В остроге

Шёл я по дороге,
Я, усталый путник.
Вечер занимался.
Дром закат обжёг.
Мне босые ноги
Раскровили струпья.
К ночи показался
Впереди острог.
Городок уныло
Огорожен тыном,
Рубленые башни
Воинских людей,
А за частоколом
Пастушонок с дрыном,
Вспаханные пашни,
Выпас лошадей.
Ну а мне, бродяге,
Вечер скоротать бы,
Вот и напросился
В крепость на ночлег.
Заскрипели лаги,
Крыть какими гать бы,
И засов открылся.
Вышел человек…
Смотрит величаво
С бородой курчавой
В пОволочне чалом
С боевым багром.
Поит иван-чаем
Беглых, привечая,
И, гремя ключами,
Запускает в дом.
Начались расспросы,
Кто ты и откуда,
Где твоя слободка,
Волость иль посад.
Исподлобья косо
Он глядел, покуда
Отвечал я кротко
И, не пряча, взгляд.
То был воин-инок
Патриаршей стражи,
Что в патруль церковный
Вышел как стрелец.
В облаченье длинном,
Сам силён и кряжист.
На клобуке чёрном
Вышит герб Ездец.
Как скУфью опрични
Прятал в чёрный кУколь,
Свой с собольим пухом
Княжеский каптырь.
На миру двуличный,
Взгляд подёрнут скукой.
Почесал за ухом
Сонный богатырь.
«От какого блуда
Ты, малец-огрудок,
Стал беглец покуда
С тенью на плетень»?
«Никакого блуда.
Колпьева запруда
Я оттель с простудой
Вышел в Юрьев день.
При царе Иване
Вольные крестьяне
Уходили сами,
То не сказка – быль.
А теперь в мычанье
Без гроша в кармане,
Словно басурманин,
Стал мужик бобыль».
«Эко ты, брат, вспомнил!
При царе Горохе…
Щас землевладельцы –
Баре голытьбы.
При царе Горохе
Были скоморохи,
А теперь умельцы
Пыточной избы».
«Превозмогши нужды,
От царёвой службы,
Бросив скарб натужный,
Я бежал в леса,
Список свой послужный,
Никому не нужный,
На версте окружной
С ветром разбросав.
И теперь до срока
Старая сорока
На дубу высоком
Мне колом грозит,
Будто царский сокол
С неба зорким оком
На меня нароком
Как стрелой летит».
Воин монастырский
На церковный купол
Трижды покрестился,
Дал земной поклон.
Силы богатырской
Он не прятал скупо.
Над главою лился
Колокольный звон.
«Я тебя, бродягу,
Отведу до скита
Там отец Зосима
Пропоёт псалом.
Дашь ему присягу», -
Молвил не сердито,
Благовонье дыма
Окурив теплом.
Меж деревьев чёрных
Шли мы тропкой узкой,
А вокруг оградой
Старый лес стоял.
Каркали вороны,
Дух тревожа русский,
И орёл громадой
Взмах крыла метал.
Растерявши силы
Грешным пилигримом
К старцу-командиру
Я припал: «Отец!»
Отвечал Зосима:
«Надевай-ка схиму,
Отречась от мира,
Станешь наш чернец».
Старец по немногу
Разогнал тревогу,
Помолился Богу,
Вставши к алтарю.
Молвил мне, бродяге,
В рубище убогом,
На холме отлогом:
«Послужи царю.
На-ко, брат, пищалью
Поборись с печалью,
Да повой-ка выпью
С саблей - палашом ,
Чтоб за синей далью
Всю породу швалью
Страх заставил с сыпью
Бегать голышом.
Напрягает жилы
Человек служилый,
Служит верно, рьяно
Русскому царю.
За дедов могилы
Взяли в руки вилы
Белые крестьяне
С жертвой алтарю».
Я ответил старцу:
«Мне из наших святцев
Всех милее Бражник
Или Бабий кнут.
Не могу я, братцы,
С ворогом квитаться.
Не наденет стражник
На меня хомут.
За Москву для трона
Встала оборона.
Что им от урона
Тягловый холоп?
Нам ведь как икона
Царская корона.
Помолясь с поклоном,
За неё и в гроб».
«Дурень ты, ворона!
Кроме той короны
Есть ещё, Ерёма,
Русская земля!
Вот, где наша сила!
