил?»
От дочери Эрлика осталась лишь горстка тлена, но таинственный камень в сумке на поясе продолжал мерно пульсировать, точно живое, жадное сердце.

Смертельно уставший, Анчи поспешил покинуть это проклятое место. Уж лучше встретиться с волками из плоти и крови, чем делить кров с черной магией. Ему отчаянно хотелось вдохнуть морозный воздух полной грудью, смыть с себя запах тлена и вековую пыль.

Решено. Юноша направился к выходу, мысленно уже представляя лица родных и друзей. Он гадал, поверят ли они его рассказу о подземной воительнице, когда он покажет им таинственный трофей?

Снаружи его встретила истинная благодать. Из-за хребтов выкатилось утреннее солнце, возвещая, что время власти Эрлика миновало. Тайга, притихшая после бурана, искрилась миллионами снежных алмазов, возвращая охотнику уверенность в себе. Анчи замер на мгновение, подставив лицо теплым лучам, и зашагал прочь от кургана. Впереди был долгий путь домой. Охотник улыбался: за его спиной осталась смерть, а в сумке пульсировала сила, способная изменить судьбу целого народа.

Он уходил всё дальше, не замечая, что за его спиной снег под его следами не тает, а мгновенно превращается в прозрачный лед. А в глубокой чаше кургана, там, где рассыпался прах дочери Эрлика, на стене сама собой проступила новая надпись на забытом языке: «Тот, кто взял сердце бури, сам станет бурей».