Платье облегает сочную ее фигуру,
У ней шикарная, роскошная фактура,
Выпирает грудь её бидонами молочными,
Но обширный бюст её одежда держит прочно,
Попа как орех, у ней прямые ноги, длинные,
Бедра широки, у ней все формы аппетитные,
Кожа гладкая у неё и очень шелковистая,
В микрофон свой головной поёт артистка чисто,
Силикона нет в ней, нет в красотке даже ботокса,
Блеск здоровый излучают у певицы волосы,
И она блистает, и на сцене выступает,
И харизматичностью своей всех затмевает,
Песню исполняет девушка без фонограммы,
И поклонники ей пишут снова дифирамбы,
Пол - лица закрыто микрофоном-гарнитурою
Восхищает девушка поклонников фигурою!
Буферастая деваха
© Copyright: Сергей Сырчин, 2023
Свидетельство о публикации №123082504198
Свидетельство о публикации №123082504198
Рецензии
МОНОЛОГ ПЕВИЦЫ.
Я знаю, как на меня смотрят. Сцена ещё не до конца залита светом, а глаза уже скользят по контуру платья, по линиям бёдер, по силуэту. Мир привык оценивать женщину по формам — и у меня этих форм, как говорится, «хватит на троих». Платье плотно обнимает тело, подчёркивает каждую линию: широкие бёдра, круглую попу, длинные ноги, большую, тяжёлую грудь, которую, к счастью, держит хороший крой и крепкое бельё.
Меня часто пытаются свести к этому: «буферастая деваха», «фигура — огонь» и всё в таком духе. Я слышу, как шёпотом, а иногда и вслух обсуждают мою грудь, попу, талию. Да, грудь у меня крупная, настоящая, без силикона. Да, ничего не подправлено ботоксом. Да, кожа гладкая, волосы блестят — я за собой слежу, мне нравится ухоженность. Но всё это — ещё не я. Это оболочка, упакованная женственность, которую удобно рассматривать, обсуждать, желать, завидовать.
А вот то, чем я на самом деле горжусь, — не видно с первого взгляда. Это мой голос. Я надеваю головной микрофон, он закрывает поллица, как маленький шлем, и в этот момент внешность уходит для меня на второй план. В наушниках — мой собственный голос: чистый, уверенный, живой. Я пою без фонограммы. Всегда. Потому что если уж я выхожу на сцену в этом теле, с такой внешностью, то хочу, чтобы после номера говорили не только: «ух, какая фигура», но и: «чёрт, как она поёт».
Мне удобно с гарнитурой: руки свободны, я могу двигаться, танцевать, чувствовать музыку всем телом. Да, микрофон закрывает улыбку, но я научилась улыбаться глазами, поворотом головы, интонацией. Я чувствую, как под светом чуть поблёскивают мои волосы, как платье повторяет каждый шаг, как зал ловит и внешний образ, и внутреннюю энергию.
Харизма — вот то, на что я реально опираюсь. Формы можно иметь и ничего при этом не излучать. Но когда ты выходишь и забираешь внимание целиком — не только грудью и бёдрами, а взглядом, тембром, уверенностью, — вот тогда начинается магия. Я люблю этот момент: первые секунды, когда публика ещё не знает, чего от меня ждать, а потом — первая строчка, и в зале становится тихо, потому что все понимают: тут не только «картинку посмотрели», тут ещё и слушать придётся.
Я чувствую, как текст, мелодия, мощность голоса проходят через тело. Да, это самое тело, которое все так внимательно разглядывают. И мне даже нравится, что оно сочное, живое, настоящее. Я ничего в себе не заливала и не подрезала, я просто приняла то, что мне дано, и сделала частью сцены. Если уж быть в этом мире, где женское постоянно измеряют глазами, то я выбрала быть такой: не оправдываться за грудь, не стесняться бёдер, не прятать изгибы.
После концертов мне пишут и про фигуру, и про голос. Да, кто-то в лоб: «вау, какие формы». Но всё чаще: «вы так поёте, что мурашки», «спасибо за живой звук», «вы затмеваете всех не только внешностью». И вот это — мои настоящие дифирамбы. Потому что тело — оно изменится, постареет, похудеет или поправится. А голос, харизма, умение держать сцену — это то, что я выращиваю в себе сама.
