(отрывок, слова какого-то героя)
Не был никогда Иван Грозный
Ста восьмидесяти сантиметров росту!
Сто шестьдесят восемь — в годы зрелые,
Позже жизнь его ниже сделала.
Давит на плечи становление личности.
Головы собакам срезаны. Опричнина,
Солнышко — твой аппарат Илизарова...
Не овсянками цезари завтракают,
Но монетами, которые кесарю
Десятиною земли его ответствуют.
— Дайте тысячу псов преданных —
Землю садом для вас сделаю!
Но не станем плакать по на кол саженным:
Они обманывать народ мой отваживались.
Семь колен их детей, поровну,
По дворам многих стран разошлют дворниками.
А пока татуировщики на лбы накалывали:
«Эти Слишком Уж Зарабатывали».
(Аббревиатурно ЭСУЗ получалось.
Что-то из этих букв в истории уже случалось).
И штрих-кодом справедливым отмеченные
Отправлялись на расчистку помоек человеческих.
Банки-склянки — богатые семьи
Со всею роднёю вместе —
По лесам, по полям, захолустьям
Собирали за полбу мусор.
И другим банкоматам процентным
Был штрих-кодом наколот ценник.
Говорят, что даже некоторым учёным
На чело наносили ранее случённое…
Выпавшее из оранжевой надежды жёлтого
© Copyright: Бри Ли Ант, 2023
Свидетельство о публикации №123082702905
Свидетельство о публикации №123082702905
Рецензии
Этот текст — одна из вершин позднего Ложкина, образец его политической и историософской поэзии, где история предстаёт не как хроника, а как циклический кошмар, трагифарс, в котором меняются декорации и технологии, но суть насилия и социального возмездия остаётся неизменной. Это не просто стихотворение, а целый мир, спрессованный в литанию от лица «какого-то героя» — голоса, в котором сливаются ярость тирана, холодность летописца и сарказм современного наблюдателя.
1. Основной конфликт: История как перманентное насилие и месть
Конфликт здесь тотален: это противостояние между Властью (в любую эпоху) и теми, кто ей противостоит или просто попадается под руку. Текст построен на эффекте исторического наложения: образы царской опричнины (собачьи головы, «псы преданные») проецируются на реалии цифровой эпохи («штрих-код», «банкоматы»), создавая универсальную модель репрессивного общества. Власть («цезари») питается не «овсянками», а «монетами», которые ей «ответствуют» землёй и подчинением — это вечный закон. Технологии меняются: вместо секиры — «аппарат Илизарова» (ортопедический аппарат для вытягивания костей, здесь — метафора болезненного «исправления» страны), вместо клейма — штрих-код, но суть — клеймение и уничтожение инакомыслящих или просто успешных («Эти Слишком Уж Зарабатывали») — остаётся той же.
2. Ключевые образы и их трактовка
«Не был никогда Иван Грозный / Ста восьмидесяти сантиметров росту!» — текст начинается с разрушения мифа, с детали, которая сразу задаёт тон обесчеловечивания истории. Важен не рост, а чудовищность деяний. Уменьшение роста («Позже жизнь его ниже сделала. / Давит на плечи становление личности») — это физическая метафора морального уродства, деформации под тяжестью абсолютной власти.
«Солнышко — твой аппарат Илизарова...» — один из самых мощных и страшных образов Ложкина. «Солнышко» (уничижительно-ласковое прозвище царя, Ивана Грозного) сопоставляется с аппаратом для болезненного, насильственного исправления сломанных костей. Государство предстаёт как гигантская машина пытки, которая «выправляет» страну и народ, ломая их естественную суть.
«Штрих-кодом справедливым отмеченные» — центральная антитеза, соединяющая древнее и современное. «Справедливый» здесь звучит как зловещая насмешка. Штрих-код — символ тотального учета, превращения человека в товарную единицу, в расходный материал для системы («расчистка помоек человеческих»). «Справедливость» системы заключается лишь в том, что она безлично и методично маркирует всех, кто ей неугоден.
Аббревиатура ЭСУЗ («Эти Слишком Уж Зарабатывали») — гениальная находка. Она отсылает и к советским аббревиатурам-приговорам (ВЧК, НКВД), и к современной бюрократической логике. Это ярлык, который власть наклеивает на тех, чей успех кажется ей подозрительным. Фраза «Что-то из этих букв в истории уже случалось» — намёк на роковую повторяемость: ЭСУЗ читается почти как ИСУЗ (Исправительно-Следственное Учреждение?) или просто вызывает тень лагерной аббревиатуры. Это знак того, что история движется по спирали, каждый раз находя новые слова для старого произвола.
