Отъезд

Одному писать против власти –
всё равно, что кричать против ветра.
Испугался этой напасти,
не захотел в тюрьму,
а поехал – надел суму.
Собрал сумку из старого фетра,
диагональ – до метра.
По сусекам наскрёб, что было –
духовного больше,
держа в уме ОВИР.
Секретарша – вся на скр,
скребётся.
Бумаги взяла двумя пальцами,
сверкнув кольцами,
скривив как на мышь рыло:
неймётся!
Куратор – ругая Польшу
в трубку и посылая на, –
буркнул не глядя:
— Гуляй, дядя!
(Я дядя? Новые времена!)
и, махнув рукой печально,
домой отчалил,
печатью шлёпнув.

И вот, сердцем ёкнув,
как в передней у графа неродной сын,
пользуясь, блин, правами,
данными большевиками –
вспомнил фильм: «Закон есть закон!»
Смотри-ка, опять он,
– гражданин
с лицом Фернанделя,
лишенный портфеля,
поза расслаблена, –
бдительность ослаблена
пока, уходит, как в море лодка,
– походка
Чарли Чаплина –
по ленточке,
с карточкой,
оформленной
не так, как надо,
отбившись от стада,
под дулом из-под форменной
фуражки, надвинутой на лоб,
– что б тебя! – что б
пройдя рамку миноискателя,
с шеренгой новых приятелей,
лавируя,
с шага переходя на бег,
балансируя,
– шаг в сторону, считай, побег, –
вдруг попасть
внутрь, желтого как подводная лодка,
ожидальника:
— Зови начальника!
— Где власть?!
— Закрой пасть!
— Слышь, молодка!
Смелостью бравируя
пропастью как над,
чуя косой взгляд:
— Набили, как в камеру.
— Дышать нечем.
— Жалуйся Хаммеру!
— В братве не замечен...
— Знали бы меру.
— Эй! Начальник!
— Возьми для примеру...
— И правда, ожидальник.
— ...нас. Как морды подобрали;сь!
— А в сторону-то не ту!
— Душно! Мечтаю о море! Хоть бы бриз!
— Вам мечту оттяпать прямо тут, в аэропорту?!
— Да я насчёт ветерка!
— И я слегка!

Ждем самолёта.
Мимо идёт с лицом пилота:
— Всё в порядке?
— Пока всё гладко!
— Когда посадка?
Минуты считаем до отлёта.
Тридцать минут, недель, лет:
когда запретят вылет?
Проходим внутрь, зевая сонно,
готовый опуститься затвор кессона,
черепом чувствуя над головой,
нырнув под качнувшийся совой
знак стоп,
и потирая лоб –
искры из глаз аж.

Потом, завязывать рассыпавшийся багаж,
как на татами,
борясь с откинувшимися креслами,
кусками
жареной курицы, какими-то шнурками,
моторов гул ощущая всеми чреслами
под собой.
Отодвинув рукой
занавеску,
развалившись, – мол, дескать,
на своём законном месте –
в полудрёме,
в оконном проёме,
как в перекрестье,
повернувшись всем телом,
увидеть: солнечный меч,
сквозь ночь ослепительно белым
светом разрезающий горизонт
над Балтикой, дельта как зонт,
раскрывшейся реки, стремящейся течь.

Самолёт, присел на дорожку,
дверь приоткрыл командир:
— Шеннон!
Мир – вот он.
Вот он, мир.
За окошком –
зима насмарку,
зелень травы в январе,
наклеенная на марку
Ирландии. Как в букваре,
всего понемножку:
какая-то сторожка,
во дворе
– однодворцы? торговцы? –
овцы,
собаки – звери,
лают... Гуси ходят важно.
Из дв;ри
морем пахнуло теплым – влажно.

Но самолет, взревев моторами,
сокращая пробег
земными просторами,
зарулив на старт, взял разбег,
оттолкнувшись всеми тремя колёсами,
забирая вверх носом,
оставив внизу Старый Свет.
В окне, в просвет,
сквозь облака,
низко-низко
аэродром.
Неожиданно близко,
под крылом:
край океана, прибоя пена, издалека
игрушечные, с пенными же хвостиками корабли,
крыши ангаров, сторожки, овечки,
собаки – хвост колечком,
и огибающая мир река,
исток которой теряется где-то вдали.

Наконец, самолёт, пробил облака.
Увидел: алеет Восток на краю Земли,
разгораясь, и яркой
аркой
сияет Восход,
свод
озаряя небес.
Но вот,
наш самолёт,
словно летучий бес,
вираж заложил, упёршись в бок крылом,
и повернул туда,
где тёмная блещет внизу вода,
где сквозь оконный пустой проём
видно, как тёмно-синий ночной небосвод
уходит за горизонт, в черноту вод,
и где Звезда – путь указует на Запад, в ту
сторону, где, не заходя за черту,
она исчезает, но всё так же ведёт на Закат,
где, как кажется, над
пропастью всё пропадает и ничего уже нет.
И тут,
словно ощутив, как из космоса близок Новый Свет,
самолёт, продолжая побег,
с диким татарским визгом ринулся вниз,
словно идя в набег
на берега Новой Голландии,
предполагая и контрабанду, и
прочий акциз, –
увидел, как под ним, распахнувшись,
раскрылась бездна вообще без дна,
и там, почти разминувшись,
планета совсем одна,
и на ней свободно перетекая
за край Земли и падая ниц –
лицо океана,
затянутое кое-где туманом,
без края
и без границ.