Нас она вскормила,
Ныне покрестила
Ратью встать Кремля»!
«Я лишь праздный путник,
Не шалун-распутник,
Не боец-могутник,
Сроду не силён.
Ждал приход Мессии,
Как удар стихии,
Мытарем в России,
Вольным бобылём.
И теперь не буду
В эту халабуду
Поступать на службу
К вашему царю,
Чтоб трубить повсюду
Боевому люду
Рвенье обнаружить
Царскому двору».
Осерчал владыко
И округу криком
Потревожил дико,
Как матёрый зверь,
Спаса Божьим ликом
В строгости великой,
С века нервным тиком
Поглядев на дверь.
Увести на кичу
Огненников кличет,
Чтобы заковали
В цепи наглеца.
И они, в добычу
Бердышами тычут,
Песенку мурлыча,
Бьют меня в сердцах.
Говорит десятник:
«Злыдень ты, развратник,
Глупо быть в России
Вольным бобылём.
Вот тебе заплаты
Кожи сыромятой,
С нищенской оплатой,
С каторжным трудом.
Я и сам, братишка,
Нахлебался лишку,
Претерпел немало
От лихих интриг,
Не скопив деньжишек
Для своих детишек,
Сторожу воришек,
Всяких прощелыг.
Был монах-причётник
Веры христианской,
А теперь отправлен
В дальний гарнизон,
Потому что смуту
Поднял князь Хованский
Со стрелецким бунтом.
Софьей был казнён.
Он хотел во власти
Принимать участье
И стрельцы ворвались
На Кремлёвский двор,
В ослеплённой силе
Всех бояр казнили.
Те пощаду выли,
Чуя приговор.
Князя обхитрили,
В гости заманили
И в гостях убили
Царские послы.
И полки уныли.
Как под хвост кобыле,
Головы забили
Храбрые стрельцы.
Мы царевне Софье
Делали наказы,
Чтобы мир раскольный
Возвратить в приход.
А она нас, кровью
Наградив, зараза,
Весь стрелецкий вольный
Извела народ!
Что ты будешь делать?!
Опустились руки,
А тут ты, бродяга,
Мутишь голытьбу.
Я тебя, пострела,
На раскольи муки
В пыточную, нага,
Провожу к столбу.
Скажешь мне на дыбе,
Стёганый бродяжка,
Что задумал ксёндзам
Родину предать.
И, застыв в улыбе,
Как опившись бражкой,
Я тебя, ливонца,
Стану всласть пытать.
Я ЛонгИн АнИчков.
Хватит игры в лычки.
Развели бадягу
Бабам для румян.
Эй, покличьте встречных,
Пусть зовут беспечных,
Кто до дел заплечных
Ныне шибко рьян».
***
«Выйдем-ка, бывало,
В Государя свите
Мы в цветных кафтанах
Все, как на подбор.
Под хоругвью алой
Не протопресвитер,
Патриарх с охраной.
С ним его дозор.
К выходным воротам
Со всего посада
Лезут ротозеи,
Смотрят москвичи,
Как идёт пехота
Строевым парадом,
Тащат Фалконеи
Наши сурначи.
Яркие знамёна,
Прапоры с хвостами.
Ветер треплет валом
Гривы-бунчуки.
Строят поимённо
Полк пред головами
Звучные сигналы
Или ясаки.
А на поле боя
Раздирает уши
Наш набат обозный –
Медный барабан.
Перед ратным строем
Страхи в душах глушит
Велеречью грозной
Оберег от ран.
Как идём походом,
Выступаем шумно
Под дрожанье дроби
И под гром литавр.
Свитой воеводы,
Войском многолюдным,
Государю чтобы
Взять победы лавр.
Воевода едет,
А за ним толпою,
Понукаем криком,
Наш пехотный люд.
Воевода метит,
Кто его обгонит.
Ударяет с гиком
По набату кнут.
Волчьи и медвежьи
Шкуры из-под сёдел,
Длинные пищали
По пяти на ряд.
Наш стрелец не вежлив -
Он свободу продал,
Коль пообещали,
Будет что богат.
Наши барабаны
Во чужие страны
Наводили ужас,
Нам ласкали слух.
Помнят басурманы,
Шляхта и жупаны,
Как мы, поднатужась,
Били их, как мух.
