Из поэмы Поэты-5 07

О Ермаке он нам поведал,
об эвенкийской о пурге
и как с Кучумом отобедал
под Искрой в снеговой пурге.
Норильск воспел не без упрёка,
вскрывая в сущности пороки.
Писал всё больше о любви,
к своей писал он визави.
И об Иванах своевольных –
себе, не вроде, на уме –
приемлемо всё это мне
в пирах под музыку, застольях
в газетной сутолоке дней
под вихрем паводков, дождей.

Они хорошие Поэты:
Озолин, Солнцев и Яхнин.
Усвоили мы их советы,
уроки, не сгибать чтоб спин,
держать чтоб при любой юдоли.
Их часто вспоминал Озолин –
всегда с хорошей стороны.
Отцов убили до войны
в гулажном том Союзе,
ломавшего отцам хребты
под гимн идейной пустоты
с необратимым в сути юзом,
что в пропасть хамства на крови
при клятвенной к вождям любви.

Не всё идёт, увы, как надо,
а с разгильдяйства спроса нет,
как нету летом снегопада.
Но появляется сонет,
его записывай немедля,
пока не округлилась кегля,
пока трамвай не прозвенел.
Вопрос, что в голову засел,
не дал ответа с поясненьем,
о чём нам намекал Поэт,
в Поэзии кто из газет.
Всё объясняя невезеньем,
работой трудною своей
без освоения полей.

Поводолазил я с Коржовым,
на островах с ним побывал,
где в рукавицах стих ежовых,
как будто бы девятый вал
захлёстывал стихийный остров,
судёнышка гниющий остов
нас беспокоил, волновал,
не вписывался он в овал.
Фарватер обмелевший, Боже,
напоминал союзный крах,
увеличивающий в жизни страх.
И ветер северный, похоже,
выветривал мечту из нас,
раз в море отказал компас.

Дождём беременные тучи.
Стихами полнится тетрадь,
не первый, вероятно, случай.
Словам, рифмованным я рад.
Они – поэтова отважность.
Предтеча Пушкина Державин
со мной беседует опять.
Я начинаю понимать,
какой учитель у Поэта:
чиновник и сенатор он
и “предромантик”, убеждён,
нужны талантливым советы,
а бездарь – тот прорвётся сам
как несусветный в жизни хам.