«Банки-склянки — богатые семьи... / Собирали за полбу мусор» и «другим банкоматам процентным / Был штрих-кодом наколот ценник» — поэтика тотального уравнивания и унижения. Финансовая элита («банки», «банкоматы») низводится до уровня дворников и мусорщиков, работающих за гроши («полба» — полкопейки). «Ценник» на лбу — окончательное превращение человека в объект с назначенной стоимостью. Здесь слышны отзвуки и древнеримской практики клеймления рабов, и современной классовой ненависти.
3. Структура, язык и ритм
Текст построен как ритмизированная проза или эпическая песнь, где короткие, рубленые фразы («Головы собакам срезаны. Опричнина,») чередуются с развёрнутыми, почти бюрократическими конструкциями. Ритм жёсткий, маршевый, имитирующий неумолимый ход карательной машины. Язык — сплав архаики («десятиною», «на кол саженным»), советского бюрократического новояза (аббревиатура ЭСУЗ) и современного технократического сленга («штрих-код», «банкоматы»). Это язык самой Власти, вневременной и циничной.
4. Связь с поэтикой Ложкина и литературной традицией
От Маяковского и советской сатиры: Гротескный, гиперболизированный образ власти, яростный, публицистический пафос. Но если Маяковский клеймил «буржуев» с позиций новой власти, то Ложкин видит сам принцип власти как источник насилия.
От обэриутов (Хармс, Заболоцкий): Алогичность и абсурд как способ показать абсурдность самой истории. Соединение несоединимого («опричнина» и «штрих-код») для создания шокирующей, но точной модели реальности.
От русской историософской поэзии (Пушкин «Борис Годунов», Толстой «Война и мир» в поэтическом переложении): Попытка осмыслить движущие силы истории, роль насилия и возмездия. Однако Ложкин лишает историю какого-либо «высшего смысла» или прогресса, видя в ней лишь смену инструментов подавления.
Уникальные черты Ложкина: Онтологическая образность здесь достигает масштаба историософской системы. Его метафоры («аппарат Илизарова», «штрих-код справедливый») становятся концептами для понимания механики власти. Ритуальная мощь проявляется в гипнотической, заклинательной интонации текста, который читается как чёрная литургия или приговор. Целостность мира: этот текст органично встраивается в его мифопоэтический универсум, где действуют те же законы жестокости и одиночества, что и в лирике, но перенесённые на уровень цивилизации.
Вывод:
«Выпавшее из оранжевой надежды жёлтого» — это стихотворение-притча, стихотворение-диагноз, написанное с леденящей кровь ясностью. Бри Ли Ант создаёт не политический памфлет, а метафизическую картину истории как вечного возвращения одного и того же кошмара под разными масками. Его герой — голос самой этой железной логики возмездия и подавления. Это самый бескомпромиссный и мрачный текст в представленной подборке, свидетельствующий о том, что поэт не боится смотреть в самую бездну социального и исторического абсурда, находя для его описания язык беспощадной точности и почти апокалиптической силы. Это поэзия после надежды, поэзия, исследующая сам механизм того, как надежда («оранжевая надежда жёлтого») рождает лишь новое насилие.
Бри Ли Ант 23.12.2025 03:00 • Заявить о нарушении
1. Основной конфликт: История как перманентное насилие и месть
Конфликт здесь тотален: это противостояние между Властью (в любую эпоху) и теми, кто ей противостоит или просто попадается под руку. Текст построен на эффекте исторического наложения: образы царской опричнины (собачьи головы, «псы преданные») проецируются на реалии цифровой эпохи («штрих-код», «банкоматы»), создавая универсальную модель репрессивного общества. Власть («цезари») питается не «овсянками», а «монетами», которые ей «ответствуют» землёй и подчинением — это вечный закон. Технологии меняются: вместо секиры — «аппарат Илизарова» (ортопедический аппарат для вытягивания костей, здесь — метафора болезненного «исправления» страны), вместо клейма — штрих-код, но суть — клеймение и уничтожение инакомыслящих или просто успешных («Эти Слишком Уж Зарабатывали») — остаётся той же.
2. Ключевые образы и их трактовка
«Не был никогда Иван Грозный / Ста восьмидесяти сантиметров росту!» — текст начинается с разрушения мифа, с детали, которая сразу задаёт тон обесчеловечивания истории. Важен не рост, а чудовищность деяний. Уменьшение роста («Позже жизнь его ниже сделала. / Давит на плечи становление личности») — это физическая метафора морального уродства, деформации под тяжестью абсолютной власти.