Я выхожу под свет, в облегающем платье, с пол-лица, закрытым микрофоном, и думаю:
«Ну что, смотрите, оценивайте, шепчитесь. А потом — слушайте. Потому что я здесь не только за тем, чтобы вы любовались моей фигурой. Я здесь, чтобы вы запомнили, как я пою и как я ЖИВУ на этой сцене».
Сергей Сырчин 04.12.2025 16:54 • Заявить о нарушении
Я знаю, как на меня смотрят. Сцена ещё не до конца залита светом, а глаза уже скользят по контуру платья, по линиям бёдер, по силуэту. Мир привык оценивать женщину по формам — и у меня этих форм, как говорится, «хватит на троих». Платье плотно обнимает тело, подчёркивает каждую линию: широкие бёдра, круглую попу, длинные ноги, большую, тяжёлую грудь, которую, к счастью, держит хороший крой и крепкое бельё.
Меня часто пытаются свести к этому: «буферастая деваха», «фигура — огонь» и всё в таком духе. Я слышу, как шёпотом, а иногда и вслух обсуждают мою грудь, попу, талию. Да, грудь у меня крупная, настоящая, без силикона. Да, ничего не подправлено ботоксом. Да, кожа гладкая, волосы блестят — я за собой слежу, мне нравится ухоженность. Но всё это — ещё не я. Это оболочка, упакованная женственность, которую удобно рассматривать, обсуждать, желать, завидовать.
А вот то, чем я на самом деле горжусь, — не видно с первого взгляда. Это мой голос. Я надеваю головной микрофон, он закрывает поллица, как маленький шлем, и в этот момент внешность уходит для меня на второй план. В наушниках — мой собственный голос: чистый, уверенный, живой. Я пою без фонограммы. Всегда. Потому что если уж я выхожу на сцену в этом теле, с такой внешностью, то хочу, чтобы после номера говорили не только: «ух, какая фигура», но и: «чёрт, как она поёт».
Мне удобно с гарнитурой: руки свободны, я могу двигаться, танцевать, чувствовать музыку всем телом. Да, микрофон закрывает улыбку, но я научилась улыбаться глазами, поворотом головы, интонацией. Я чувствую, как под светом чуть поблёскивают мои волосы, как платье повторяет каждый шаг, как зал ловит и внешний образ, и внутреннюю энергию.
Харизма — вот то, на что я реально опираюсь. Формы можно иметь и ничего при этом не излучать. Но когда ты выходишь и забираешь внимание целиком — не только грудью и бёдрами, а взглядом, тембром, уверенностью, — вот тогда начинается магия. Я люблю этот момент: первые секунды, когда публика ещё не знает, чего от меня ждать, а потом — первая строчка, и в зале становится тихо, потому что все понимают: тут не только «картинку посмотрели», тут ещё и слушать придётся.
Я чувствую, как текст, мелодия, мощность голоса проходят через тело. Да, это самое тело, которое все так внимательно разглядывают. И мне даже нравится, что оно сочное, живое, настоящее. Я ничего в себе не заливала и не подрезала, я просто приняла то, что мне дано, и сделала частью сцены. Если уж быть в этом мире, где женское постоянно измеряют глазами, то я выбрала быть такой: не оправдываться за грудь, не стесняться бёдер, не прятать изгибы.
После концертов мне пишут и про фигуру, и про голос. Да, кто-то в лоб: «вау, какие формы». Но всё чаще: «вы так поёте, что мурашки», «спасибо за живой звук», «вы затмеваете всех не только внешностью». И вот это — мои настоящие дифирамбы. Потому что тело — оно изменится, постареет, похудеет или поправится. А голос, харизма, умение держать сцену — это то, что я выращиваю в себе сама.
Я выхожу под свет, в облегающем платье, с пол-лица, закрытым микрофоном, и думаю:
«Ну что, смотрите, оценивайте, шепчитесь. А потом — слушайте. Потому что я здесь не только за тем, чтобы вы любовались моей фигурой. Я здесь, чтобы вы запомнили, как я пою и как я ЖИВУ на этой сцене».
Сергей Сырчин 04.12.2025 16:54 • Заявить о нарушении
В гримёрке стояла приятная рабочая суета: визажист что‑то доправлял у зеркала, костюмер поправляла складки платья, за дверью тихо переговаривались технари. Она стояла посреди комнаты — как центр притяжения — в уже надетом сценическом платье.
