Свидетельница Холокоста

Война отходит на десятилетия,
Давно привычной кажется свобода.
Что помнишь, выживший свидетель
Уничтожения еврейского народа?..

В осеннем парке красочно и сухо.
Мы бродим медленно по киевским аллеям,
Во взгляде женщины и боль, и сила духа.
Я жду беседу, я услышать всё намерен.

Она ведёт рассказ про сорок первый:
"Сентябрьский Киев. Тысячи казнённых...
Рекой стекала кровь, сдавали нервы
У мучеников полуобнаженных.

Ботинки, платья, кофточки, колготки
Ещё хранят дыханье их носивших...
Звук длинных выстрелов и множества коротких
Срывает крик неистово вопивших...

В толпе людской я шла походкой гордой,
От палочных ударов не упала.
И если жизнь с лица земного стёрта,
То не стереть того, что с нами стало!

Еврейский паспорт спрятала в кладовке,
Билет союзный вшила в телогрейку.
Спросил сурово немец: "Ты жидовка?!"
Я отвечала: "Нет, я не еврейка!.."

Закрыла уши, чтоб не слышать стонов
Собаками разорванного тела...
Подняться птицей бы над этим серым склоном
Или в земле укрыться от расстрела!..

Я помню, девочка сказала на иврите,
Мне вспоминать об этом очень сложно...
Она просила немца: "Разрешите
Не раздеваться, если это можно?.."

Рыжеволосая сиротка шла смиренно
Средь голых стариков, детей и женщин.
О, сколько их, невинно убиенных,
Сожжённых и в земле зарытых грешной?..

"Идите молча! Встаньте у обрыва!" -
Изрёк палач, подняв стальное жало.
Стремительно, с отчаянным порывом,
За миг до выстрела я в тот овраг упала.

Лучи от фонарей скользят по лицам.
Тела рядами, им не видно края.
Не выдать бы и не зашевелиться,
Ведь я не ранена, я всё ещё живая!

Сапог тяжёлый вывернул наружу
Моё бескровное истерзанное тело.
Проткнув гвоздём ладонь, изрезал душу,
Но я лежала молча, я терпела!..

На груде тел хрипел и кашлял кто-то.
Хлопок, другой, и хрипы замолкали.
Несчастных мучила предсмертная икота,
Светя фонариком, прицельно в тех стреляли.

Сырой песок накрыл глаза и губы.
От тяжести язык мой обессилен...
Уж лучше пусть застрелят душегубы,
Чем быть закопанной ещё живой в могиле!

Неистово отбрасывая землю,
Хватаю воздух ртом, исход приближен.
Со страхом шороху и звуку чутко внемлю,
Вдруг детский голос где-то рядом слышу!

Мальчишка близко ползал, был не ранен.
Отца убили. В свете лунной ночи
Ползли из ямы двое: я и Ваня.
Был сирота, а стал родной сыночек..."

На этой фразе женщина замолкла.
Слезу утерла ситцевым платочком.
"Я помню девочку с короткой рыжей чёлкой
И плачу, ведь могла иметь и дочку...

Мой Ваня жив, уже большие внуки...
И мне самой почти что девяносто..."
Склонившись, я поцеловал сухие руки
Свидетельницы Холокоста...