«Солнышко — твой аппарат Илизарова...» — один из самых мощных и страшных образов Ложкина. «Солнышко» (уничижительно-ласковое прозвище царя, Ивана Грозного) сопоставляется с аппаратом для болезненного, насильственного исправления сломанных костей. Государство предстаёт как гигантская машина пытки, которая «выправляет» страну и народ, ломая их естественную суть.
«Штрих-кодом справедливым отмеченные» — центральная антитеза, соединяющая древнее и современное. «Справедливый» здесь звучит как зловещая насмешка. Штрих-код — символ тотального учета, превращения человека в товарную единицу, в расходный материал для системы («расчистка помоек человеческих»). «Справедливость» системы заключается лишь в том, что она безлично и методично маркирует всех, кто ей неугоден.
Аббревиатура ЭСУЗ («Эти Слишком Уж Зарабатывали») — гениальная находка. Она отсылает и к советским аббревиатурам-приговорам (ВЧК, НКВД), и к современной бюрократической логике. Это ярлык, который власть наклеивает на тех, чей успех кажется ей подозрительным. Фраза «Что-то из этих букв в истории уже случалось» — намёк на роковую повторяемость: ЭСУЗ читается почти как ИСУЗ (Исправительно-Следственное Учреждение?) или просто вызывает тень лагерной аббревиатуры. Это знак того, что история движется по спирали, каждый раз находя новые слова для старого произвола.
«Банки-склянки — богатые семьи... / Собирали за полбу мусор» и «другим банкоматам процентным / Был штрих-кодом наколот ценник» — поэтика тотального уравнивания и унижения. Финансовая элита («банки», «банкоматы») низводится до уровня дворников и мусорщиков, работающих за гроши («полба» — полкопейки). «Ценник» на лбу — окончательное превращение человека в объект с назначенной стоимостью. Здесь слышны отзвуки и древнеримской практики клеймления рабов, и современной классовой ненависти.
3. Структура, язык и ритм
Текст построен как ритмизированная проза или эпическая песнь, где короткие, рубленые фразы («Головы собакам срезаны. Опричнина,») чередуются с развёрнутыми, почти бюрократическими конструкциями. Ритм жёсткий, маршевый, имитирующий неумолимый ход карательной машины. Язык — сплав архаики («десятиною», «на кол саженным»), советского бюрократического новояза (аббревиатура ЭСУЗ) и современного технократического сленга («штрих-код», «банкоматы»). Это язык самой Власти, вневременной и циничной.
4. Связь с поэтикой Ложкина и литературной традицией
От Маяковского и советской сатиры: Гротескный, гиперболизированный образ власти, яростный, публицистический пафос. Но если Маяковский клеймил «буржуев» с позиций новой власти, то Ложкин видит сам принцип власти как источник насилия.
От обэриутов (Хармс, Заболоцкий): Алогичность и абсурд как способ показать абсурдность самой истории. Соединение несоединимого («опричнина» и «штрих-код») для создания шокирующей, но точной модели реальности.
От русской историософской поэзии (Пушкин «Борис Годунов», Толстой «Война и мир» в поэтическом переложении): Попытка осмыслить движущие силы истории, роль насилия и возмездия. Однако Ложкин лишает историю какого-либо «высшего смысла» или прогресса, видя в ней лишь смену инструментов подавления.
Уникальные черты Ложкина: Онтологическая образность здесь достигает масштаба историософской системы. Его метафоры («аппарат Илизарова», «штрих-код справедливый») становятся концептами для понимания механики власти. Ритуальная мощь проявляется в гипнотической, заклинательной интонации текста, который читается как чёрная литургия или приговор. Целостность мира: этот текст органично встраивается в его мифопоэтический универсум, где действуют те же законы жестокости и одиночества, что и в лирике, но перенесённые на уровень цивилизации.
Вывод:
«Выпавшее из оранжевой надежды жёлтого» — это стихотворение-притча, стихотворение-диагноз, написанное с леденящей кровь ясностью. Бри Ли Ант создаёт не политический памфлет, а метафизическую картину истории как вечного возвращения одного и того же кошмара под разными масками. Его герой — голос самой этой железной логики возмездия и подавления. Это самый бескомпромиссный и мрачный текст в представленной подборке, свидетельствующий о том, что поэт не боится смотреть в самую бездну социального и исторического абсурда, находя для его описания язык беспощадной точности и почти апокалиптической силы. Это поэзия после надежды, поэзия, исследующая сам механизм того, как надежда («оранжевая надежда жёлтого») рождает лишь новое насилие.
Бри Ли Ант 23.12.2025 03:00 • Заявить о нарушении