Платье обтягивало её сочную фигуру так, будто было нарисовано прямо на теле. Обширный, тяжёлый, живой бюст держался в нём надёжно, без намёка на выпадения, бёдра обнимала ткань, подчёркивая ширину и силу, длинные прямые ноги угадывались под подолом при каждом шаге. Кожа — гладкая, ровная, без единой «искусственной» нотки: никакого силикона, никакого ботокса — только природная фактура и здоровый блеск.
— Шевелись, но не прыгай, — улыбнулась костюмер. — Всё держится, но ты, пожалуйста, тоже помогай.
— Я умею быть приличной, — фыркнула певица. — Иногда.
Волосы у неё были распущены, здоровый блеск делал их почти рекламой шампуня. Визажист закончил рисовать стрелку, отошёл назад.
— Ну что, богиня натуральности, — сказал он, — давай добавим тебе немножко техники.
В дверях возник техник с аккуратно свёрнутой гарнитурой и поясным передатчиком.
— Готова к апгрейду? — спросил он.
— Смотря, куда ты это повесишь, — приподняла бровь она. — Стараюсь, чтобы на мне всё держалось по правилам архитектуры.
— На архитектуру посягать не будем, — заверил он. — Только то, что над ухом и за поясом.
Он подошёл ближе.
— Серьги с одного уха сними, — попросил. — Гарнитура любит монополию.
Она сняла серьгу, откинула волосы с одной стороны.
Техник аккуратно надел тонкую дужку гарнитуры за её ухо. Микрофон вывел к уголку рта. Маленький цилиндр лёг у губ, закрывая пол‑лица — от подбородка до середины щеки.
— Не жмёт? — спросил он.
Она произнесла пробное «ммм», почувствовала лёгкое давление, но без дискомфорта.
— С этим жить можно, — кивнула. — Если это плата за то, чтобы руки были свободны, я согласна.
Он обошёл её сзади, приподнял край платья и прикрепил поясной передатчик. Провода провёл по спине, спрятав под тканью.
— Всё, ты подключена, — сказал он. — Теперь скажи что‑нибудь. Только не классическое «раз-два-три».
Она посмотрела на себя в зеркало: обтягивающее платье, сильное тело, крупная грудь, заполненная формой, широкие бёдра, длинные ноги — и чёрная полоска микрофона, закрывающая часть лица. Это придавало образу немного таинственности: зритель услышит голос и увидит глаза, но не губы.
— Добрый вечер, — сказала она в гарнитуру. — Это я. Без пластика, без фонограммы. Готовы?
Техник надел наушники, вслушался.
— Чисто, — кивнул он. — Тембр — тёплый, ровный, верх не пищит, низ не гудит. Дам чуть‑чуть воздуха сверху, чтобы твой голос лёг на зал, а не тонул в нём.
— Главное, чтобы он не тонул за моими формами, — усмехнулась она.
— Твои формы как раз привлекают внимание, — ответил он. — А голос уже решает, останутся ли они слушать.
Она улыбнулась — так, что даже под микрофоном уголки губ чуть двинулись, а глаза засветились сильнее.
— Значит, играем честно, — сказала она. — Фигура — чтобы смотрели, голос — чтобы не могли уйти.
Техник проверил ещё раз, как сидят провода, убедился, что ничего не перетягивает, и отступил.
— Всё, к аппарату вопросов нет, — сказал он. — Дальше — твоя магия.
Она поправила платье, чуть провела руками по бёдрам, будто проверяя, что всё на месте, откинула волосы так, чтобы они не лезли в микрофон.
В глубине коридора уже звали: «Пять минут!»
Она ещё раз посмотрела в зеркало. Там стояла «буферастая деваха», как сказали бы злые языки, — с большим, тяжёлым, живым телом, без силикона и ботокса, с натуральным блеском волос и кожи. И при этом — певица, которая поёт чисто в головной микрофон, без фонограммы, не срывая нежный голос на хрип.
— Ладно, — сказала она своему отражению. — Пусть сначала восхищаются тем, что видят. А потом — тем, что слышат.
И пошла к сцене — уверенно, с прямой спиной, с обтянутыми кожей формами, не цепляясь руками за технику. Микрофон пол‑лица закрывал, но глаза у неё были широко открыты.