Барабаны вынем
Прям из нагалища,
Вскрикиваем разом,
Словно страшный клир,
Чтобы впредь, отныне
Знал любой вражище,
Каково заразе
Лезть на Русский Мир.
Музыканты наши,
Сыновья-сироты
Музыкой своею
И своей судьбой
Не испитой чаши
Зазывали роты
Дружно за Расею,
Да на смертный бой.
Мы своё родное
Сотенное знамя
От врагов поганых
Свято берегли.
В нём всегда стеною
Поднимает пламя
На защиту рьяно
Встать своей земли.
А теперя служба
Вся не по уставу.
Не пригодна боле
Роспись ясаков.
Бытовые нужды
Мы свои по праву
Возмещаем в ловле
Беглых мужиков.
Вот, глядим в окошко -
Где-то бродит кошка,
Барабан-лукошко,
Огородов сеть…
Служба не богата,
Но с кормов не снята.
Это вам, ребята,
Не в сопель сопеть.
Алексей Михалыч –
Был нам царь-икона!
Усмиряя в силе
Бунты казаков,
Мы ему служили
Как опора трона.
Разина казнили.
Взяли тума кровь.
А царя не стало,
Наступила смута,
Поползли броженья,
Череда интриг…
И стрельцы восстали
Лестью баламута,
Кто в своём стремленье
Власти не достиг.
Впрочем, что об этом?
Не тебе нас слушать!
Мы с тобой на дыбе
Будем говорить.
Вдарь его кастетом.
Ишь, развесил уши!
Проку в том ушибе?
Не царю служить…
Эй, кто есть на смене,
Ударяйте плетью
Грозно по набату,
На каком печать,
Чтоб из накрачейни
Мчались опрометью
Пьяные ребята
Гостя привечать!».
И меня, изгоя,
Великанов трое
Повели конвоем
В съезжую избу,
Чтоб поручной запись
Клятв и обязательств
Службы Государю
Заломить в судьбу.
Три сопца дебелых
С бранью оголтелой
Заломили тело,
Что и так болит.
Под нажимом смелым
Подпись дать не смел я
И за этим делом
Ими был избит.

***
«Есть в Кремле Московском
Колокол особый.
На Набатной башне
Двести лет висит.
Ковки Новгородской,
С языком свободы,
Узником не ставший
С голью говорит.
При Иване Третьем
Привезён трофеем,
Сброшенный на землю
Вечевой кликун.
За него под плетью
Отомстить не смеет,
Но свободе внемлет
Мой народ-ведун.
Трон у нас сегодня,
Как орёл двуглавый –
Два птенца-наследня.
Регентша при них
Давит неугодных
В пыточных кровавых,
Где палач в обедню
На расправу лих.
Два птенца на троне
Подле благоверной,
Пётр в Преображенском,
Иоанн в Кремле.
При двойной короне
Мне кому быть верным,
Против власти женской
Ведьмы на метле?».
«Ты почто царевну
Софью Алексевну
Нарекаешь ведьмой,
Сучий обормот?!»
С восклицаньем гневным
Инок нравом скверный,
Но престолу верный
Ткнул мне кляпом в рот.
«Ты смотри, паскуда!
Словно хворь-простуда.
Ну, скажи, откуда
Ты такой возник?!»
И стрельцы не в пробе
Пьяны в лютой злобе
Узнику в ознобе
Вырвали язык.
Затащили в башню.
Факелы по стенам,
Кровью мироточат
В нишах образа.
Захлебнувшись кашлем,
Полоснули вены,
Кожу рвя до клочьев
В жажде истязать.
Жизнь металась в пытке,
Тая в тусклом свете,
Капая на цепи
Пот, как плавя воск,
Словно птицей прыткой,
Что попала в сети,
Чей к свободе трепет
Рвёт стеснённый хвост.
***
Гордо реет прапор
Длинными хвостами,
А на нём откосы,
Яловцы-флажки.
Кровью их закапать
Ратными смертями,
Опадая в росы,
Не могли враги.
Ночью из острога,
Где реки отнога,
Вдоль горы отрога,
Как упал туман,
В погребальных дрогах
Труп везли убогий,
Умершего в строгой
Пыточной от ран.
Не приветны думы
В городке угрюмом,
Где в ночи безлунной
Отворяют дверь.
В том остроге дальнем
Взаперти оскален
На цепи чугунной
Сдох в неволе зверь.