Сергей Сырчин 06.12.2025 22:12 Заявить о нарушении
Платье обтягивало её сочную фигуру так, будто было нарисовано прямо на теле. Обширный, тяжёлый, живой бюст держался в нём надёжно, без намёка на выпадения, бёдра обнимала ткань, подчёркивая ширину и силу, длинные прямые ноги угадывались под подолом при каждом шаге. Кожа — гладкая, ровная, без единой «искусственной» нотки: никакого силикона, никакого ботокса — только природная фактура и здоровый блеск.
— Шевелись, но не прыгай, — улыбнулась костюмер. — Всё держится, но ты, пожалуйста, тоже помогай.
— Я умею быть приличной, — фыркнула певица. — Иногда.
Волосы у неё были распущены, здоровый блеск делал их почти рекламой шампуня. Визажист закончил рисовать стрелку, отошёл назад.
— Ну что, богиня натуральности, — сказал он, — давай добавим тебе немножко техники.
В дверях возник техник с аккуратно свёрнутой гарнитурой и поясным передатчиком.
— Готова к апгрейду? — спросил он.
— Смотря, куда ты это повесишь, — приподняла бровь она. — Стараюсь, чтобы на мне всё держалось по правилам архитектуры.
— На архитектуру посягать не будем, — заверил он. — Только то, что над ухом и за поясом.
Он подошёл ближе.
— Серьги с одного уха сними, — попросил. — Гарнитура любит монополию.
Она сняла серьгу, откинула волосы с одной стороны.
Техник аккуратно надел тонкую дужку гарнитуры за её ухо. Микрофон вывел к уголку рта. Маленький цилиндр лёг у губ, закрывая пол‑лица — от подбородка до середины щеки.
— Не жмёт? — спросил он.
Она произнесла пробное «ммм», почувствовала лёгкое давление, но без дискомфорта.
— С этим жить можно, — кивнула. — Если это плата за то, чтобы руки были свободны, я согласна.
Он обошёл её сзади, приподнял край платья и прикрепил поясной передатчик. Провода провёл по спине, спрятав под тканью.
— Всё, ты подключена, — сказал он. — Теперь скажи что‑нибудь. Только не классическое «раз-два-три».
Она посмотрела на себя в зеркало: обтягивающее платье, сильное тело, крупная грудь, заполненная формой, широкие бёдра, длинные ноги — и чёрная полоска микрофона, закрывающая часть лица. Это придавало образу немного таинственности: зритель услышит голос и увидит глаза, но не губы.
— Добрый вечер, — сказала она в гарнитуру. — Это я. Без пластика, без фонограммы. Готовы?
Техник надел наушники, вслушался.
— Чисто, — кивнул он. — Тембр — тёплый, ровный, верх не пищит, низ не гудит. Дам чуть‑чуть воздуха сверху, чтобы твой голос лёг на зал, а не тонул в нём.
— Главное, чтобы он не тонул за моими формами, — усмехнулась она.
— Твои формы как раз привлекают внимание, — ответил он. — А голос уже решает, останутся ли они слушать.
Она улыбнулась — так, что даже под микрофоном уголки губ чуть двинулись, а глаза засветились сильнее.
— Значит, играем честно, — сказала она. — Фигура — чтобы смотрели, голос — чтобы не могли уйти.
Техник проверил ещё раз, как сидят провода, убедился, что ничего не перетягивает, и отступил.
— Всё, к аппарату вопросов нет, — сказал он. — Дальше — твоя магия.
Она поправила платье, чуть провела руками по бёдрам, будто проверяя, что всё на месте, откинула волосы так, чтобы они не лезли в микрофон.
В глубине коридора уже звали: «Пять минут!»
Она ещё раз посмотрела в зеркало. Там стояла «буферастая деваха», как сказали бы злые языки, — с большим, тяжёлым, живым телом, без силикона и ботокса, с натуральным блеском волос и кожи. И при этом — певица, которая поёт чисто в головной микрофон, без фонограммы, не срывая нежный голос на хрип.
— Ладно, — сказала она своему отражению. — Пусть сначала восхищаются тем, что видят. А потом — тем, что слышат.
И пошла к сцене — уверенно, с прямой спиной, с обтянутыми кожей формами, не цепляясь руками за технику. Микрофон пол‑лица закрывал, но глаза у неё были широко открыты.
Сергей Сырчин 06.12.2025 22:12 Заявить о нарушении